Менделл немного поколебался, прежде чем ответить. Но Розмари, безусловно, поймет. Она ведь не просто соседка. Она знала, на что способно больное воображение.

— Потому что ненормальный, каким я был, вообразил себе, что Галь его обманывает, — тихо промолвил Барни. — Я представил, что захватил ее в кровати с другим парнем, что нанес ужасные удары им обоим… Но это было лишь воображение, понимаешь? Галь разъяснила мне это именно тогда, когда я ночью махал руками. Она мне сказала, что никого постороннего нет, что это лишь попугай, его-то я и услышал. И когда я проснулся на следующий день и узнал, что ночью свернул шею попугаю, я понял, что настало время принять решение. Тогда я посоветовался с Галь, с ее отцом и с одним специалистом по заболеваниям мозга, хорошо известным мистеру Эбблингу, который и рекомендовал мне его. И мы все вчетвером решили, что мне нужно лечение.

— Как зовут психиатра?

— Орин Гаррис.

— А ты помнишь какие-нибудь фамилии врачей в больнице?

Менделл назвал, и Розмари их записала. После этого Барни спросил ее, который час.

— Половина пятого. — Она положила свои записи в карман. — Я закончила работу в одиннадцать и уже пять часов стучусь во все двери.

— Как это они пустили тебя ко мне?

— С фамилией Дойл? — рассмеялась Розмари. — С дядей-инспектором, тремя кузинами и двумя братьями в полиции? — Она продолжала смеяться, прикрыв рот рукавом халата. — Я заставила их пошевелиться.

— Ты — прелесть, Розмари! — Менделл сжал ее маленькую руку, просунутую сквозь решетку.

Кончиками пальцев она погладила его по лицу — сперва шрам под глазом, потом поломанный нос, потом губы…

— Ты тоже хороший, Барни… — Она прижала его руку к своей груди. — Мне наплевать на то, что говорят Пат и Джон, мне наплевать на то, что думает Джой Мерсер! Ты хороший и симпатичный парень, вот и все! Но ты и самый глупый парень в Чикаго!

Когда она ушла, дежурный открыл дверь и сунул Барни сумку. В ней оказались белье, носки, чистая рубашка и один из его дорогих костюмов, которые он оставил висеть в квартире матери за Саут-Сайд.

— Одевайтесь, — приказал дежурный. — Они хотят вас видеть.

Переодеваясь, Менделл размышлял, почему Розмари, такая красивая и элегантная, стала медсестрой, вместо того чтобы выйти замуж.

Лицо инспектора Карлтона было таким же ледяным, как и его ягодицы. За исключением министра юстиции Соединенных Штатов Америки, Менделл не знал никого из присутствующих в кабинете. Один из них, с тихим голосом и волосами цвета пламени, казалось, председательствовал.

— Садитесь, Менделл, — указал он на стул.

Барни сел. Вид у всех был усталый. Инспектор Карлтон и министр выглядели рассерженными. Некоторое время никто не шевелился, потом человек с седыми волосами и носом, похожим на ключ, отложил сигару, которую курил, и встал перед Менделлом.

— Как вы считаете, Менделл, виновны вы или нет?

— Что это, трибунал? — спросил Менделл. — Вы будете судить меня в пять часов?

— Скажем, это предварительное следствие, Барни, — произнес человек с рыжими волосами. — И не беспокойтесь о ваших правах — они будут надежно защищены.

— Кто вы такой?

— Меня зовут Куртис.

— Это вы звонили мне в отель и предупредили, что позвоните еще?

— Да.

Со сложенными за спиной руками судья апелляционного суда Хирам Клейн раскачивался на ногах.

— Послушайте меня немного, Менделл. Если бы это был уголовный суд и я был судья, что бы вы ответили — убили вы или нет Вирджинию Марвин?

Дежурный предложил Менделлу, чтобы он взял с собой шляпу и плащ, и теперь Барни сидел со сложенным плащом на коленях. Он взглянул на красный цветок в петлице, потом посмотрел на человека с седыми волосами.

— Сколько раз я должен повторять одно и то же, мистер? Я не знаю.

— А как насчет того человека, который, кажется, ждал вас, когда вы вернулись вечером в отель?

— Что вы хотите этим сказать?

— Кто-то действительно был?

— Да, — кивнул Менделл. — Он оглушил меня из-за шестисот долларов. Я об этом не заявил, так как не хотел, чтобы репортеры появились в отеле раньше моей жены или прежде, чем я узнаю, где моя жена.

— Ваша жена — дочь судьи Эбблинга?

— Да, мистер.

Человек с седыми волосами вернулся к столу за сигарой, и Менделя проводил его взглядом.

— Итак? — спросил Куртис.

Судья Клейн закурил.

— Я считаю, — заявил он между двумя затяжками, — можно верить, что Менделл говорит правду. А как вы думаете, Джой?

— Возможно, — с сомнением проговорил тот, — но из-за шума, который подняли вокруг этого дела, у нас нет выбора. — Он повернулся к Карлтону. — У вас есть показания работавшего днем бармена, из бара Джонни?

— То же самое, что было с самого начала, — с горечью ответил Карлтон. — Рой и я терзали его всю ночь и все с тем же успехом. Он твердо придерживается своих показаний. Он утверждает, что Менделл вернулся в бар около двух часов, самое позднее — в половине третьего, и что он не слезал со своего табурета даже для того, чтобы пройти в туалет. Барни сидел там до тех пор, пока около пяти часов бармен не отказался наливать ему виски.

— Это то, что дает Менделлу алиби на полтора часа до четырех часов и приблизительно на такое же время после четырех.

— В данный момент, да, — ответил Карлтон. Но тем не менее, я готов поклясться, что Менделл был с этой мышкой и что он убил ее.

Министр подергал себя за свисающие кончики усов.

— Это проблема, господа. — Он посмотрел на Куртиса. — Мне кажется, что нужно сдаться. Правда газеты тут же обрушатся на нас, если обнаружат, что мы отпустили под залог человека, обвиняемого в убийстве.

За этими словами последовало молчание. Менделл оставался очень спокойным. Ему хотелось знать, что все это означает. По его мнению, здесь находилось слишком много людей, и притом довольно значительных. Он внезапно почувствовал себя совсем маленьким и невзрачным, будто выступал с боксером не своего веса. Потом он что-то вспомнил и засмеялся.

— Что вас рассмешило? — спросил инспектор Карлтон.

— Вы считаете меня ненормальным, да? Но если бы у меня были те бумаги, которые отобрал лейтенант Рой при моем аресте, я смог бы доказать вам то, во что пока никто из вас не в состоянии поверить.

— Что же это?

— Доказательство того, что я в полном рассудке, — ответил Менделл. — Прежде чем выпустить меня из больницы, мне выдали документ, который удостоверяет это.

Глава 5

Куртис вышел первым и проводил Барни к серому «форду». Они сели в автомобиль, и Куртис нажал на стартер. В это раннее утро город казался молчаливым и серым. Машин на улицах было мало и большинство из них — фургоны, подбирающие мусор, сваленный вдоль тротуаров, и содержимое зеленых ящиков с надписью «Помогите чистоте города».

— Кто заплатил за то, чтобы меня выпустили? Мистер Эбблинг? — спросил Менделл.

— Нет.

Менделл теребил узел своего галстука. Он был рад, что Розмари привезла ему чистое белье и костюм. Вне сомнений, Галь уже приехала и ждет его в отеле. Менделл надеялся, что разговор с Куртисом продлится не слишком долго. Куртис поехал на север, по направлению Медисон-стрит, потом свернул назад к реке. Наступившее молчание угнетало Менделла, и он попытался завязать разговор.

— Очень любезно с вашей стороны вызволить меня оттуда.

— Может быть, у меня был определенный интерес, — улыбнулся кончиками губ Куртис.

Менделлу очень хотелось бы знать, что означает этот «интерес», и он сказал наугад:

— Мой тесть — тоже судья. Человек с отличной репутацией.

— Да, — ответил Куртис, — я знаю.

Снова повернув на север, он остановил машину у здания на Белл-стрит и вышел из нее. Менделл проследовал за ним в здание. Лифты там были, но не было ночных лифтеров. После утренней прохлады холл показался жарким и душным. Куртис толкнул дверь запасного выхода, и они поднялись по лестнице до пятого этажа. Потом они вошли в коридор, еще влажный после уборки, а из него в контору, где на дверях не оказалось никакой надписи. Комната была небольшой, но чистой. В ней находились лишь письменный стол, пять стульев и металлический сейф.

Куртис закрыл дверь, открыл один из ящиков и поставил на стол бутылку виски и два стакана.

— Угощайтесь.

Менделл отрицательно покачал головой и сел на краешек стула.

— Если не возбраняется, я откажусь, вчера достаточно нагрузился.

— Да, можно сказать… — признал Куртис, наливая себе в стакан виски и начиная пить маленькими глотками. — Знаете, мне должны заплатить больше. Мне пришлось проделать эту проклятую работу, чтобы вытащить вас оттуда. — Он добродушно рассмеялся, что очень понравилось Менделлу. — Вы не задаете себе вопрос, Барни, что же все это может означать, а?

— Задаю, — согласился Барни. — Какой залог внесли за меня?

Куртис поставил бутылку и стаканы на место.

— Дорого.

— А кто заплатил? Галь?

Куртис уселся за письменный стол и положил на него ноги.

— Вы очень далеки от истины.

— Тогда кто?

— В настоящий момент будем считать, что это некто, сильно в вас заинтересованный. Некто очень влиятельный.

Менделл наполовину привстал со стула.

— Не тот ли тип, который ухлопал блондинку?

Куртис прикурил сигарету и толкнул пачку через стол Барни.

— Нет, этим по-прежнему занимается инспектор Карлтон.

— Хотите я вам что-то скажу? — Барни снова сел.

— Что именно?

— Я не верю, что я убил ее.

Прикурив, Куртис потушил спичку.

— Я тоже склонен усомниться в этом. И даже очень. Установив время смерти в четыре часа, полиция нам обоим тем самым очень облегчила задачу. — Неожиданно, резко изменив тему разговора, он спросил: — Каким было настоящее имя вашего отца, ну, до того, как он натурализовался в Штатах?

— Простите, не понял?

— Ваша фамилия не всегда была Менделл, не так ли?

— Да, старик изменил ее.

— Когда?

— Как только приехал сюда. Задолго до моего рождения…

— А какова была ваша фамилия в Польше?

— Мне ее даже трудно произнести! — засмеялся Менделл. — Менштовский. Но старик упростил ее, понимаете?

— Понимаю.

— Но то, что фамилия была Менштовский, я знаю. И даже видел эту фамилию на письмах брата моего отца.

— Которого звали Владимиром?

— Да, совершенно верно.

Немного подумав, Куртис продолжал:

— Родился в Гданьске в тысяча восемьсот девяносто седьмом году и женился на Софии Внела, чешке, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. — Он выпустил дым к потолку. — Профессор физики в университете в Польше, позднее в Сорбонне. Эмигрировал в Сан-Пауло, Бразилия, в тысяча девятьсот сорок третьем году, где открыл собственную лабораторию. Умер четырнадцатого сентября тысяча девятьсот сорок седьмого года, вдовец, детей не было.

— Мы даже не знали, что он умер, — как бы извиняясь, проговорил Менделл. — Мы потеряли его следы во время войны. — Он нагнулся вперед. — Но как произошло, что вам так много известно о моем дяде Владимире? Какое отношение это имеет к тому, что вы вытащили меня из тюрьмы?

— Мы дойдем до этого, — Куртис продолжал курить. Что-то очень знакомое было в голосе Куртиса, и внезапно Менделл понял, что именно. Это тон, который угнетал его. Раньше он уже пережил это ощущение, и особенно в ту ночь, когда после отбоя, мучаясь от бессонницы, слушал в больнице далекие звуки улицы, вспоминая предыдущие беседы с врачами, и повторял себе, что все, что когда-то случилось с Барни Менделлом, навсегда осталось с ним.

— Вы — флик, — обвиняюще заявил Менделл.

— Точно, — улыбнулся Куртис.