КОЧЕВНИКИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ поиски исторических закономерностей

Очевидно, у них появилась «своя земля», т. е. вполне закончился процесс, именуемый нами «периодом обретения родины».

Эта территория была разделена на более или менее крупные наделы, по которым кочевали различные по социальной значимости подразделения половцев (сначала курени, затем аилы-коши разной величины и экономической мощности). Эти подразделения объединялись в орды, возглавляемые наиболее богатыми аристократами — ханами. Орды в свою очередь объединялись в еще более крупные подразделения — союзы орд. Во главе их стояли великие ханы («великие князья», как называет их летописец). Сопоставление данных, полученных в результате обработки каменных статуй, с данными русских летописей позволяет восстановить картину возникновения, развития и географического размещения всех этих союзов [120]. В конце XI — начале XII в. выделяются два союза: Приднепровский и Донской (Донецкий). К середине XII в. возникают Лукоморский, Приазовский, Иижиедон-ской, Предкавказский и Крымский, а в конце XII — начале XIII в. союзы укрупняются — Лукоморский объединяется с Днепровским, а Донской — с Приазовским. Постепенно на границах Руси вырастали два крупных государственных объединения, которые несомненно в будущем должны были слиться в единое государство. Данные для такого предположения у нас есть: в конце XII в. хан Кончак, управлявший Донским объединением, нередко возглавлял и отдельные, наиболее крупные акции днепровских половцев против Руси, а в начале XIII в. его сын Юрий Кончакович был назван летописцем «больший всих половець»[121]. Русские политики прекрасно понимали, какая опасность вырастает у их южных и юго-восточных границ, все организованные русскими князьями удары по половцам были направлены на эти два объединения. Несомненно, русские походы сильно подрывали экономику половцев, мешали установлению единства, задерживая тем самым развитие государств. В 20-х годах XIII в. половцы были разгромлены татаро-монголами и вошли в Золотую

Орду, превратившись в податное население этого нового государства[122].

Что представляли собой союзы орд этнически? Несомненно, что они были полиэтиичны, как и любые другие кочевнические сообщества такого типа. Помимо самих половцев-кипчаков, которых было в целом не так уж много, в союзы входили остатки самого различного степного и лесостепного населения, обитавшего на данной территории до прихода сюда кипчаков. Это были аланы и болгары, сохранившиеся в глухих уголках лесостепи, печенеги и торки, полиостью подчинившиеся кипчакам. Как археологические, так и летописные материалы подтверждают это многообразие и разноликость половецких союзов. Характерно, что кипчаки, имевшие, видимо, ярко выраженный южносибирский антропологический тип, очень быстро утратили его, растворившись в инородной массе южнорусских степей[123].

Это же явление распространилось и на некоторые важные этнографические черты кипчаков, в частности на погребальную обрядность. Свойственный им обряд захоронения с конем, головой на восток, под каменной насыпью, сильно изменился и слился с обрядами остальных этнических групп, живших в степях синхронно с половцами и до них. В результате в большинстве погребений можно уловить черты, свойственные каждой из этнических группировок: печенегам, торкам (гузам), самим половцам, а некоторые из погребений несут черты, характерные еще для болгар, алан и даже сарматов[124]. Сохранился почти нетронутым только один древний кипчакский обычай — установка статуй и святилищ в память об умерших.

Таким образом, здесь произошел тот же процесс, что и всюду при формировании этнической общности. Кипчаки были только организующей политической основой новой общности. Они дали ей этническое имя, которое не было связано с первоначальным названием пришедших сюда в первой половине XI в. орд. Новое объединение получило тюркское название «куманы», в переводе на славянский язык — «половцы», что означало «светло-желтые» [125]. По-видимому, разница между кипчаками и куманами-по-ловцами была так велика, что переложение старого наименования на совершенно иную общность было невозможно для современников.

Следует сказать, что в степях такое явление — получение нового имени для нового объединения — не редкость Так, акациры, возглавившие объединение, начали называться хазарами — кочевниками, а все подвластные народы- скрылись под общей шапкой — Хазарский каганат. То же можно проследить и на примере формирования общностей в сибирских и среднеазиатских степях, что и будет сделано ниже. Вошедшие в каганат народы отнюдь не теряли своих собственных наименований (болгары, савиры, аланы и пр.). Так случилось и с половецкой общностью — включенные в нее печенеги и торки кочевали по половецкой земле отдельными равноправными ордами, помнящими свое происхождение и родство и даже сохраняющими кое-какие собственные обычаи. Как мы видели, аланы на Северском Донце тоже отделялись от половцев, и, судя по летописи, у них была даже своя религия - христианство. Тем не менее территория, занятая ими называлась Половецкой землей, а восточные авторы, хорошо знавшие кипчаков и факт их ухода на запад, именовали всю громадную европейскую степь «Дешт-и-Кипчак».

Единство половецкой этнической общности определялось прежде всего общим языком. Известно, что древне-болгарский (и хазарский), печенежский и половецкий языки относились к одной или близким группам тюркского языка[126]. Кроме того, в половецком обществе стали вырабатываться единые культурные традиции: погребальная обрядность, религиозные представления, общие эпические сказания и песни[127]. Несомненно, нивелировалась и материальная культура, создававшаяся в половецкой степи. Установилась единая мода в уборе коня и всадника, единство женских украшений и костюма. Впрочем, следует отметить, что в различных половецких союзах возникали характерные именно для данного союза «этнографические особенности», что нам удалось уловить благодаря анализу деталей костюма каменных статуй, происходящих из разных участков степи[128].

В степи происходили те же явления формирования культуры, что и в древнерусском государстве: в X— XI вв. каждое славянское «племя» характеризовалось рядом этнографических черт[129]. В XII в. на Руси различия почти исчезли, только у вятичей вплоть до XIV в. сохранялся оригинальный набор женских украшений[130]. Пожалуй, и у половцев к XIII в. различия в костюмах статуй разных районов почти не прослеживаются. Это и понятно, так как к этому времени крупные половецкие объединения начали сливаться в еще более крупные и сильные государственные образования.

Итак, оставшиеся в степях после многочисленных погромов печенеги и гузы (торки) вошли в половецкую этническую общность. Однако часть из них, пытаясь сохранить этническое лицо, подкочевала к самым границам Руси — на р. Рось и пошла на службу к русским (киевским) князьям, образовав прекрасный военный заслон от половцев. Земли Поросья были отданы им под пастбища. Территория была небольшой, каждая орда имела собственный надел. Многочисленные могильники, раскопанные в Поросье в конце XIX — начале XX в. Н. Е. Бранден-бургом[131], являются свидетельствами полного освоения этого участка степи кочевниками. Картографирование могильников с различной обрядностью позволило, как нам представляется, наметить участки, занятые ордами, принадлежавшими печенегам и торкам [132]. Помимо них, в качестве вассалов Руси в летописях упоминаются берендеи. Род баяндур (берендеи в русском произношении) известен и у кипчаков, и у гузов. Очевидно, баяндуры входили в гузский союз, а после разгрома торков обособились от них и в большом количестве перешли на службу к русскому князю. Их было даже больше, чем торков и печенегов вместе взятых. Во всяком случае упоминаются они чаще, а значит политически были много активнее. К середине XII в. все эти вассальные орды объединились в единый союз Черных Клобуков[133]. Интересно, что новый союз, как и половцы, взял имя не самой влиятельной орды, а совершенно новое наименование — каракалпаки (по-русски — Черные Клобуки). При этом каждая из входящих в союз орд имела и собственное название. Так, в записи под 1169 г. говорится: «придоша ему (Мстиславу.— С. П.) берендичи вси и торци, и печенези, и вьсь Черный Клобук» [134]. Помимо них, в союз входило еще несколько мелких орд, названия которых попадаются в летописи по два-три раза. Это коуи, каепичи, турпеи, ба-стии. Последние первоначально назывались Бастеева чадь, т. е. были просто аилом (кошем) Бастия. Через 15 лет чадь разрослась в орду и имя Бастия стало самоназванием этой орды. Так на глазах летописца сформировалось кочевническое объединение. Очевидно, с того же начиналось формирование всех степных объединений[135].

К концу XII в. в Поросье сложилась вполне определенная этническая и политическая общность Черных Клобуков. Ее культура отличалась от половецкой чертами, свидетельствующими о сильном влиянии Руси. Интересно, что в Поросье нередко попадаются христианские погребения' кочевников (в случаях отсутствия вещей в могиле определения этнической принадлежности производились по антропологическому материалу). Очевидно, к Черным Клобукам не только проникали вещи, не только приходили из Руси ремесленники, снабжавшие кочевников предметами, мало распространенными до них в степи, например керамической посудой, но постепенно усваивалось и мировоззрение русского населения.

Другим фактором, влиявшим на складывающуюся чер-ноклобуцкую культуру, была, естественно, половецкая культура, формировавшаяся с нею почти синхронно. Особенно сильно влияние сказалось на сложении своеобразного, отличного от русского женского костюма. Моды половчанок широко проникали в Поросье, где женщины, как и в половецких становищах, носили серьги с дутыми биконическими бусинами, высокие «шляпы» и «рога» на висках, сделанные из серебряных полуколец, нашитых на войлок, пользовались зеркалами, совершенно неизвестными русским женщинам, и некоторыми другими предметами, характеризовавшими половецкие костюм и быт[136]. Существенным для нас является то обстоятельство, что культура Черных Клобуков, так же как и других кочевников, проходящих вторую стадию кочевания, была явно синкретичной.

Недостаток пастбищ привел орды Черных Клобуков к стремительному оседанию. Они оседали и в русских кре-постицах, тянущихся по Роси, и основывали собственные «города». Самым крупным был г. Торческ — своеобразная столица Поросья. Внешне Торческ мало отличался от обычного становища, но был, видимо, укреплен[137]. Собственные городки были у каждой орды. В записи 1177 г. упомянуто «6 городов берендич», взятых и разрушенных половцами. Несмотря на оседание, на наличие более или менее стационарных становищ, Черные Клобуки не перешли на третью стадию кочевания. Для этого не было прежде всего экономической необходимости — все нужное для пополнения средств существования они получали не от развития собственного хозяйства, а от грабежей, поскольку они были постоянным военным резервом киевского князя, участвовавшим в его войнах как против других русских князей, так и против половцев. Таким образом, историческая обстановка была по существу основным фактором, определявшим экономическое, а следовательно, и социальное развитие Черных Клобуков.

Мы специально остановились на характеристике этого небольшого степного объединения, поскольку сложение и развитие этого союза протекало в рамках второй стадии кочевания по тем же законам, которым подчинялись и многие другие кочевнические сообщества, не перешедшие по тем или иным причинам к третьей (полуоседлоземле-дельческой) стадии кочевания.

Мы рассмотрели несколько этнических общностей, начавших формироваться в эпоху раннего и развитого средневековья в европейских степях. Обратимся к анализу тех особенностей некоторых среднеазиатских и сибирских объединений, которые позволяют думать, что и там ведущей формой хозяйства было кочевое скотоводство второй стадии развития.

Вот как характеризует хроника Шицзи хунпов конца III в. до н. э.: «Обитая за северными пределами Китая, переходят со своим скотом с одних пастбищ па другие. Из домашнего скота более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот; частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей лучших пород. Перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде. Не имеют ни городов, ни оседлости, ни земледелия; но у каждого есть отдельный участок земли. Письма нет, а законы словесно объясняются... Могущие владеть луком все поступают в латную конницу. Во время приволья, по обыкновению следуя за своим скотом, занимаются полевою охотою и тем пропитываются, а в крайности каждый занимается воинскими упражнениями, чтобы производить пабеги. Таковы суть врожденные их свойства»[138]. Итак, у хунну в III в. было уже развитое скотоводческое хозяйство и, что самое важное, разделение земли на родовые участки. Все они воины, но массовых нашествий с целью захвата пастбищ уже не фиксируется. Хунну того времени способны только на частные набеги на соседей — кочевых и оседлых, для грабежа и обогащения. Это положение начало изменяться после прихода к власти шаньюя Модэ, однако об этом мы поговорим в следующей главе данной книги.

Другим кочевым народом, синхронным и подчиненным хунну, были ухуаньцы, особенно усилившиеся в I в. до н. э. В хронике Хоуханыну дана общая их характеристика, весьма близкая той, которую мы цитировали о хунну III в. до н. э. Однако в ней представлены некоторые подробности, конкретизирующие хозяйство и социальные отношения ухуаньцев. Представляет интерес сообщение о том, что ухуаньцы жили на «стойбищах», видимо более или менее постоянных, несмотря на перекочевки «по достатку в траве и воде». Кроме того, поскольку почва у них «хороша для посева неклейкого проса и дун-цян, они разводят [сеют] эти растения, а мужчины делают оружие и узду для копей, а также плавят золото и железо». Все они подчиняются власти «старейшин» — глав родов, в которые входят от ста до тысячи юрт. Старейшинами ставят наиболее способных и сильных руководителей, и память умерших старейшин, прославившихся в битвах, чтут наряду с поклонением небу, земле, солнцу и пр.

Ухуаньцы подчинялись хунну и вместе с ними совершали набеги на соседние страны и области[139]. Характерно, что имя свое этот народ получил от гор, возле которых кочевал, а роды их, как указывается в хронике, получали название по имени старейшины. Очевидно, здесь протекали те же процессы, которые прослеживаются в европейских степях — род получает имя от своего главы, а затем, если род усиливается, он может дать имя и всему союзу родов (общине или орде) и даже союзу орд. Цивилизованные народы часто давали названия своим более варварским соседям по случайным признакам — по протекающей в той земле реке, по горам, даже по фасону платья или прически. Видимо, это не было самоназванием образующейся общности, однако кочевники нередко принимали имя, которое сначала существовало как условное, а затем могло быть принято вновь образованной общностью в качестве общего наименования (как, например, Черные Клобуки у границ Руси).

Так же получило имя и другое крупное этническое образование, выросшее на окраине империи Хунну,— сяньбийцы — по горам Сяньби-Шань. Дошедшие до нас источники свидетельствуют только, что по образу жизни сяньбийцы весьма напоминали ухуаньцев, однако этого недостаточно для того, чтобы говорить о господстве у них второй стадии кочевания, поскольку китайские летописцы не всегда отмечали такие подробности кочевнической экономики, как постоянные зимовища или наличие развитого многопородного стада у того или иного народа. Склонность же сяньбийцев к захвату пастбищ я нашествиям свидетельствует как будто о преобладании у них первой стадии кочевания — таборной.

В самом конце IV в. на историческую арену вышло новое кочевое объединение, названное в хрониках Бейши и Вейшу жуань-жуанями. Вейшу повествует также о Хойху, или Гаогюе. Однако по источникам невозможно в настоящее время говорить о том, какая форма кочевания была преобладающей в обоих этих объединениях. Можно предполагать, что она была второй (полукочевой), потому что союзы жуань-жуаней и гаогюйцев были уже «объединениями государственного типа», возглавленными ханами. Титул «хан» летописец переводил словом «император», следовательно, оба объединения мы можем считать «империями», аналогичными позднеполовецкому объединению Кончакидов. Это были этнические общности, состоявшие из разных по происхождению родов и орд, сплоченных властью более или менее удачливых ханов. Это обстоятельство также свидетельствует о том, что экономика кочевников находилась тогда на второй стадии кочевания. Наконец, на это же косвенно указывает и вполне определенная ограниченность территории кочевания орд той и другой общности.

С пятого века появляются в китайских летописях упоминания нового этнического имени — тугю. Как и все остальные общности, тугю-тюрки состояли «из смешения разных родов, кочевавших в Пьхин-лян»[140]. Возглавил их род Ашина. Родоначальник этого рода вместе со своей небольшой ордой (в 500 семейств) откочевал с китайского пограничья на южную сторону Алтайских гор. Там орда обрела спокойные пастбища, так как место «со всех сторон окружено было неприступными горами». Главное, что дало ей силу и преимущественное положение перед другими объединениями и группами кочевников, состояло в основном занятии тугю — они освоили выплавку железа. Свое название они получили от формы гор, похожих на шлем (тукюе по-монгольски означает шлем). Имя Ашина также монгольское и значит — волк. Отсюда и возникла легенда о происхождении тугю от волка. Первые десятилетия своего пребывания в горах орда подчинялась власти жуань-жуаньского хана, но уже в середине VI в. тугю стали самостоятельны и начали громить и подчинять все окружающие их непрочные и рыхлые кочевые объединения. Вскоре власть тугю-тюрок распространилась по степи па тысячи километров: от берегов Тихого океана (кидани) до Черного и Каспийского морей (хазары, .болгары и пр.) Почти сразу же тюрки разделились на два «крыла»: Восточный и Западный каганаты. Политическая история обоих каганатов написана Л. Н. Гумилевым[141], поэтому перечисление всех походов и битв, которые вели тюрки на востоке и западе, не представляет интереса для данной темы. Важно только отметить характер этих походов и роль их в сложении и развитии каганатов. Однако прежде всего рассмотрим те сведения, которые свидетельствуют об экономическом и социальном развитии тюрок периода расцвета каганатов.

Несмотря на освоение плавильного ремесла, несмотря на явное обособление его от остальной экономики, тугю-тюрки в середине VI в. и далее — все 100 лет жизни каганатов — находились на второй стадии кочевания: вначале они вели полукочевой образ жизни, позднее, видимо, полуоседлый, но тем не менее из рамок второй стадии их экономика так и не вышла. Как и гуннов, источники характеризуют их как «классических» кочевников: «живут в палатках и войлочных юртах, переходят с места на место, смотря по достатку в траве и воде, занимаются скотоводством и звериною ловлею, питаются мясом, пьют кумыс... Искусно стреляют из лука с лошади, по природе люты, безжалостливы. Письмен не имеют... Обыкновенно пред полнолунием производят набеги и грабительства... Постоянного местопребывания нет, но каждый имеет свой участок земли... Хан всегда живет у гор Дугинь. Вход в его ставку с востока, из благоговения к стране солнечного восхождения» [142].

Археологами до сих пор не выявлено ни одного поселения или городища, которое можно бы было связать с тугю. Дальше предположений о том, что они могли бы быть, поскольку экономический, социальный и культурный уровень тугю дает основание думать так, знание древнетюркских поселений не продвинулось. В то же время хорошо известны древнетюркские могильники и большое количество каменных статуй и каменных оградок, разбросанных на всей территории, занятой в свое время обоими каганатами[143]. Как мы знаем, статуи, т. е. небольшие святилища в память предка, могли ставить только на собственно тюркской земле, а значит появилось уже понятие своей земли — родины. К тому же если в начале возвышения рода Ашипа и образования каганата тугю, судя по приведенной выше цитате, не знали письменности, как и все остальные окружающие их тюр-коязычные племена, то во времена расцвета обоих каганатов собственно тюркская письменность широко распространилась в сибирских и азиатских степях[144]. Об этом есть запись в китайской хронике: «Буквы письма их походят па буквы народа Ху... (тюрков)»[145]. Таким образом, развитие в отдельные отрасли ремесленных производств, в частности железоплавильного, единая письменность, единый язык, появление понятия своей земли, строгий государственный порядок в каганатах (разделение на аймаки, абсолютная власть кагана, сборщики податей и пр.) являются доказательством того, что каганаты были уже государствами. Несмотря на то что тюрки время от времени совершали набеги на соседей с целью обогащения той или иной орды или хана, их походы на запад, на государства Средней Азии, войны с Ираном и Византией свидетельствуют уже о большой государственной политике тюркских каганатов, заботящихся о международном престиже своего государства. О том же говорят и ведшиеся каганом переговоры о налаживании великого шелкового пути с востока на запад через земли каганата, что несомненно приносило бы значительные доходы в казну кагана[146].

Захват огромных территорий, распространение власти на многие страны и пароды, в том числе и среднеазиатских земледельцев, привели к тому, что тюркам не нужно было для гармоничного развития экономики создавать собственную земледельческую базу. Продукты земледелия они получали от подвластного им среднеазиатского оазисного населения (как авары от славян в Аварском каганате). Симбиоз двух хозяйственных систем в этих государствах осуществлялся таким путем. Очевидно, за сравнительно короткий период времени, который существовало Тюркское государство (100 с небольшим лет), собственно тюрки, несмотря на ряд благоприятных для этого обстоятельств, так и не начали оседать на землю, а следовательно, не случайно, что археологи не нашли до сих пор ни одного поселения, оставленного тугю и датирующегося VI—VII вв. Видимо, обогащающие кочевников набеги и длительные походы, а также входящие в каганат среднеазиатские земледельцы были теми причинами, которые мешали развиваться в каганате процессам оседания и освоения земледелия кочевниками тугю.

Таков один из путей, обеспечивающих сохранение второй (полукочевой — полуоседлой) формы кочевания, несмотря на существование развитой экономики и высокой культуры в государстве. Рассмотрим еще несколько примеров сохранения второй стадии кочевания наряду с развитием в государственных объединениях земледелия, гра-до- и домостроительства.

На развалинах Тюркских каганатов и Евразии появилось несколько государств, в частности Кимакский каганат. В него входили крупные племенные союзы. История его образования и краткая социально-экономическая характеристика будут рассмотрены в следующей главе. Здесь же отметим, что самым крупным объединением, помимо давших имя каганату кимаков, были кипчаки. Характерно, что быстрое оседание кимаков, строительство ими городов, принятие письменности и прочее никак не влияло на их соседей, союзников и вассалов — кипчаков, которые продолжали вести полукочевой образ жизни[147]. Мы попытались выше разобрать причины, по которым половцы сохранили вторую форму кочевания. Одной из самых существенных причин этого было тесное общение половцев с Русью, что обеспечивало их продуктами земледелия, а также занимающиеся в степях земледелием остатки хазарского населения и русские беженцы, оседавшие в половецких степях на протяжении всего XII в. Здесь же в кимако-кипчакском союзе полуоседло-земледельческую базу создавали кимаки, кипчаки же, заняв наименее пригодные для земледелия земли, являвшиеся прекрасными пастбищами для овец и коз, взяли на себя скотоводческое хозяйство этого государственного образования. Наличие постоянных мест кочевания и зимовок у кипчаков подтверждается находками кипчакских могильников, а также каменных изваяний и сооруженных для них небольших святилищ[148].

Очень четко прослеживаются взаимоотношения земледельческой и кочевой скотоводческой отраслей хозяйства в монгольских государствах (Ордах). Как и тюрки, монголы захватили огромные территории, занятые как кочевыми объединениями, так и большими земледельческими народами. Это привело прежде всего к тому, что в Ордах начали возникать и разрастаться из ханских ставок города. Сначала это были административные центры, но очень скоро они стали в степях средоточием ремесла и торговли, т. е. превратились в типичные средневековые города[149]. Земледельческой основой государств стала экономика захваченных земледельческих государств. Именно поэтому все земли в Ордах, пригодные для кочевания, были разделены между кочующими объединениями и остались за ними и в последующие века, вплоть до нашего времени. Мы знаем, что ногайцы, казахи и сами монголы до самого последнего времени оставались на второй стадии кочевания.

Объясняется это прежде всего географическими условиями — в данном случае их можно признать решающим фактором в установлении формы кочевнической экономики. Сухие степи и полупустыни не были пригодны для земледелия, и там возможно было только кочевое скотоводство. Поэтому последнее оставалось у племен, союзов племен, народов, обитавших в степной засушливой зоне, ведущей и единственной формой хозяйства. Это наблюдение распространяется не только на кочевников евразийских степей, но и на все другие народы, кочующие или кочевавшие в сухих степях Передней Азии, Африки или Америки.

Интересно, что у арабов, например, перед образованием халифата и началом завоеваний вторая форма кочевания была господствующей, П. В. Пигулевская подчеркивает, что в V—VI вв. характерным типом их поселений были так называемые хирты — становища. Это не город, это лагерь, который «повторно разбивают в одном и том же месте, это привычная географическая точка» [150].

Около хирт и вокруг известных древних переднеазиат-ских городов кипела торговая жизнь — кочевники пригоняли к ним скот и меняли на продукты земледелия на ярмарках, которые постоянно функционировали у городских стен. Продукты земледелия кочевники, естественно, стремились получить не только мирным, но и военным путем, совершая набеги на оседлые поселения. Единственное, что они почти никогда не трогали, это идущие через их земли караваны, поскольку от них кочевники всегда получали выгоду — пошлину и продукты обмена. Итак, и в аравийских полупустынях кочевники-арабы путем торговли и частично грабежей осуществляли симбиоз двух хозяйственных систем (кочевой и земледельческой), что и подняло их на гребень истории.

В XI в. в Передней Азии процесс слияния двух систем протекал иначе. Пришедшие туда огузы-сельджуки встали в среднеазиатских степях па «тропу войны», т. е. перешли к таборному кочеванию и начали «нашествие». Придя в Переднюю Азию, они под воздействием завоеванных народов и за неимением мест кочевания сами стали активно оседать, и уже через 100 лет кочевание стало у них привилегией богачей[151].

В Северной Америке индейцы, как и в VI в. арабы, вели кочевание по второй форме, а продукты земледелия добывали путем обмена с земледельческими племенами, а также постоянными грабежами[152]. Условий для образования государства в то время уже, естественно, не было. «Бледнолицые братья» стравливали индейцев между собой и в конце концов вместо слияния племен, образования какой-то единой этнической общности, а затем народа или народов индейцы просто начали вымирать целыми родами, племенами, поселениями.

В заключение следует сказать, что на второй стадии кочевания в древности и в эпоху средневековья народность еще не складывалась и не могла сложиться, так как племена и орды были сильно разобщены, находились в постоянном движении. Грабежи и набеги друг на друга и на соседей также не способствовали слиянию орд в единый массив. Тем не менее зачатки формирования народов в виде больших этнических общностей проявляются именно на этой стадии. Во-первых, возникает понятие «родины», своей земли. Во-вторых, распространяется единый язык, а в ряде случаев — единая письменность. В-третьих, слабо соединенному конгломерату различных этносов дается одно (единое) имя. Обычно все эти предпосылки способствуют сложению государственных образований, а те в свою очередь убыстряют процессы формирования народа. Л. Н. Гумилев справедливо указывал в своих работах, посвященных азиатским кочевникам, что нельзя говорить о происхождении народа, имея в виду какое-то определенное племя, правильнее писать о его сложении из выходцев отдельных этнических общностей [153].

В течение всего средневековья все новые и новые этнические общности складывались из распадающихся старых общностей, а новые государственные образования — из разбитых старых государственных объединений и раннеклассовых государств.

Некоторые из этих общностей, связанные общим языком, культурой и политикой, начинали формироваться в более устойчивые образования, которые можно уже считать народами (например, кипчаки, гузы, печенеги, половцы). Однако, как правило, процессы формирования народов протекали уже в классовых обществах, в условиях раннеклассовых и феодальных государств.

Глава третья ТРЕТЬЯ СТАДИЯ КОЧЕВАНИЯ. ОСЕДЛОСТЬ

Третья стадия кочевания по существу уже не является «кочеванием» в полном смысле этого слова. Основная масса населения перешла на этой стадии к оседлости, занялась земледелием и освоила многочисленные ремесла. Ограничение территорий кочевания, определение путей перекочевок и постоянных мест зимовок и летовок привело прежде всего к тенденции оседлости. Мы уже говорили о том, что на зимовках на второй стадии кочевания ежегодно оставалась какая-то часть населения. Сначала это были, видимо, слабосильные старики и больные, т. е. люди, фактически не способные к передвижениям. Затем с изменением внутренней и внешней обстановки в степи эту способность начали утрачивать беднейшие члены кочевнических объединений. Именно они, чтобы не умереть с голоду, начинали распашку соседних с

зимовищами участков степи под бахчи, сады, пашни. Следует отметить, что недавние кочевники, как правило, заимствовали у соседей наиболее совершенные орудия земледельческого труда. Сначала их просто отбирали у земледельцев во время набегов, затем меняли и, наконец, осваивали их изготовление сами. Собственное производство орудий, оружия, разнообразных предметов быта могло появиться только в обществе с всесторонне развитой экономической базой, а это значит, что и само общество было достаточно развито.

С возникновением оседлых поселений у богачей появилась необходимость отделиться от рядового населения; для этого они ограждали участки земли, занятые их аилами, укреплениями, а сами участки выбирали на видных, хорошо естественно укрепленных местах (речных мысах, отрогах гор и т. п.). Так появились в степях своеобразные кочевые феодальные замки. Они были настоящими зимовками, так как на лето богачи откочевывали из замков в степи. Однако вокруг замков особенно активно росли оседлые поселения, постепенно превращаясь в «посады» вокруг «детинца» — замка.

Возникали степные города. В них население занималось ремеслами и торговлей.

Предпосылки для превращения замка с окружающими его поселками в город складывались далеко не всюду. Для этого нужны были соответствующие условия; во-первых, удачное географическое положение (на пересечении степных дорог, на берегу крупной реки или моря) для налаживания активной торговли в этом пункте, во-вторых, политический вес хана — владельца замка в данном государственном объединении: чем могущественнее хан, тем больше вероятности создания вокруг его замка административного центра-городка.

Таков был путь «от кочевий к городам», проходимый всеми оседающими кочевниками третьей стадии кочевания.

По существу на конечной стадии этого пути «кочевники» уже не были кочевниками, поскольку кочевала только верхушка общества, выезжавшая в степь как в имение и обставлявшая свой выезд на кочевку традиционными праздничными церемониями. Основная масса населения была земледельческой, занималась параллельно разведением разнопородного скота, нередко в форме отгонного скотоводства (в предгорьях — на альпийские луга, в степях — в верховья рек, где поймы особенно широки и богаты сочными травами). Однако, несмотря на оседлость., весь быт новых земледельцев, их обычаи, обряды, верования были пропитаны традициями кочевничества. Все они по-прежнему оставались превосходными всадниками и воинами. В любое время они могли забросить возделанные поля, сесть на коней и вновь заняться привычным и радостным для них трудом кочевника-скотовода, дополнительно обогащаясь за счет грабежа соседних земледельческих народов.

Тем не менее именно развитие земледелия и оседлости, а значит и ремесел ведут за собой сложение новой материальной культуры, которая, несмотря на синкретич-ность, является уже вполне оригинальной. Развитие внутренней торговли, устанавливающееся единство культуры способствуют распространению и утверждению единого языка. В то же время высокая городская культура делает необходимым создание новой или принятие чужой письменности. Таким образом, высокоразвитая земледель-ческо-скотоводческая экономика, развитие ремесел, рост городов, крепнущее единство культуры, языка, появление письменности — все это признаки развивающейся и утверждающейся государственности.

Богачи — родовая аристократия — становятся феодальной знатью этого государства. Несмотря на то что по древним кочевническим традициям главу этого государства, как правило, выбирали на съезде аристократии, кандидатом на этих выборах всегда был представитель правящего рода: сын, племянник, дядя умершего правителя. Таким образом, власть в государствах была уже строго наследственной. В них создавался свой бюрократический аппарат (судьи, сборщики податей, полиция) и армия, строго регламентированная системой иерархически связанных друг с другом подразделений.

В большинстве средневековых письменных источников такие существовавшие в евразийских степях государства именуются каганатами, а их главы — каганами. Если на второй стадии кочевания мы можем говорить о создании рыхлых государственных объединений— «кочевых империй», то, очевидно, для третьей стадии характерны устойчивые и организованные образования— «каганаты».

Намечающееся на второй стадии кочевания сложение этнических общностей внутри государственных объединений в государствах активизируется и стабилизируется, поскольку на всей территории централизованных государств население было обязано говорить и писать на одном языке, использовать одинаковую посуду и орудия труда, сражаться одинаковым оружием и носить одинаковые украшения. Все это, естественно, создавало условия для слияния входивших в этнические общности племен в единый массив, постепенно превращавшийся в единый народ.

Характерно, что этническое сообщество обычно получало имя по названию правящего в государстве рода (орды), несмотря на то что правящее подразделение в любом из этих государств не было большинством. Известны, впрочем, случаи, когда название правящего рода сохранялось только в имени государства, а сложившийся внутри государства народ брал имя самого крупного входящего в него племени (подразделения).

Весьма существенным в образовании и усилении государства и центральной власти в нем, а следовательно, и в сплочении этнических общностей является идеология, а именно единство религиозных представлений, превращение их в государственный культ. Уже на второй стадии культ предков — характернейшее для кочевников проявление религиозных представлений — сосуществовал с «культом вождей», т. е. с культом умерших глав орд и знатных воинов, а также и с обожествлением самой власти «вождя», которому приписывалась божественная сила и который был обязан выполнять функции главного жреца.

В каганатах наряду с культом вождей появился культ одного умершего хана или же культ бога неба Тенгри-хана: идея централизации и в религиозной сфере получила наибольшее выражение. Наряду с этим, как и во всех классовых государствах, в государствах типа каганатов выделился слой служителей культа — жрецов и начали внедряться мировые религии с их идеей единого бога-вседержателя (ислам, христианство и пр.).

В степных государствах изменилась не только экономика, внутренняя политика, идеология, изменилась и их внешняя политика, в частности характер войн. Это уже не были нашествия с целью захвата пастбищ, не были это и набеги за добычей. Это были настоящие войны за политическое господство или, во всяком случае, за преобладание. Интересно, что, как правило, захваченные области не разорялись дотла, а лишь облагались тяжелой податью и включались в состав каганатов. Союзнические отношения с соседними государствами также преследовали цель усиления внешнеполитического положения. Воины и армии каганатов не нанимались на службу к соседним государствам, а участвовали наряду с ними в военных кампаниях против общих врагов.

Древние и средневековые авторы много и часто писали о степных государствах типа каганатов. Иногда сохраняются и документы, написанные на языке этих государств. Таким образом, письменных источников о них до нас дошло довольно много. Тем не менее большое значение для исследования их истории и культуры имеют археологические материалы.

Это уже не только разбросанные по степям могильники и следы зимовок без культурных слоев, какие остаются нам от кочевников второй стадии кочевания. От третьей стадии сохраняется в земле громадное количество разнообразных памятников, позволяющих осветить все стороны экономической и культурной жизни государства. Это прежде всего остатки обширных поселений, характеризующихся ярко выраженным культурным слоем, насыщенным обломками костей животных и керамики. Обычно эти поселения располагаются в районах, пригодных для хлебопашества и садоводства и компануются в группы, объединенные общим центром — замком или городом. Остатки городов представлены чаще всего многослойными городищами, а это значит, что они являются поселениями с многовековой историей.

Изучение замков и городов дает археологам материалы об архитектурных познаниях населения, о домостроительстве, ремеслах, быте, обычаях и даже некоторых событиях внешней истории изучаемого государства. Кости домашних и диких животных и остатки семян и зерен в слое и комплексах позволяют судить о составе стада, о видах диких животных, на которых охотились жители поселений, развитии земледельческой культуры региона. Интересно, что окрестности многих степных городов перерезаны многочисленными древними каналами, подтверждающими сообщения письменных источников об орошаемом земледелии, характерном для многих степных (засушливых) районов.

И поселения, и особенно могильники рядом с ними позволяют судить о социальном строе и религиозных представлениях населения. Причем нередко существовавшие в течение длительного времени могильники позволяют говорить об изменениях в идеологии, например о принятии частью или всем населением новой религии. Именно в погребениях прослеживается наибольшее количество черт кочевничества: это, как правило, погребения всадников с останками копей, сбруей, нередко роскошно изукрашенной, оружием — также часто богато орнаментированным и разнообразных украшений одежды — изделий своих и чужих ремесленников. Описания погребальных обрядов кочевников, сделанные древними авторами, также обычно подчеркивают особенности, характерные для всадничества. Наиболее живые рассказы о кочевнических погребениях помещены в хронике Тапшу, у Ибн Фадлана, у Карпини и Рубрука. Так, китайский летописец пишет о тюрках: «Тело покойника полагают в палатке. Сыновья, внуки и родственники обоего пола закалывают лошадей и овец и, разложив перед палаткою, приносят в жертву; семь раз объезжают палатку на лошадях.

... Потом в избранный день берут лошадь, на которой покойник ездил, и вещи, которые он употреблял, вместе с покойником сжигают: собирают пепел и зарывают в определенное время года в могилу. В день похорон, так же как и в день кончины, родные предлагают жертву, скачут па лошадях и надрезывают лицо. В здании, построенном при могиле, ставят нарисованный облик покойника и описание сражений, в которых он находился в продолжении жизни. Обыкновенно, если он убил одного человека, то ставят один камень. У иных число таких камней простирается до ста и даже до тысячи. По принесении овец и лошадей в жертву, до единой вывешивают их головы на вехах...» [154]

Значительно характернее для кочевников было не трупосожжение, а обычное трупоположение. Тем не менее типичные обычаи похорон всадника неукоснительно выполнялись при любом обряде. Ибн Фадлап писал о похоронах гуза таким образом: «Если умрет человек из их [числа], то для него выроют большую яму в виде дома, возьмут его, наденут на него его куртку, его пояс, его лук... и положат в его руку деревянный кубок с наби-зом, оставят перед ним деревянный сосуд с набизом, принесут все, что он имеет, и положат с ним в этом доме. Потом посадят его в нем, и дом над ним покроют настилом и накладут над ним нечто вроде купола из глины (курган.— С. П.). Потом возьмут его лошадей и в

зависимости от их численности убьют из них сто голов, или двести голов, или одну голову и съедят их мясо, кроме головы, ног, кожи и хвоста. И право же, они растягивают это на деревянных сооружениях и говорят: «Это его лошади, на которых он поедет в рай». Если же он когда-либо убил человека и был храбр, то они вырубят изображения из дерева по числу тех, кого он убил, поместят их на его могиле и скажут: «Вот его отроки, которые будут служить ему в раю»[155]. Весьма близок к этому описанию рассказ Карпини: «Когда же он умрет, то... хоронят же его с его ставкой, именно сидящего посредине ее, и перед ним ставят стол и корыто, полное мяса, и чашу с кобыльим молоком, и вместе с ним хоронят кобылу с жеребенком и копя с уздечкой и седлом, а другого коня съедают и набивают кожу соломой и ставят ее повыше на двух или четырех деревяшках, чтобы у него была в другом мире ставка, где жить, кобыла, чтобы получать от нее молоко и даже иметь возможность умножать себе коней и копей, на коих он мог бы ездить, а кости того коня, которого они съедают за упокой его души, они сожигают...» [156] Рубрук добавляет к этому некоторые подробности, описывая обряд погребения команов, т. е. половцев XIII в.: «Команы насыпают большой холм над усопшим и воздвигают ему статую, обращенную лицом к востоку и держащую у себя в руке перед пупком чашу... Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей — по четыре с каждой стороны мира; и они говорили про него, что он был окрещен...» [157]

Таким образом, все элементы кочевничества, в частности яркие черты всадников-воинов, нашли отражение в погребальном обряде кочевников. Всадничество воспевалось в фольклоре, всадники-победители изображались на скалах в горах и на стенах древних городов и замков. У древних болгар, например, был культ хана-всадника (Мадарский конник), а правители, делавшие ставку на войны, восхваляли всадников, и восхваление это было государственной политикой. Гуннский Хуханье шаньюй и его совет старейших сформулировали это так: «Сражаться на коне есть наше господство: и потому мы страшны перед всеми пародами. Мы еще не оскудели в отважных воинах» [158].

Переход к фактически полному оседанию и даже смена религии (по словам Рубрука) не мешали земле-

дельцам — создателям культур и государств оставаться поголовно лихими всадниками, готовыми в любое время перейти в кочевничество. На этой особенности осевших кочевников мы еще остановимся специально в следующей главе.

Рассмотрим на конкретных исторических примерах историю нескольких каганатов и нескольких государств, которые не были названы в источниках каганатами, но по существу являлись ими, т. е. были могущественными государствами с крепкой экономической базой, развитой культурой и сильной центральной властью.

Вновь обратимся к империи Хунну.

Историю державы Хунну, очевидно, следует начинать с Модэ шаньюя, ставшего во главе хуннского объединения в 209 г. до н. э. К этому времени хунну, по-видимому, освоили все земли своей огромной империи, как полупустыни, па которых они продолжали кочевать, так и плодородные земли, расположенные по берегам рек и использовавшиеся под пашни. Из ханских ставок возникали замки и небольшие городки, о которых мы знаем как по археологическим данным[159], так и по сведениям письменных источников. Так, в 119 г. китайские войска «побили и в плен взяли до 19 ООО человек (хунну.— С. П.), дошли до городка Чжао Синь Чей... и пошли в обратный путь» [160]. В настоящее время благодаря археологическим исследованиям нет сомнения в полуземледельческом характере хунской экономики, в существовании высокоразвитых ремесел и культурных традиций в их государстве. Модэ как бы подвел итоги тем достижениям, к которым пришли хунну за многовековый путь к цивилизации. «При Модэ,— писал китайский летописец,— Дом Хунну чрезвычайно усилился и возвысился; покорив все кочевые племена па севере, на юге он сделался равным Срединному Двору» [161]. Установлена была система государственных наследственных чиновников, создана регулярная армия с тысячниками, сотниками. Были приняты новые жесткие законы, поддерживающие порядок в государстве. При этом «суд более десяти дней не про-должался. В целом государстве узников бывает несколько десятков человек». Этот факт также свидетельствует о большом внутреннем порядке в государстве. Во внешней политике преобладали серьезные государственные интересы. Шаньюй думал о расширении границ своей державы, заявляя: «земля есть основание государства, как мояшо отдавать ее?». С армией в 300 000 человек он легко присоединял к своему государству соседние владения и заставил императора Поднебесной империи писать ему вежливые письма о «мире и родстве». Сам Модэ выполнял функции верховного жреца государства, что еще больше возвышало его над подданными. В его ставке находился главный храм, куда ежегодно обязаны были съезжаться все сановники и вся знать. На этих сборищах решались важные вопросы управления, а также совершались, видимо, коллективные моления. Там приносились жертвы «предкам, небу, земле и духам», поклонялись солнцу и луне. Очевидно, наряду с древними патриархальными верованиями Модэ насаждал персонифицированный культ неба и солнца, культ космических сил, а сам шаньюй титуловался торжественно «рожденный небом и землею, поставленный солнцем и луною». Создавалась религиозная система, утверждающая власть единого бога на небе и единого властителя (шаньюя) на земле.

При сыне Модэ Лаошан-Гиюй шапыое чиновники завели строгий учет податей: в книгах были сделаны записи и по количеству имущества и скота народ был обложен налогом. Упоминание об этих книгах говорит, видимо, о том, что хунну владели письменностью. Сохранились о ней и более конкретные упоминания, причем интересно, что шрифт их письменности напоминал индийский[162]. Если была письменность, то был и единый, принятый во всем государстве язык. О том, каким был этот язык, к какой лингвистической системе он принадлежал, существует в настоящее время целая литература. Вполне возможно, что это был какой-то вариант пратюркского языка, однако для решения поставленных в настоящей работе задач не столь важно, на каком языке говорили хунну. Существенно то, что он был общепринят. По-видимому, уже при ближайших преемниках Модэ из аморфной хунн-ской этнической общности начал формироваться хунп-ский народ. Общая территория, общий язык, антропологическое сходство и общая полуоседлая культура являлись надежной базой для этого. Правда, следует помнить, что в кочевнической среде некоторые процессы протекали значительно менее активно, чем у земледельческих оседлых народов. Так, мы знаем, что несмотря на развитые классовые отношения в кочевническом, в частности хунн-ском, обществе сохранялась романтическая вуаль патриархальных отношений, а наряду с общими государственными культами продолжали жить древнейшие тотемные представления и патриархальный, характерный для родо-племенного общества культ предков. Так же замедленно мог протекать и процесс сложения народа. Однако в письменных источниках, рассказывающих об империи Хунну, всегда упоминается только одно этническое имя — «хунну», а значит, можно, видимо, считать, что это был уже достаточно слитый единый массив, который мы имеем право называть народом. Побежденных и присоединенных соседей не называли хунну — они именовались собственными наименованиями, а значит,не входили в состав хуннской этнической общности, хотя и были включены в государство Хунну.

После раздела государства Хунну на северное и южное царства, после гибели обоих этих царств в евразийских степях почти пять веков не было оседлости. Для огромных империй Сяньби и Жужаней была характерна вторая стадия кочевания (оба ее этапа — полукочевой и полуоседлый). Вполне возможно, что объясняется это сравнительной краткостью существования империй — каждая из них просуществовала не более 100—150 лет. За это время вторая стадия просто не успевала перерасти в третью, так же как рыхлые этнические общности, образовавшие эти государственные объединения, не могли превратиться в пароды.

Не стала третья стадия кочевания господствующей формой экономики и в Тюркских каганатах. Причина этого также кроется, по-видимому, в краткости жизни этих могущественных государств (около 150 лет). Кроме того, тюрки, разбив эфталитов, овладели всеми среднеазиатскими оазисными государствами. Даже Хорезм подпал под их власть и влияние. Эти оседлые народы и страны с высокоразвитой культурой орошаемого земледелия, вероятно, стали основной земледельческой базой тюркского государства. Тюрки, занимаясь железоплавильным и иными ремеслами, могли позволить себе оставаться кочевниками. Во всяком случае у них, очевидно, не было необходимости создавать собственное земледельческое хозяйство.

Оставаясь кочевниками, объединенные тюрками племена были неисчерпаемым источником, поставляющим тюркским каганам воинов-всадников, сражавшихся под знаменами и штандартами, украшенными волчьими головами, на необъятных тысячекилометровых пространствах восточноевропейских степей. Каганат раздвинул свои границы на западе до Черного моря и Кавказского хребта, а на востоке — почти до Тихого океана. Несмотря на раздел этого рыхлого многоплеменного объединения на две части: западную и восточную, размеры обоих каганатов были огромными, а постоянные войны мешали сплочению и внутреннему развитию государств. Экономика и общественный строй и через сто лет оставались такими же, как в начале образования каганата, несмотря на то что агрессивная внешняя политика, основанная на силе и беспощадности тюркской хорошо слаженной военной машины[163], поставила оба каганата в один ряд с крупнейшими феодальными государствами того времени: Китаем, Ираном, Византией. Однако время господства в степях двух тюркских государств было, видимо, как бы «подготовительным периодом» для возникновения после их гибели и распада ряда раннефеодальных государств-каганатов.

Во II в. пало под ударами сяньбийцев государство Хунну. И народ хунну двинулся на запад, на захват новых земель. С Тюркским каганатом произошло иное: государство, состоявшее из большого числа различных по размерам, по уровню экономического и социального развития и даже по языку этнических общностей, ослабев, распалось на многочисленные мелкие объединения. Все орды этих объединений продолжали жить и кочевать на прежних пастбищах. По существу в степях ничего не изменилось. Исчезла только военизированная верхушка тюркского правящего рода, вовлекавшая все население своего государства в длительные войны и походы, несомненно мешавшие спокойному развитию входивших в каганат объединений. Из последних и начали формироваться новые государственные образования, более компактные, с четкими границами, прогрессирующей экономикой и устойчивым этпо-языковым единством.

Рассмотрим основные вехи истории каждого из них и попытаемся найти те общие черты, которые и позволяют нам говорить об этих объединениях как раннефеодальных и феодальных государствах с высокоразвитой экономикой и культурой.

Первым достаточно сильным объединением, столкнувшимся с теряющим силы Тюркским каганатом, было уйгурское. Будучи под властью тюркского кагана, уйгуры вели обычный кочевой образ жизни. Вот, что писалось о них в хронике Таншу: ,«Они рассеяно обитали по северную сторону Великой песчаной степи... Ойхорцы храбры и сильны. Первоначально они не имели старейшин; смотря по достатку в траве и воде, перекочевывали с места на место. Искусны были в конной стрельбе из лука; склонны к воровству и грабежам. Они считались подданными тюкуевского Дома. Тукюесцы их силами геройствовали в пустынях севера»[164].

В середине VIII в. образовалась самостоятельная федерация племен, возглавленная уйгурами. Центр их объединения находился в бассейне р. Орхон, но территория его в результате нескольких окончившихся победой военных столкновений была очень обширна: от Балхаша на западе до Забайкалья и верховий Амура на востоке, что равнялось в длину примерно 3000 км. Однако это было все-таки значительно менее крупное объединение, чем Тюркские каганаты, размеры которых с запада на восток превышали 6000 км. Л. Н. Гумилев совершенно справедливо, на наш взгляд, отмечает, что уйгурское правительство с самого начала существования своего обширного федеративного государства не стремилось к дальнейшим завоеваниям, предпочитая в целом мирные отношения с соседями[165]. Вполне возможно, что мирная политика первых уйгурских каганов была вызвана длительной гражданской войной, которая разгорелась в каганате при втором уйгурском кагане Моянчуре. На борьбу за внешнеполитическое господство просто не было времени и сил. Тем не менее, когда мир в стране был восстановлен и все помогавшие повстанцам соседи присоединены к Уйгурскому каганату, в государстве установилось относительное спокойствие. И как следствие этого в стране на всех пригодных для того местах началось активное освоение земледелия и оседание части кочевников в бывших зимовках, превращение последних в поселения, замки и города. Характерно, что земледелие сразу заняло в экономике каганата видное место, превратившись в развитую ее отрасль. Л. Р. Кызласов полагает, что оно было не только плужным, но в засушливых районах — и орошаемым. Помимо небольших городков и зам • ков с великолепно разработанной системой обороны, были у уйгуров и крупные города, служившие ремесленными, торговыми и административными центрами. Таковой являлась, видимо, столица Уйгурии Орду-Балык на Орхоне. О развитии ремесел и внешней торговли в каганате свидетельствуют археологические материалы[166].

Классовый (феодальный) строй Уйгурского каганата не вызывает у исследователей сомнений. Помимо собственной уйгурской аристократии, у всех присоединенных к уйгурам племен были свои беги, участвовавшие в военных походах уйгуров вместе со своими дружинами и являвшиеся, очевидно, вассалами кагана.

Для поддержания престижа среди окружавших его стран каганат вел с ними почти беспрерывные войны. Чаще всего это были ответные набеги на выраставшее и крепнущее на его северных границах хакасское государство — Кыргызский каганат и походы в Китайскую империю. С последней отношения были особенно сложными, поскольку каганату приходилось отстаивать в борьбе с нею не только частные вопросы владения той или иной территорией, по и свое равное положение с империей. Интересно, что для достижения этого уйгуры, стараясь предельно обособиться от Китая, приняли чуждую ему религию, религию, ни в одном государстве Центральной, Восточной и Средней Азии не признанную, а именно — манихейство[167].

Проведение твердой самостоятельной линии в политике и сильная вассальная армия способствовали признанию каганата как одного из могущественных государств, с которым невозможно было не считаться. Об этом говорит хотя бы тот факт, что китайский император, желая закрепить мирные отношения с уйгурами, отдал за кагана свою дочь. Однако манихейство в конечном счете привело это государство к гибели. Оно отделило и выделило уйгуров из окружения. Очевидно, не только внешняя политика начала страдать от этого обособления, но и внутри каганата начались распри. Другие присоединившиеся к уйгурам племена и этнические общности не признавали этой религии, придерживаясь языческой веры предков. Старейшины этих племен наряду с минихейскими священниками правили государством при слабых и бездеятельных уйгурских каганах. Очевидно, они и возглавили борьбу за власть в каганате. Постепенно входившие в каганат этнические и политические общности стали отпадать от уйгуров. Уже в начале IX в. кыргызский хан Ажо говорил уйгурскому кагану: «Твоя судьба кончилась. Я скоро возьму золотую твою орду, поставлю перед нею моего коня, водружу мое знамя»[168] .

В 40-х годах IX в. Уйгурская держава перестала существовать. Таким образом, период быстрого и пышного расцвета этого государства и его не менее стремительного упадка и гибели длился всего 100 лет.

За этот короткий период у уйгуров успела сложиться достаточно высокая культура. Объясняется это тем, что процесс сложения культуры населения Уйгурского каганата начался значительно раньше — еще в Тюркском каганате, территория которого полностью перекрывала уйгурскую. Уйгурский каганат стал как бы наследником и преемником Тюркского. В уйгурский период перешли не только орудия труда и оружие, широко распространенные на землях Тюркского каганата, но и формы и орнаменты воинских поясов, форма сосудов, обычаи, а вместе с тем и искусство ваяния каменных статуй, письменность [169]. Причиной, а в какой-то степени и следствием быстрого развития и распространения культурных традиций в Уйгурском каганате явилось, видимо, то, что уйгуры стремительно сложились не только в единую этническую общность, но и в более крепкий монолит — в народ. Именно поэтому с гибелью своего огромного государства уйгуры не сошли с исторической арены. Устойчивое земледелие, высокая и тоже устойчивая культура, манихейская религия, очевидно, привели к тому, что собственно уйгуры в большом количестве и после потери главенствующего положения остались в степях Центральной Азии. Однако большая их часть переселилась в Восточный Туркестан, и там вновь появилось самостоятельное, хотя и небольшое, Уйгурское государство, просуществовавшее вплоть до татаро-монгольского нашествия (до 1250 г.).

Уйгурский каганат пал под ударами своих северных соседей — хакасов, появившихся па страницах исторических хроник еще в эпоху Тюркского каганата — в VI в. В период господства могущественного Тюркского каганата сравнительно небольшое объединение хакасов не могло играть в Сибири заметной роли, хотя уже тогда определились основная территория этого объединения и его внешнеполитическое лицо — объединение оставалось, несмотря на незначительные размеры, самостоятельным как при господстве в Азии тюрок-тугю, так и при уйгурах. Однако расцвет его начался только после падения Тюркских каганатов, т. е. синхронно с возвышением Уйгурского государства.

Размеры хакасского государственного образования даже в период его политического взлета не превышали 1000 км в поперечнике. В экономике хакасов преобладающее значение имело земледелие. Возникло оно у этих первоначально кочевых племен очень рано — еще в хун-нское время и с тех пор благодаря прекрасным географическим и климатическим условиям (Минусинская котловина), отдаленности от грабящей и интригующей среди соседей Китайской империи, а также от основных военных маршрутов степняков, постоянно передвигавшихся с востока на запад и обратно, не прекращало своего развития. Они «сеют просо, ячмень, пшеницу и гималайский ячмень», однако поскольку «атмосфера наиболее холодная, даже большие реки до половины промерзают, то нет там ни плодов древесных, ни овоща огородного». Интересно, что далее летопись отмечает: «Богатые землепашцы водят их (скот.— С. П.) по нескольку тысяч голов» [170]. Таким образом, земледельцы имели большие стада. И хотя скотоводство было пастушеским, а не кочевым, состав стад, в которых главенствующее место занимали лошади разных пород и овцы, говорит о том, что традиции кочевнического хозяйства сохранялись у хакасов. В засушливых районах, там, где земледелие было невозможно, отдельные группы населения занимались кочевническим скотоводством (второй формой). Развитие у хакасов разнообразных ремесел, среди которых особенно выделялось железоплавильное и кузнечное, в настоящее время не вызывает у исследователей сомнения: это подтверждается и письменными источниками, и археологическими материалами[171]. Развитая экономика способствовала оживлению торговых связей — как внутригосударственных, так и внешних, причем экспорт у них превышал импорт, а это значит, что государство постоянно богатело. Особенно усилились эти связи после гибели Уйгурского каганата — в IX и X вв. Одним из важных товаров, шедших па экспорт, были меха, которые поступали к хакасам от «ясачных пародов». Последними были лесные самодийские племена, покоренные хакасами. Таким образом, дань с соседних народов также была важной статьей дохода государства.

Социальный строй у хакасов, по мнению исследователей, был развитым феодальным. Об этом свидетельствует не только экономика государства, но и письменные данные — китайские летописи и собственные древнехакасские надписи. Во главе государства стоял каган, принадлежавший всегда к правящему роду «кыргыз». К этому роду относилась вся правящая верхушка государства — его «эль» [172]. По нему древнехакасское государство нередко в древности и в современной исторической литературе называется «Кыргызским каганатом».

Как уже говорилось, эта традиция характерна для многих степных народов Евразии. Во всяком случае всюду, где у пас есть возможность проследить истоки названия того или иного объединения (социального или этнического), всегда в основе его лежит имя правящего рода или старейшины этого рода.

Как и все средневековые государства Кыргызский каганат вел частые войны, особенно с уйгурами, которых ему необходимо было победить, освободиться от их власти и затем расширить за их счет территорию своей страны. Хакасы стремились подчинить себе окружающие их племена, но при этом не уничтожали их, а заставляли платить дань (подать) в казну кагана. С Китайской империей поддерживались торговые отношения, ни военных союзов, ни войн с нею не зафиксировано в источниках. Китайский император в письме к кагану писал: «Нас разделяют различные народы и нашим государствам трудно действовать общими силами». И действительно, хакасы были более уйгуров и тюрок свободны от влияния и интриг китайского двора, что несомненно способствовало росту их собственной государственности и культуры.

В каганате была уже тонко разработанная административная система: «Чиновники делятся на шесть разрядов, как-то: министры, главноначальствующие, управители, делоправители, предводители и дигани. Министров считается семь, главноначальствующих три, управителей десять. Делоправителей считается пятнадцать: предводители и дигани не имеют чинов...» — сообщалось в хронике Таншу[173]. Вся эта масса разнообразных управителей строго следила за порядком в войсках, за налогами, за выполнением суровых законов.

Естественно, что при высокоразвитой и разносторонней экономике, при строгой власти, опиравшейся и на экономическое благополучие, и на сильные войска, набиравшиеся «из всех поколений», расцветала и культура этого государства. Помимо широко распространенной письменности, аналогичной тюркской и уйгурской, у них была развита музыкальная культура («из музыкальных орудий имеют флейту, бубен и два неизвестные»), а также культура общественных зрелищ, своеобразный цирк: «из зрелищ употребительны: верблюд и лев — обученные, вольтежирование на лошадях и балансирование на веревке» [174].

Центрами ремесел, торговли, администрации и культуры были города, о которых рассказывают арабские и персидские авторы.

Несмотря на развитие всех отраслей хозяйства, быта и культуры, на их явно оседло-земледельческий характер, следует особенно подчеркнуть, что весь быт и мировоззрение хакасов были проникнуты кочевническими традициями. Так, наличие оседлых поселений с укреплениями из дерева, наличие сложенных из бревен домов с крышами из коры не исключало сохранившуюся любовь к юртам («палатки, обтянутые войлоком») и к привычной для кочевников пище — мясу и кобыльему молоку. Калым при браках платился лошадьми и овцами, т. е. опять-таки животными, наиболее полно отражавшими склонность хакасов к недавнему кочевничеству. Естественно, что все они были всадниками. Всадничество — основной мотив всех наскальных рисунков. Всадники обычно изображались тяжеловооруженными. Это рыцари, закованные в панцири. Разнообразное оружие, которым владели и которое научились ковать хакасы, использовалось, как правило, именно этими рыцарями. Рядовые конники были вооружены луком и стрелами, т. е. традиционным оружием всех воинов-кочевников.

Традиционными, патриархальными остались и религиозные представления в каганате. Там господствовал культ духов, жертвы которым приносились в открытой степи шаманами. Умерших хакасы сжигали.

Естественно, что с развитием общественных отношений в хакасском государстве возникла необходимость как-то изменить религию, поставить ее над подданными. Аристократия жаждала обособления от черного люда (кара-будун). С этой, очевидно, целью часть хакасской верхушки, в том числе и род кыргызов, приняла в середине IX в. манихейство. Не обошлось это и без влияния уйгуров. Однако в отличие от последних даже среди богатых и знатных манихейство не приобрело популярности. Уже в XI в. источники не упоминают о манихейских обрядах у населения Кыргызского каганата. Что же представляло собой это население? Преобладало в государстве этническое объединение хакасов с правящим элем «кыр-гыз». Входили в него и другие этнические группы, которые, как и хакасы, за 300 с лишним лет жизни каганата (до татаро-монгольского нашествия) сформировались, очевидно, уже в народности[175].

Араб Идриси в середине XII в., рассказывая о городах киргизов, писал, что все они заселены «трудолюбивыми, храбрыми и мужественными народами, которые особенно должны опасаться предприимчивости короля кима-ков, желчного принца, который находится почти всегда в состоянии войны со своими соседями» [176].

Итак, одним из самых серьезных врагов Кыргызского каганата в XII в. было государство, расположенное к западу от него — Кимакский каганат.

Сохранилась легенда, записанная Гардизи в XII в., о происхождении кимакского союза, переросшего затем в государство. Мы рассмотрим ее подробно потому, что в ней необычайно точно и в то же время живо рассказывается о начале сложения кочевнического государства на обломках погибшей «материнской империи» — в данном случае Тюркского каганата.

Легенда начинается с описания междоусобицы, разъедавшей в VIII в. Тюркский каганат (у Гардизи тюрки названы татарами): «Старший сын овладел царством, младший стал завидовать брату; имя младшего было Шад. Он сделал покушение на жизнь старшего брата, но неудачно; боясь за себя, он взяв с собой рабыню-любовницу, убежал от брата и прибыл в такое место, где была большая река, много деревьев и обилие дичи; там он поставил шатер и расположился». Итак, тюркский царевич (Шад) откочевал на свободную территорию. Далее в легенде говорится, что к нему присоединилось «7 человек из родственников татар (т. е. тюрок.—С. П.): первый Ими, второй Имак, третий Татар, четвертый Байандур, пятый Кыпчак, шестой Ланиказ, седьмой Аджлад. Эти люди пасли табуны своих господ, в тех местах, где (прежде) были табуны, не осталось пастбищ, ища травы, они пришли в ту сторону, где находился Шад», который «принес с собой большую добычу с охоты и угостил их, они остались там до зимы. Когда выпал снег, они не могли вернуться назад, травы там было много и всю зиму они провели там». Весной они все же послали одного человека в тюркскую ставку. «Тот, когда пришел туда, увидел, что вся местность опустошена и лишена населения: пришел враг, ограбил и перебил весь народ. Остатки племени спустились к этому человеку с гор, он рассказал своим друзьям о положении Шада, все они направились к Иртышу. Прибыв туда, все приветствовали Шада как своего начальника и стали оказывать ему почет. Другие люди, услышав эту весть, тоже стали приходить сюда; собралось 700 человек. Долгое время они оставались на службе у Шада, потом, когда они размножились, они рассеялись по городам и образовали семь племен по имени названных семи человек» [177].

В этой легенде рассказывается о формировании нового политического и этнического объединения, возглавленного двумя первыми «племенами» — Ими и Имак: кимаками[178]. Причины возникновения его точно указаны в этом рассказе: междоусобица, поиски новых пастбищ, энергия Шада, сумевшего «накормить» и объединить вокруг себя несколько родов, и, наконец, гибель того государства, в которое они прежде входили. По-видимому, все эти причины имели место и при образовании других аналогичных кимакскому объединений начиная от жуаньжуа-ней и тюрок и кончая Кыргызским и Хазарским каганатами. Все они, как правило, состояли из нескольких родственных, а иногда и неродственных племен, а вернее из выходцев (изгоев) из этих племен, образовавших затем новые группы. При этом не всегда сохранялось даже прежнее наименование племени. Нередко оно давалось по имени хана, возглавлявшего данное племя в период его формирования.