Лиловая мгла

Вначале мы с Ферьянци чуть не отдали Богу душу, столкнувшись с таким чудом, но по здравом размышлении я сообразил, что в данном случае имеет место не столь уж редкое явление — своеобразное превращение трупа, которое получило название жировоск или трупный воск. Так бывает, если тело зарыто в очень влажной плотной почве; жировоск является очень надежным консервантом, он не поддается гниению и сохраняется неопределенно долго.

Мой друг вылез из ямы, чтобы взять керосин, а я ждал его внизу. Честно говоря, мне было жаль эту женщину, умершую в столь молодом возрасте. Если бы не неприятный цвет кожи, она выглядела бы даже симпатичной, хотя я понимаю, что такое мнение отдает некрофилией. Отчего она умерла? Что ж, скоро от нее ничего не останется, и на этот вопрос уже невозможно будет дать ответ. Пока я думал об этом, вернулся Иштван и протянул мне канистру. Я потянулся за ней, и в этот момент что-то схватило меня за ногу и рывком опрокинуло навзничь.

Едва ли я мог бы предположить, что мои голосовые связки способны издать столь пронзительный визг, который я испустил, когда, лежа в грязи, увидел приближающееся лицо… нет, не лицо — морду с пустыми глазницами. Только теперь я заметил, что нижняя часть гробовых досок уже активно прорастает свежими побегами, а лежавшая на них мертвая женщина поднимается и клацает ужасными челюстями… Эту пасть я не забуду никогда.

Уже в который раз Иштван вовремя пришел мне на выручку. Диким воплем он привлек внимание остальных членов нашей группы, и те моментально подбежали к могиле, в которой я находился en tete-a-tete с уже не вызывавшей у меня положительных эмоций дамой. Ее зубы уже почти касались моего горла (я был парализован страхом и не мог сопротивляться), когда Мартин ударом лопаты разрубил страшилищу голову. Одновременно Ферьянци неожиданно для меня выстрелил куда-то в сторону, хотя я пока не понимал, зачем. Верхняя половина мерзкой головы упала к моим ногам, и по излившемуся на мой плащ содержимому черепной коробки я понял, чтó послужило причиной смерти несчастной леди. Законсервированные остатки мозга являли собой ужасную картину — основную его часть занимала злокачественная опухоль. Лишь небольшая доля мозговой ткани не была поражена ей, но…

То, что разыгрывалось на наших глазах в эти минуты, наконец, позволило установить, зачем пришелец так упорно стремился к человеческим телам. Здоровые участки мозга женщины быстро увеличивались в объеме, и немного времени спустя мы уже взирали на практически полноценный мозг, который медленно влезал (именно влезал, причем совершенно самостоятельно) в уже отросший череп уродливой твари.

Когда мои друзья вытащили меня из могилы, Иштван указал мне на узкое отверстие в земле на уровне гроба, возле которого валялись постепенно оживающие ошметки трупа крота, разбросанные попавшей в него пулей. Он оживал уже во второй раз, поскольку, как можно было догадаться, именно это существо, видимо, еще в деревне зараженное пришельцем, проникло сюда по подземному пути и оживило мертвую женщину. Эйб мощным движением отправил целое ведро извести в этот лаз, чтобы маленький выродок не смог сбежать по нему обратно. Мартин с Иштваном облили могилу керосином и маслом, и тут возникла заминка с огнем. Оказалось, что все спички остались в тех одеждах, что мы так торопливо спалили на берегу Мискуоша. Пока они соображали, что делать, уже почти сформировавшее свою структуру человекообразное существо повернуло в нашу сторону морду и низким голосом, от которого в жилах застыла кровь, протянуло что-то вроде:

«Иииййоооггхххеэээ…. Сссоттоотттхххеэээ!..»[5]

Мы восприняли эти звуки как полную абракадабру, не имеющую никакого смысла, хотя в глубине души я храню смутное подозрение, что это не так. Ферьянци выстрелил в растекшиеся по дну могилы лужи горючего, и вспыхнувшее пламя поглотило шевелящихся в яме тварей. По поверхности женского трупа быстро потекли сначала капли, а потом струи воска, что сопровождалось распространением в воздухе невыносимого зловония, от которого мы едва не задохнулись. Затем мертвец издал новый душераздирающий вопль, после чего уже лишь треск огня нарушал воцарившуюся гнетущую тишину.

Итак, многое в доселе непонятных мотивах поведения пришельца стало ясно. Ему нужны человеческие разумы — бездушные, тупые, однородные — и он с успехом создает их из попадающихся частиц мертвых мозгов, сколь бы малый размер они не имели. Как он их оживляет — это другой вопрос, который, по моему убеждению, является неразрешимым. Так или иначе, нам следовало с еще большей энергией направить свои усилия на кремацию всех остальных трупов или того, что от них осталось за много лет. Доверять разрушительной работе времени мы уже не могли — Существо с успехом показало, что способно обманывать нашу природу. И как ни устали мы за много часов тяжелейшей работы, без единого вздоха мы вновь взялись за лопаты и вонзили их в землю, скрывающую, быть может, еще что-то очень ужасное.

Не имеет особого смысла подробно пересказывать дальнейшее. Хотя нам еще довелось столкнуться с оживающими мертвецами, но они в большинстве своем находились на столь далекой стадии разложения, что у пришельца не хватило времени на то, чтобы сотворить из них что-то существенное. Мы откапывали и сжигали, сжигали и засыпали известью, потом откапывали новые тела и так много раз…

К утру мы завершили свою чудовищную работу и в изнеможении рухнули на землю. Я так устал, что даже почти не испытал никаких чувств, когда в отдалении послышались чьи-то голоса. Кажется, вся моя эмоциональная сфера исчерпалась за сегодняшний день, и легкий страх перед новым восставшим злом сменился столь же незначительной радостью, когда я увидел, что это были полицейские и вооруженные люди из гражданского населения Милфорда. С ними был также ревизор, посланный из все-таки получившего телеграмму Леннокса бостонского офиса моей компании для того, чтобы разобраться в ситуации. Забравшись в повозку, в которой нас должны были отвезти в Милфорд, я моментально погрузился в спасительный сон.

С трудом проснувшись уже на следующий день, я обнаружил, что нахожусь в чьем-то уютном доме, как потом выяснилось, принадлежавшем сестре мистера Марлоу. Иштван был уже на ногах, и, едва завидев меня, стал рассказывать последние новости. Полицейские и ополченцы, что встретили нас на кладбище, задержались так долго потому, что потратили немало времени на арест мародерствовавших рабочих. Наше сообщение о лиловом газе — чужеродной живой субстанции — оказалось для них откровением, поскольку к моменту их прихода в Феннер его там уже не осталось. Пожар и саморазложение уничтожили реанимированных растений-монстров, и теперь деревню покрывали горы золы, пепла и оставшихся после распада оживших трупов странных минеральных веществ. А лиловый морок исчез, сделав это, по своему обыкновению, в весьма таинственной манере, словно его никогда и не существовало.

Позже, вернувшись на место бурения, мы предприняли кое-какие меры предосторожности. Под нашим руководством присланные из Бостона рабочие и милфордские добровольцы залили образовавшуюся в грунте узкую глубокую полость двумя дюжинами стогаллонных бочек цемента, а сверху добавили жидкого асфальта. Невольно сыгравший зловещую роль бур и поныне валяется там, как знак опасности.

И никому не известно, хранятся ли еще в феннерских глинах другие таящие непостижимый ужас шары.

VII

Что это было — по этому вопросу мы с Ферьянци провели множество часов в заинтересованных обсуждениях и спорах. Возможно, в Феннер загадочные глобулы, в которых прятался лиловый ужас, принес ледник, пришедший с далекого севера (допустим, из легендарной Гипербореи или еще более древней страны Ломар). Но откуда он взялся изначально? Иштван считал, что, поскольку лабрадорит (Ферьянци настаивал на том, что мы имели дело с его ранее не открытой разновидностью, но я думаю, что он заблуждался) является полнокристаллической магматической горной породой, можно предположить, что когда-то, миллиарды лет назад, эти шары выкинуло во время извержения вулкана на поверхность Земли из ее неизведанных недр, еще хранивших тесную родственную связь с непознанным Космосом. Может, их забросило каким-то путешествующим по межзвездным пустыням телом на нашу планету в те седые древние времена, когда у Земли еще не было защитного покрова атмосферы. А эти хранящие чудовище полые камни вообще сформировались в другом мире, что и объясняет их странный характер.

Новое представление о случившемся родилось позже. Я стал часто бывать у в гостях у Иштвана, беседовать с его пожилыми родителями — типичными мадьярами, неспешными, добродушными, рассудительными. Они никогда не теряли ментальной связи с родиной, и их стараниями в жилище Ферьянци всегда присутствовали элементы своеобразного колорита славной дунайской страны. Однако особенно сильно меня заинтриговали не оригинальные предметы венгерской национальной культуры, а привезенное семьей Ферьянци наследие прадеда Иштвана по материнской линии, трансильванского барона Тамаша Бадаи. В гостиной комнате висел огромный, высотой во всю стену, портрет барона, с которого сурово взирал пышноусый мадьярский аристократ, чьи черты и выражение лица заставили меня вспомнить о герое сравнительно недавно нашумевшего романа английского писателя Стокера «Граф Дракула».[6] Стоит ли говорить, что биография предка Иштвана была полна загадочными и подозрительными фактами и слухами.

Однажды Ферьянци привел меня на чердак своего дома и продемонстрировал внушительную стопку запыленных фолиантов, некоторые из которых были сильно проедены жуками, а другие и вовсе почти рассыпались от ветхости. Как оказалось, главным увлечением барона Бадаи было собирание всевозможных зловещих книг, большинство из которых находилось под строжайшим запретом всех освященных церквей. И вот тогда-то я впервые взял в руки ужасные «Летописи черных солнц», вышедшие из-под пера имеющего мрачную славу тамплиера Беренгария фон Лутца. Там же посреди всякой рухляди валялся латинский перевод не менее кощунственного «Свитка Наафранха», написанного распознавшим задолго до европейских ученых тайну древнеегипетской письменности персом Ширханом Лоди. И еще много других хранилищ знаний, которые обычные современные люди ни во что не ценят, хотя стоимость их для понимающих — весь мир.

Вооружившись объемистыми словарями и основательно перетряхнув собственную память, в глубине которой завалялись остатки школьных и университетских уроков латыни, мы долгими вечерами корпели над трудом фон Лутца. Должно заметить, что его книгу отличает странное смешение двух стилей — местами храмовник словно бы упивался какой-то злобной радостью, рассказывая о в высшей степени непонятных и отталкивающих предметах, и тогда казалось, что сам дьявол водил его рукой — от красочных описаний веяло нечестивым талантом, даровать который мог только обитатель Коцита.[7] Другие страницы несли печать богобоязненности и страха перед их содержанием; при этом фон Лутц мастерски использовал досаждавшую нам манеру говорить намеками и недомолвками.

Более всего нас поразила глава «De rebus praeterveteris et phenomena monstruosus tenebrarum», что значит «О давнем прошлом и ужасных явлениях мрака». В ней повествовалось о разных уродливых тварях, возникших и живших в различных мирах, в том числе на Земле, в невообразимо древние времена. Часть из них была земного генезиса, иные якобы прибыли на нашу планету из космической бездны, причем происхождение некоторых, похоже, вообще не имело четких пространственных координат и не было привязано ни к какой эпохе. Большинство монстров определялось фон Лутцем при помощи сравнений и аналогий со вполне реальными или известными мифологическими созданиями или, что встречалось особенно часто, с использованием комбинаций их отдельных элементов. Читать это было неприятно по эстетическим причинам, но возникающие благодаря подробному описанию яркие образы, которые рождались в нашем воображении, выглядели до того нелепо и неправдоподобно, что практически не оставляли в эмоциональной сфере никакого следа. Но изредка попадавшиеся неясные упоминания о каких-то смутных сущностях, которых нельзя было ухватить, представить, проанализировать и понять, вызывали в душе тревогу и желание немедленно забыть все полученные про них сведения, грозящие лишить покоя.

И вот, дойдя почти до конца этой главы «Летописей», мы наткнулись на раздел, заставивший нас буквально впиться глазами в текст. Речь шла об одном из самых загадочных феноменов, о котором сам тамплиер, похоже, то ли почти ничего не знал, то ли тщательно скрывал свое знание под покровом пространных рассуждений. Характеризуя это явление, он употреблял слово «туман», причем в странном на взгляд непосвященных сочетании c эпитетом «лиловый». Но нам не пришлось ломать голову над тем, что он имеет в виду, рассказывая о рождении лиловым туманом неких ignes fatui.[8]

Неужели скрывающие чудовищный газ глобулы оставили владевшие в незапамятные эпохи Землей, если верить фон Лутцу, твари из чужих Вселенных? До конца жизни в наши сознания впечатался тот страх, что исходил от тех страниц «Летописей черных солнц», на которых мрачный тамплиер поведал об алхимике по имени Раймундус Сильванус. В его лаборатории из отдельных частей человеческих организмов появлялись человекоподобные существа (фон Лутц не решился назвать их людьми, объясняя это тем, что у них не было души), описание которых напомнило мне Голема. По словам фон Лутца, в 1102 году этого чернокнижника сожгли в Лионе вместе со всеми его богохульными книгами, а дьявольских созданий перебили отважные монахи. Стало быть, творимые Сильванусом процедуры являлись каким-то отголоском его осведомленности о лиловой мгле, способной творить тело по любому его маленькому элементу.

И я окончательно понял, что есть вопросы, на которые нельзя дать ответ, когла прочел нижеследующие строки «Летописей»:

«Никому не ведомо, где и когда Оно зародилось, и даже самые выдающиеся мудрецы были способны сказать о Нем не более того, что Оно могло появиться только оттуда, где все не так, как в нашем мире. Бесплотное, аморфное, чужое — думает ли Оно? Чувствует ли Оно? Никто не в силах понять Его, ибо Оно находится по ту сторону безумия и разума, страданий и наслаждений, греха и праведности.

Чего хочет посланец из сферы Немыслимого? Быть может, той величайшее, дарованной нам Господом Богом ценности, которой Оно — нечестивая тварь из царства Безумного Хаоса — лишено?

Да убоится тот, чьим злым роком станет созерцание Его ужасных отродий — лиловой мглы и бестиарных мутных огней! Ибо они отнимают жизненную силу у тех, кто есть и бодрствует, и дают тем, кто распался и ушел в сон небытия. Подобное питается подобным; мертвец восстанет из своей могилы и взалкает своего живого брата; трупные пятна расползутся повсюду и охватят все, что растет и дышит. Из части Оно воссоздаст целое, и из тлена поднимутся Его преданные слуги. Кто остановит ненасытную цепь зла, кому дано развеять лиловый морок и погасить нечестивые искры?..»

Каждый день я вспоминаю те слова, которыми мрачный тамплиер Беренгарий фон Лутц закончил эту главу своих чудовищных «Летописей черных солнц»: «Когда умрет нечто сущее, то будет ли оно опять жить?»