Хэнсон помолчал, а потом продолжил:

— Но поскольку мы живем в этом сумасшедшем мире, в мире искусственных запретов, с незнакомыми дамами так не поступают. Попробуй только, и тебя отправят в психушку. Поэтому я ничего такого не сделал. Я только выдавил из себя вежливое: «Рад познакомиться с вами, мисс Дейли» или что-то в этом роде. Но потом, когда вы пошли вверх по лестнице, а я смотрел вам вслед и с каждым вашим шагом, удалявшим вас от меня, хотел вас все больше и больше, я сказал Фрэнчи: «Боже правый! Вот это мой тип девушек! Если только я когда-нибудь наложу на нее свою большую шведскую руку, то оставлю ее босоногой и беременной. И мне кажется, ей это понравится!»

Голос Мери был едва слышен, когда она спросила:

— Но если у вас возникли тогда такие чувства, почему вы не продолжили наше знакомство? Почему вы не потратили эту злосчастную монетку?

— Я хотел, — просто сказал Хэнсон. — Но всегда происходит что-то непредвиденное, и тогда нам приходится дежурить в две смены. А пять вечеров в неделю после дежурства мне приходится ходить в адвокатскую школу, и я так и не выбрал времени. Каждый вечер я говорил себе, что должен позвонить этой девушке. Но так и не позвонил.

— А теперь? — еле слышно спросила Мери.

— Ну, теперь, когда мы снова с вами встретились, я подумал, что, может быть, у нас что-нибудь получится.

Выбор слов был не самым удачным.

— Понятно, — холодно сказала Мери. — Теперь, когда я совсем сломлена и вы видели меня раздетой и знаете, что я могу вам предложить, и вам не нужно беспокоиться о правилах приличия, вы хотите наверстать упущенное и без предварительных ухаживаний взять быка за рога.

— Можете считать и так, — согласился Хэнсон.

Он сунул руку в карман брюк, вытащил мелочь и положил десятицентовик на ночной столик.

— Поэтому почему бы нам не поступить следующим образом? Я буду вынужден видеться и говорить с вами, вероятно, еще дюжину раз, пока мы не закроем это дело. Но поскольку я не сделал звонка, который должен был бы сделать, то когда вы захотите встретиться со мной в неофициальной обстановке, опустите эту монетку в автомат и позвоните мне.

Мери со злостью сбросила рукой монетку с ночного столика:

— Не дождетесь! А теперь уносите отсюда свое грязное мужское "я" и выметайтесь отсюда сами!

— Как скажете, Мери, — согласился Хэнсон.

Он прошел к двери, но развернулся в дверном проеме:

— Ах да! Чуть не забыл! Отец Ксавье шлет вам привет. И он просил меня передать, что он знает, что во всем этом нет вашей вины и что он и Бог любят вас. И еще: завтра утром он придет проведать вас.

— Отец Ксавье? — удивилась Мери. — Из Святой Агнессы?

Хэнсон напялил на голову шляпу:

— А почему вы так удивляетесь? Он ведь ваш приходской священник, не гак ли?

— Да, но…

— И к тому же очень приятный парень. Наш департамент вот уж несколько лет сотрудничает с ним. Как только какая-нибудь заблудшая овца начинает отбиваться от стада, он сразу звонит нам. А когда она уж совсем заблудится, то мы ему звоним. Я знаю его с тех пор, как пришел служить в полицию. Но сегодня вечером мы с отцом Ксавье встретились в первый раз по делу, которое можно назвать не имеющим отношения к полицейскому департаменту.

Мери продолжала недоумевать.

— Не понимаю. Какое у вас может быть личное дело к отцу Ксавье? Что у вас с ним общего?

— Вы, — ухмыльнулся Хэнсон.

— Я?

— Точно.

— Что вы имеете в виду?

Хэнсон сдвинул шляпу на затылок и закурил сигару вместо обычной сигареты:

— Ну, да я вам расскажу. Все дело в том, мисс Дейли, что вчера ночью, когда под воздействием лекарств вы отбросили все запреты, вы подчеркнули, что для того, чтобы узнать вас получше, мне нужно было только купить лицензию на брак и что вы не стали бы настаивать на священнике. Я верно вас понял?

— Д-д-да, — призналась Мери.

— Что означает, — продолжал Хэнсон, — конечно же, что вы, будучи примерной католичкой, хотели бы вступить в брак в своей церкви и что без церковного обряда вы не почувствуете себя замужней. Принимая во внимание то, что вы можете предложить мужчине, я счел это очень даже подходящим. Поэтому после сегодняшней нашей с вами встречи днем, убедившись в своих чувствах к вам, сразу же после окончания дежурства я поехал к Святой Агнессе и обсудил ситуацию с отцом Ксавье. И мы оба пришли к решению, что к тому времени, как вы сможете снова смотреть на мужчин без ужаса, он успеет меня подготовить к тому, чтобы стать прихожанином вашей церкви. Вот таким-то образом мы все получаем то, что хотим. Я получаю вас. Вы выходите замуж в своей церкви. Отец Ксавье получает полудурка-католика вместо полудурка-лютеранина и конечно же детей, которые могут получиться от этого брака. — Хэнсон внимательно посмотрел на горящий кончик своей сигары. — Отец Ксавье счел это не такой уж плохой сделкой. Во всяком случае, он дал мне эту сигару, когда я уходил, и она до сих пор не взорвалась.

Мери отодвинулась от подушки и села, чинно сложив руки на коленях:

— Вы хотите сказать, что после того, что со мной произошло вчера, вы все равно хотите жениться на мне и даже согласны сменить церковь?

Хэнсон подошел к краю постели:

— Давайте сначала поставим на этом точку. Что же произошло вчера? Вы из лучших побуждений попали в ситуацию, которая вышла из-под вашего контроля, и в течение двух часов были вынуждены испытывать серию побоев и издевательств, каких ни одной женщине не пожелаешь. Однако, несмотря на то, что все произошло против вашего желания, не исключено, что вы, по крайней мере частично, тоже во всем этом участвовали и даже, может быть, почувствовали вкус к тому, как оно бывает, когда вас любит мужчина, потому что известно, что наши тела реагируют в определенной ситуации помимо нашей воли. — Хэнсон откинул со лба выбившуюся прядь волос. — Я не знаю. И никогда об этом не спрошу. Однако из медицинского заключения мне известно, что, несмотря на сексуальные домогательства, которым вы подверглись, вам не было нанесено никаких особых физических повреждений и, как вы можете предполагать, любая возможность вашей нежелательной беременности исключается. И как ни неприятны для нас обоих воспоминания о случившемся, мы с вами изменить ничего не можем. Это произошло. Теперь все уже позади. И как только этот случай, вне зависимости от его расследования, попадет на полку с «закрытыми» делами, ни вы, ни я не будем больше вспоминать о нем.

Хэнсон взял тонкую руку Мери, и ее ладонь утонула в его ладони.

— Послушайте, Мери. Почти каждому приходится жить с чем-то неприятным. Ничего. Мы будем жить с этим. И если мы действительно питаем друг к другу те чувства, о которых мы думаем, то у нас с вами будет столько всего, что со временем мы забудем о том, что случилось.

— Как скажете, Элайджа. — Мери в первый раз назвала его по имени.

— А что касается церкви, — продолжал Хэнсон, — поступим следующим образом. Пусть пока отец Ксавье проинструктирует меня. Насколько я понимаю, это часть его работы. Я никогда не был слишком религиозным, но в Бога я верю. А если Бог существует, если Он способен создать всю красоту, что есть в нашем мире, включая и женщину, такую, как вы, то, как мне кажется, вряд ли Он обратит внимание на то, по какому обряду мы повенчаемся. Лично мне кажется, что Ему совершенно все равно, мормон ли ты, или нетерпимый баптист, или лютеранин, или иудей, православный, или мусульманин, если стараешься быть хорошим человеком. Верно?

— Верно, — подтвердила Мери.

Хэнсон нежно сжал ее руку. Так же нежно он наклонился и коснулся ее губ своими.

— Пока.

Потом в сопровождении облака душистого дыма сигары он развернулся, вышел из палаты и направился по больничному коридору к лифтам, расположенным позади стола дежурной медсестры.

***

Случались ночи, когда мисс Гленмор считала, что весь мир сошел с ума. Ни полицейские, ни пациенты, вовлеченные в криминальные дела, не добавляли дежурной медсестре душевного покоя.

Мистер Роджерс из 902-й тому наглядный пример. Не успела она отделаться от его восхищенных родственников и устроить его на ночь, как снова явился лейтенант Хэнсон. И когда в 902-й включился свет, она испытала недоумение, что могло понадобится больному?

Почесать спину? Стакан воды? Судно? Таблетку снотворного? Нет, Мистеру Роджерсу нужно было узнать, когда доктор разрешит ему принести сюда портативную пишущую машинку.

А между тем не будет ли она любезна обеспечить его блокнотом и несколькими карандашами?

Мисс Гленмор прожигала взглядом дырку в спине лейтенанта Хэнсона, когда тот проходил мимо ее рабочего места. Теперь, когда он переговорил с этой молодой женщиной из 918-й, хотя на этот раз и ограничился пятнадцатью минутами, у нее наверняка началась истерика. Ей непременно нужно дать успокаивающее. Предписания в случае мисс Дейли были абсолютно ясными. После выскабливания ей полагалось лежать как можно спокойнее и неподвижнее.

Поскольку никакой другой сестры на этаже в данный момент не было, мисс Гленмор встала из-за стола и зашелестела по коридору своим туго накрахмаленным белым халатом. Потом открыла дверь 918-й палаты, вошла и испытала такой шок, какого за всю свою медицинскую карьеру не испытывала.

Мисс Дейли не только не было в постели, она стояла на полу на коленях Но не в молитве. Ее коротенькая больничная рубашка совершенно не прикрывала ее выставленной голой и чрезвычайно соблазнительной попки, а вытянутая рука, шарящая по полу под металлическим ночным столиком, свидетельствовала о том, что пациентка отчаянно ищет какой-то предмет.

Мисс Гленмор осмотрела поверхность металлического ночного столика. Там было все, что должно было быть: стакан воды, соломинка для питья, пластиковая бутылочка с лосьоном для массажа, упаковка бумажных носовых платков, пепельница, пачка сигарет, оставленных по настоянию мисс Дейли. Но из предосторожности мисс Гленмор не оставила ей ни спичек, ни зажигалки.

Мисс Гленмор дала знать о своем появлении, громко хлопнув в ладоши:

— А теперь назад в постель, мисс Дейли. Чем вы тут занимаетесь, скажите на милость?

Обнаружив предмет своих поисков, пациентка приняла несколько более скромную позу на корточках и блаженно ей улыбнулась:

— Все в порядке, мисс Гленмор. Я ее нашла.

— Нашла что? — требовательно спросила медсестра.

Пациентка, казалось, удивилась тому, что та не поняла очевидного.

— Ну, десятую часть доллара, мисс Гленмор. Одну маленькую замечательную монетку.

Глава 21

Лу не пила столько виски вот уже несколько лет. Она знала, что должна почувствовать слабое внутреннее тепло, но чувствовала лишь растущее сожаление о том, что ввязалась в это дело.

За прошедшие месяцы, после того как Фрэнчи переехал к своей невестке, она часами мечтала о том, как здорово было бы восстановить прежнюю связь с ним. Теперь же, проведя день и вечер в его обществе, она и припомнить не могла, чтобы когда-либо так сильно скучала.

Фрэнчи Ла Тур всегда будет отличным парнем в ее книге. Он всегда останется единственным мужчиной во всем мире, который сделал что-то для нее, не ожидая ничего взамен.

Однако она пришла к выводу, что есть чертовская разница между четырнадцатилетней дочкой угольщика, имевшей амурную интрижку с живым, привлекательным балаганным зазывалой, и пятидесятипятилетней женщиной и шестидесятичетырехлетним мужчиной, делающими попытку восстановить хоть искру былой романтики, которая давно погасла. Они с Фрэнчи — просто два человека, которые однажды провели вместе неделю.

Даже косноязычные Греко и Рейли были лучшими собеседниками. Если только старик еще раз скажет ей о том давнем параде на День поминовения, когда дед Фрэнчи скакал на белом коне по Мичиган-бульвару, и примется сравнивать его с тем парадом, который он видел позавчера, она не знает, что сделает.

Лу окинула старика критическим взглядом, когда тот в который раз наполнял их стаканы виски. Фрэнчи до сих пор не потерял привлекательности. Лу не хватало так хорошо ей запомнившихся резонирующих тонов в его голосе, но даже его хриплый шепот имел определенное очарование. Сегодня утром, когда она вытащила Гарольда из постели и соответственно из лона семейства и настояла на подписании освобождения Ла Тура под залог, где-то на задворках ее сознания возникла смутная мысль, что теперь, когда она уже не едет в Рим, они с Фрэнчи могли бы начать с того места, на котором когда-то остановились.

Но от того человека, которого она помнила, ничего не осталось. Несмотря на то что она когда-то была шлюхой и содержательницей публичного дома, с того времени, как она отдалась Фрэнчи в Хэррине, она настолько переросла его, что теперь они играют в разных лигах. Если подходить здраво к этому вопросу, Фрэнчи не был молод даже в душе. Прежний красавец бродяга жил одним прошлым, которое существовало как бы само по себе.

«Вы так. Подходите ближе! Окружайте платформу. А теперь я вам скажу, что собираюсь сделать…»

Однако Фрэнчи так ничего и не сделал, по крайней мере ничего важного. Высшим достижением его жизни стала платформа ярмарочного зазывалы. Это да еще косвенное участие в жизни покойного сына. Старик говорил о возвращении к прежней работе. Он говорил о том, что снимет номер в каком-нибудь артистическом отельчике, где будет жить среди себе подобных. Но все это — одни разговоры. В действительности же он был совершенно доволен своей очень правильной и явно обожающей его невесткой. Они были созданы друг для друга.

Оба жили в розовом воображаемом мире прошлого.

Лу сняла крошку табака с верхней губы. Проводя свой анализ дальше, несмотря на то, что ее выводы никогда не достигнут зала суда, и учитывая, как замечательно старик провел свою молодость, по крайней мере в одном отношении, она решила, что знает причину того, почему Фрэнчи был так скор на спуск курка, когда ворвался в спальню, где тот самый юнец был в разгаре интимного сношения с мисс Дейли. Он разозлился и пришел в ярость. Он защищал святость всего женского рода. Но первой его реакцией была зависть. Или, возможно, «ревность» — вот более подходящее слово. Он просто старый человек, оплакивающий свое прошлое, завидующий Фрэнки Бороде из-за того, что юнец обладает сексуальной активностью и получает удовольствие от отношений, которые у него самого давно перешли в разряд воспоминаний.

Лу почувствовала облегчение, когда Ла Тур наконец взглянул на свои часы, подарок невестки, о чем он сообщил не меньше дюжины раз, и заметил, что уже перевалило за полночь и ему лучше пойти к себе, поскольку Мей всегда настаивала на том, чтобы он спал не меньше восьми часов.

Лу прошла с ним к двери.

— Да, Фрэнчи, это была я. Но не сомневайся, все было просто замечательно.

И пока они стояли в дверном проеме, на какое-то короткое мгновение сквозь года и выпитый бурбон она увидела мужчину, которого знала прежде.

— Так это была ты, Лу? — хрипло прошептал Фрэнчи. — А я все время смотрел на тебя и спрашивал себя: «Откуда я ее знаю? Почему ее лицо мне кажется знакомым?» А это, оказывается, ты. Ты была все это время рядом.

Он не хвастал тем, что когда-то сделал. Он просто вспоминал приятные моменты, которые задели и ее и его жизни.

— Ты помнишь ту ночь, когда я выиграл во всех аттракционах на ярмарке? А то утро, когда я провожал тебя домой? И после того, как я поцеловал тебя на прощанье, ты вошла в дом своего отца и выложила перед ним все эти глупые куклы, одеяла, ветчину и большие корзины с продуктами?

В порыве Лу коснулась его щек ладонями и поцеловала его:

— Помню и никогда этого не забуду. Никогда, Фрэнчи. А теперь будь поосторожней на ступеньках!

— Буду, — пообещал Фрэнчи.

Лу стояла в дверях и смотрела, как он поднимается по лестнице и входит в квартиру своей невестки. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней.

Большая гостиная пахла на удивление знакомо, как когда-то в былые дни — табачным дымом и виски. Добавился только запах лет. Жизнь бывает так жестока к людям! Было почти невозможно представить, что день и вечер, которые только что миновали, она провела совершенно по-иному.

Она закрыла замок на два поворота, подняла окна и закрепила их на защелках, чтобы проветрить комнату, пока будет готовиться ко сну. Потом, пройдя в спальню, она разделась и долго стояла, рассматривая свое обнаженное тело в одном из зеркал на стене в полный рост.

Ей было четырнадцать, когда она встретила Фрэнчи. Из-за того, что она рано повзрослела, а никакого другого способа развлечений в те времена не было, она уже два года развлекалась с мальчиками. Она приехала в Чикаго в том же году и стала владелицей заведения, когда ей было семнадцать или восемнадцать лет.

Это было либо в двадцать седьмом году, либо в двадцать восьмом. До этого и после она обслужила множество мужчин.

Несколько раз она безуспешно пыталась подсчитать сколько.

Число доходило до тысячи, но она так и не могла вычислить точную цифру. Когда девушка работает на Стокаде, или в «Кленовом листе», или в другом каком «веселом» месте, обслуживая от двадцати до тридцати мужчин за смену, простая арифметика становится слишком сложной. Особенно когда два-три раза в неделю сверху отдаются приказы увеличить количество клиентов, поскольку в город вошла та или иная войсковая часть и каждый жеребец хотел по возвращении домой похвастать, сколько девушек он завалил в Чикаго. Если она верно помнит, то в свои лучшие ночи, работая по восемь часов в смену, даже с получасовым перерывом на кофе, она успевала обслужить до шестидесяти четырех мужчин.

Лу взяла в руки свои груди, потом погладила тело. Из дали годов такие вещи кажутся просто немыслимыми. Еще более немыслимыми, чем старинные поговорки о том, что все шлюхи фригидны, или чокнутые, или имеют золотые сердца. Некоторые ей нравились. Некоторые нет. Но она за это получала деньги. Это был ее бизнес. Теперь, спустя годы, когда ей уже пятьдесят пять, у нее сохранилась довольно неплохая фигура.

По правде говоря, фигура у нее гораздо лучше, чем у большинства старых дев, которые ни разу не знали мужчину.

Она надела шелковую ночную сорочку и набросила поверх шелковый пеньюар. Возможно, ей стоит написать книгу и попросить мистера Роджерса протолкнуть ее в печать. Она отыскала пару шлепанцев и сунула в них ноги. И не потому, что ей нужны деньги. Теперь, когда Пьетро наверняка узнал все о порочном прошлом своей приемной матери и больше никогда не пригласит ее в Рим проведать его с женой и внуками, стыдно тратить такую популярность попусту.

Если она когда-нибудь и напишет книгу, то ее можно будет назвать «Жизнь и любовь Лу Чандлер, или Как разбогатеть, лежа на спине». Определенно она станет бестселлером. Лу знала множество выдающихся бизнесменов и профессионалов в Чикаго, несколько из которых уехали даже в Вашингтон, которые будут счастливы скупить ее первое издание на корню.

Лу поняла, что она слишком пьяна, чтобы думать о подобных вещах. Некоторые люди наделены способностями от рождения. Они могут рисовать картины, играть на пианино или строить жилые комплексы. Другие рождаются с иными талантами. И если вы стремитесь к приятной жизни, нужно пользоваться тем, что вам дано.

По ее мнению, сексу придается излишнее значение. А ведь это совершенно нормальное желание, впервые возникшее после того, как Адам познал Еву. И оно вовсе не основывается, как утверждают некоторые досужие тупицы, на грязных картинках и эротических фильмах. Чтобы возникло желание, нужна только близость. Когда девочка и мальчик или мужчина и женщина вместе, то в благоприятных обстоятельствах, если, конечно, мальчик или мужчина надлежащим образом экипирован, они хотят только одного.

Луи считала, что в ее время с этим делом обстояло гораздо лучше. Если бы существовало подходящее заведение, где о четверых подростках, которые изнасиловали мисс Дейли, могли бы позаботиться за умеренную плату, можно поспорить, подобного бы никогда не произошло.

И, вопреки общему мнению, большинство девушек, работающих в таких местах, по крайней мере в домах, где ей приходилось работать, мало беспокоятся о том, чем они занимаются. Большинство из них — это девушки, такие, как она, с ферм или из маленьких провинциальных городишек либо молодые вдовы, которые вышли на улицу добровольно. Девушки, которые хотели от жизни немного больше, чем они могли заработать, служа продавщицами в универмагах, или секретаршами в учреждениях, или обслуживая столики, или работая лифтершами.

Она знала очень многих девушек, работавших с ней, которые очень удачно вышли замуж. Лу прошла в кухню, налила молока в кастрюльку и поставила ее на плиту подогреваться. К тому же эта профессия дает определенные преимущества. Достопочтенного судью Гарольда Тайлера Грина чуть было паралич не разбил, когда он услышал ее голос по телефону.

Она не видела его и не разговаривала с ним почти тридцать лет, но он тотчас же узнал ее по голосу.

— Привет, Гарольд. Это Лу.