Солдат по кличке Рекс

— Да-а, триста семьдесят восемь операций — это, конечно, не кот наплакал.

— Ничего особенного. Адреналин в сердце, прямой массаж, грелки — проходили на пятом курсе. Экзамен сдал на тройку. Но, как говорится, теория без практики. Хирургами становятся не в институтах, а на войне. Все, что мог, я уже сделал, — закончил он. — Теперь — уход и еще раз уход. Сиделку прислать не могу, у Маши своих дел невпроворот, так что сам берись за гуж. Чем черт не шутит, пока Бог спит, авось и выживет! Только обещай: я буду первым человеком, которому этот зверь подаст лапу.

— Обещаю, — улыбнулся Громов.

Доктор вышел из блиндажа. Потом вернулся и строго сказал:

— И чтобы до завтра ни капли воды. Ни единой! Если что, вызывай.

II

— Ну что ж, надо браться за гуж, — вздохнул Громов. — Для начала… Для начала ты должен привыкнуть к моему голосу — значит, буду думать вслух.

Виктор начал говорить про уход, про собачью живучесть. Одновременно делал загородку в углу блиндажа. Потом принес охапку соломы, бросил на нее старую шинель, взял собаку на руки и осторожно перенес на лежанку.

— Привыкай и к моему запаху, — сказал он. — В этой шинели я так попотел, что нюхать тебе не перенюхать.

Виктор присел, потрогал горячий, сухой нос, потрепал крутую холку. Встал. Закурил.

— Ну, хорошо, сейчас затишье. А что делать, когда начнутся бои? Наступать ведь будем. Да-а, не дело я, видно, затеял.

Громов опять присел на корточки. Пес лежал совсем не по-собачьи: на спине, запрокинув голову и прижав к бокам лапы.

— Договоримся так: встанешь на ноги до наступления — не брошу. Не встанешь — пристрелю.

— Врешь ты все, — устало вздохнула Маша. — Ты же мухи обидеть не можешь, не то что пристрелить собаку.

Виктор прямо-таки остолбенел. Он уже битый час возится с собакой, разговаривает с ней, а Машу, свою дорогую Машеньку, не заметил.

— Ты давно здесь? — виновато спросил он.

— Давно. Принесла грелку, смотрю — тебе не до меня. Села в уголок — и сижу. Дурной ты у меня, Витенька. — Маша поднялась и обняла Виктора. — Такой большой, такой сильный и такой… слабый.

— Как это слабый?! — попытался возразить Виктор, но Маша обнимала его крепче и крепче, сбивая и путая мысли.

— Да так, Витенька, слабый, — шептала Маша. — На ласку ты слабый, на доброе слово, на нежность женскую. Я же чую, сердцем бабьим чую: погладь тебя, приголубь — ты и размяк. Видно, мало ласки перепало в детстве. Мать, что ли, строгая? А подрос — девушек, поди, стеснялся. Все парней по скулам лупил боксом своим, а надо было хоть разок из-за девчонки подраться — и она бы за тобой на край света пошла. Да что там пошла, полетела бы, как я. Обожгла бы крылышки, а полетела.

— Неужели все это видно? — недоверчиво спросил Виктор.

— Что видно?

— Ну… то, что ты говорила. Что я девушек стеснялся и все такое…

— Не-е, — повернулась к нему Маша и привстала на колени. — Ничего не видно, кроме того, что ты… — Маша сделала паузу, — что ты — мужчина. С большой буквы мужчина.

— Как это — с большой буквы?

— Ну, значит, сильный, умный, честный, благородный, в меру красивый… Ну-ну, не хмурься, перебор в красоте, как правило, во вред всему остальному. Но самое главное, ты надежный! Из тебя муж хороший получится. И отец.

— Ты думаешь?

— Я знаю, — как-то сразу погрустнела Маша. — Я бы с радостью вышла за тебя замуж.

— Так в чем же дело? — привстал и Виктор. — Я же предлагал. Не раз предлагал.

— Помню, Витенька. Помню и ценю. Но… я не могу. Не время сейчас. Какая свадьба на войне? И что за семья без детей? Погоди, помолчи. Я знаю, что ты скажешь: уезжай, мол, в тыл, рожай и расти сыновей.

— И дочек, — улыбнулся Виктор. — Я согласен и на дочек.

— Ну, уеду, ну, рожу. А ты по-прежнему будешь чуть ли не каждую ночь ползать за «языком», пока… Я-то знаю, разведчиков всегда бросают в самое пекло, и потери среди них самые большие. Ох, Витенька, сколько я вашего брата вынесла на закорках! А сколько их не донесла… Мало ли сирот сейчас растет, родившихся до войны, так зачем же еще и фронтового образца?

— Странно ты рассуждаешь. Вроде бы все правильно, и в то же время, извини, конечно, не по-людски. Что же, по-твоему, если война, то вся жизнь должна остановиться? — Виктор достал папиросу, нервно закурил. — Если так, то почему на прошлой неделе два батальона затаив дыхание слушали скрипача? Почему минометчик Козин уже три альбома извел на рисунки? А знаешь, что он рисует? Не поверишь — пейзажи.

Вдруг в блиндаже послышались какое-то бульканье, хрип, скулеж и стон. Это собака вдохнула табачный дым — и сразу же забилась, задергалась, начала задыхаться. На бинтах показалась кровь.

— Вот черт! Ну надо же… Ну извини, не знал, — виновато говорил Виктор, торопливо втаптывая папиросу в землю. — Больше не буду. Не веришь? Совсем брошу, ей-богу, давно собирался, а теперь вот возьму и брошу! Я же до войны в рот не брал.

Маша даже не шелохнулась. Укрылась до самого подбородка шинелью, а потом вообще отвернулась к стене: глаза бы, мол, не видели.

Виктор присел на краешек топчана.

— Не злись. Чего ты, в самом деле? Живая же тварь. Жалко.

— А-а! — взвилась Маша. — Сказала бы я тебе, капитан, на солдатском языке, да уши пожалею! Ладно, забавляйся, черт с тобой. Тем более что результат уже есть — бросил курить. А ведь сколько я тебя просила, помнишь, а? У-у, злодей! — неожиданно ласково закончила Маша и поцеловала Виктора.

Громов тут же расцвел и доверчиво попросил:

— Марусь, дай женский совет…

— Это еще что такое? Что за новости?! — Маша шутливо потрепала его за ухо.

— Да я о нем, о волкодаве этом. Кличку бы его узнать.

— А что, разве при нем не оказалось удостоверения личности? — съязвила Маша. — Проще простого: называй подряд все собачьи имена, пока не отзовется.

— Прекрасная мысль! Хотя черт его знает, какие клички дают фрицы. Знаешь что, давай окрестим его заново.

— Давай. Назови его Гансом, — опять съязвила Маша.

Она сама не понимала, что с ней, но вся эта затея была ей не по душе. «Впрочем, пусть побалуется, — думала она. — Я-то знаю, что пес не жилец. Через день-другой сдохнет, и все кончится само собой… Вот только блиндаж надо будет как следует проветрить, — озабоченно подумала Маша, — а то псиной так и разит».

— Нет, Гансом нельзя, — не заметил иронии Виктор. — Это же человеческое имя. Надо придумать что-нибудь собачье, известное у нас. Скажем, Трезор. Нет, не то. Бобик или Шарик — нет, не для такого зверя. Кличка должна быть короткой и звучной, как… выстрел. Том? Нет. Барс? Ближе, но не то. Рекс? Погоди-погоди. Рекс — это звучит. Р-рекс! Точно, Р-рекс! Решено, быть тебе, собака, Рексом! Давай, Рекс, лапу, будем знакомиться.

— А я буду звать его Гансом, — мрачно заметила Маша.

Громов легонько потрепал лапу. У Рекса дрогнули губы, пасть медленно раскрылась и слабо щелкнули зубы.

— Да-а, брат, трудно нам будет, — вздохнул Виктор. — Изведем друг друга, измотаем. Характерец у тебя — не дай бог. Однолюб, видно. Бобыль. Силой тебя не сломать. Ласки не понимаешь. Значит, надо влезть в твою шкуру. Попробую, Рекс, обязательно попробую понять, чего хотел бы на твоем месте. Сейчас, наверное, душу готов заложить за глоток воды?

— Нельзя! — строго сказала Маша. — Ни в коем случае! Послеоперационный период, понимать надо! Лучше достань молока. Молоко для собаки — лучшее лекарство. Но только с завтрашнего дня.

Утром было не до молока. Пленный сообщил настолько важные сведения, что они могли повлиять на планы командования. В таких случаях разведчиков посылают за контрольным «языком». На этот раз группу возглавил Громов. Когда он проверил готовность разведчиков, дал час на отдых и отправился в свой блиндаж, ему встретился доктор Васильев.

— Ну как мой пациент?

— Какой еще пациент?

— Вот те раз! Заставил сделать, можно сказать, уникальную операцию, а теперь…

— Елки-палки! — хлопнул себя по лбу Громов. — Совсем забыл! Пошли быстрее. Хотя нет, ты иди, а я заскочу на кухню: каши захвачу, супу какого-нибудь. А ты с пустыми руками? Эх, медицина! Давай-ка перебежками за снадобьями — и ко мне!

Назад Громов бежал с двумя полными котелками. Скатился в блиндаж. Перевел дух и подошел к загородке, у которой уже стоял врач.

— Ну как он? — спросил Виктор.

— Смотри сам.

Рекс лежал на боку, вцепившись в жерди загородки. Гипс на лапах надкусан. Бинты сорваны. На кровоточащих ранах — тучи мух.

— Ну и фрукт! — покачал головой доктор. — Знаешь, Виктор, я, пожалуй, уйду. Случай клинически ясный: больной поправляться не хочет. Ну и пес с ним, с этим псом! Вынеси его на воздух, и пусть околевает. А можно и укольчик…

Громов стоял в стороне и методично тюкал кулаком по стенке блиндажа. До собаки ли сейчас! До опытов ли с рефлексами! Через час он будет на «той стороне» и, как знать, не окажется ли он сам в таком же положении, что и Рекс?

— Знаешь что, — сказал он врачу, — чтобы совесть была чиста, давай все сделаем по-человечески. Я сегодня ухожу. К утру должен вернуться. Если… задержусь, решай сам, какой ему делать укол.

Доктор внимательно посмотрел на Виктора. Вздохнул. Стиснул его плечо. Раскрыл сумку и сказал:

— Свяжи на время ему морду.

Громов сжал пасть и обмотал ее широким бинтом. Рекс зло поскуливал, щурил побелевшие глаза, но на большее сил у него не хватало.

Доктор промыл раны, засыпал их стрептоцидом, обмазал края карболкой и припорошил серой.

— На серу мухи не сядут, — пояснил он. — Как только края подсохнут, начнешь делать свинцовые примочки. Научись, кстати, пользоваться шприцем. Пусть, как говорят медики, целебная боль исходит от тебя.

Виктор взял шприц, неловко ткнул в бедро. Рекс дернулся — и игла сломалась. Доктор молча заменил иглу, наполнил шприц и протянул Виктору. Снова взмах. Взвизг! Но укол удался.

— Теперь неплохо бы ему поесть, — заметил доктор.

— А пить можно?

— Можно.

Виктор поставил за загородку котелки с водой и кашей, откинулся на топчан и закурил. Но тут же спохватился и погасил окурок.

— Ты чего? — удивился доктор.

— Дыма не любит, — виновато улыбнулся Громов. — А зовут его, между прочим, Рексом.

— Сам придумал?

— А что, плохо?

— Сойдет. Утром заходи: выдам шприц и лекарства.

Громов кивнул и протянул руку:

— Спасибо, Коля. Пока…

— До завтра, — дрогнувшим голосом сказал доктор и быстро вышел.

Странным было это лето — лето сорок третьего года. Не было солдата и командира, который бы не чувствовал, что вот-вот грянет большое наступление. А готовились к обороне: рыли траншеи, укрепляли блиндажи, копали противотанковые рвы, ставили мины. Перестрелки, правда, случались, но это были бои местного значения.

Зато у разведчиков работы — хоть отбавляй. Иногда на ничейной земле сталкивались наши и немецкие группы. Тогда завязывался бой. Даже не бой, а страшная драка, когда старались не шуметь и не стрелять, а бились молча — прикладами, ножами, саперными лопатками и зажатыми в кулак гранатами.

Как раз в такую драку ввязалась группа Громова. Четверо разведчиков, постепенно отступая, отвлекали немцев, а Громов и Седых схоронились в воронке. Переждали. Выбрались наружу и скользнули под проволочное заграждение.

У первого же блиндажа пришлось залечь: совсем близко маячил часовой, за ним — другой, третий. Как ни коротка летняя ночь, а своего все же дождались. Какой-то офицер вышел проветриться. Тут-то и встретил его Громов правой в челюсть.

Пленный оказался танкистом. Долго отмалчивался, а потом заявил, что дни русских сочтены, так как фюрер прислал такие танки, которые не взять ни одной пушке. «Тигры» быстро сомнут русскую оборону и снова выйдут к Волге. Пришлось выяснять, что же это за «тигры», какая у них броня, какое вооружение, какая проходимость.

К вечеру допрос закончился, и Громов отправился в свой блиндаж. Он повалился на топчан и совсем уж было заснул, как вдруг услышал слабое поскуливание. Встал, заглянул за загородку. Шинель — в самом углу, скомкана и местами покусана, Рекс разворошил солому и лежал на голой земле. Гипс цел. Бинты на месте. Крови не видно. Но котелки с водой и кашей не тронуты.

— Да пропади ты пропадом, проклятая псина! — выругался Громов и мгновенно уснул.

Снился старый, хорошо знакомый сон. Во время артобстрела Громов попал в дымящуюся воронку. Он хорошо знает, что скоро в эту воронку попадет снаряд. Надо быстрее выбираться. Но кто-то крепко держит его за руку. В конце концов он вырывается и выскакивает из воронки. Так было каждую ночь. Но сейчас руку держали так цепко, что у Громова зашевелились волосы: ведь он уже слышал вой того самого снаряда, который летел в его воронку.

Громов рванулся из последних сил. Раздался какой-то треск — и он проснулся. Сел. Вытер со лба холодный пот. Огляделся. Блиндаж, топчан, коптилка… А где же рукав рубашки? Между жердями загородки торчит голова Рекса. Глаза налиты желтым огнем, а в зубах — рукав рубашки.

— Да-а, кажется, одной ногой я был на том свете, — мрачно усмехнулся он. — Дотянись пес до горла — был бы мне капут.

Виктора даже передернуло от этой мысли.

— Так же ты, зараза, платишь за добро! — разозлился Громов. — Полудохлый, шевельнуться не можешь, а на врага бросаешься. Конечно, врага. Враг я тебе был, врагом и останусь. А потому…

Громов достал пистолет. Перезарядил. Снял с предохранителя.

Рекс услышал щелчок. Зарычал. Попытался встать, но вывихнутые лапы сразу же подломились. Тогда он поднял оскаленную морду и так свирепо залаял, что Громов опустил пистолет.

— Хочешь умереть в бою? Черта с два! Я тебя выволоку наружу и пришибу дубиной, как паршивого бешеного пса.

Рекс замолчал и не мигая уставился Громову в глаза. Тот поставил пистолет на предохранитель. И снова Рекс зашелся в лае.

— Эге, да у тебя на этот звук рефлекс! — удивился Виктор.

Сколько он ни щелкал предохранителем, каждый раз собака от ярости чуть не вылезала из собственной шкуры.

— Хорошо, Рекс! Молодец! Казнь временно отменяется, — улыбнулся Виктор. — Сейчас ты доказал, что сил и талантов в тебе — чертова прорва. Так что я не ошибся. Значит, терпение и еще раз терпение.