– Гулял.

– Один?

– Один.

– А серебристый «Опель» вам ни о чём не напоминает?

– Нет, нет, нет! Зачем вы пришли? Я ничего не знаю! Комарова убили, а я тут при чём? Мне плохо!

Голос Максимова постепенно приобретал визжащие нотки. Сосед по палате перевернулся на другой бок.

– Уходите! А! Какого чёрта вам надо?

Голос сорвался на крик.

Я понял, что если сейчас не выйду, Максимов прыгнет на меня, что создаст лишние неудобства и привлечёт внимание персонала. Поэтому, поднявшись с койки, я быстренько шмыгнул за двери, смешался с зомби и, пройдя сквозь их строй, кубарем выкатился из палаты.

Хорошенькая беседа. Я действительно не специалист по психиатрии, но явное притворство от белой горячки как-нибудь отличить сумею. Вернее, даже не притворство. Испуг. Смертельный. Меня, что ли, он испугался? Я, вроде, не Квазимодо.

ГЛАВА 4

Рассуждая о пугливости Максимова, я слегка заблудился в лабиринте переходов и палат, умудрился забрести в женское отделение, но всё же, минут через двадцать мне удалось наконец выбраться на улицу.

После тёмного помещения яркие снежные блики нестерпимо резали глаз. Я прищурился, прошёл через проходную и направился к мостику. Но тут что-то заставило меня обернуться. Вот так всегда, в самый ненужный момент меня как будто чёрт дёргает смотреть куда не надо. Как это говорят – спинно-мозговая реакция. Иногда она выручает, иногда – наоборот. Не знаю, как оценить её воздействие на этот раз, потому что, обернувшись, я увидел в тридцати метрах от вахты серебристый «Опель». Хорошо это или плохо, я в тот момент как-то не сообразил. Но ноги автоматически понесли всё остальное моё тело назад, к проходной. Неосновной инстинкт. Вопреки разуму и подсознательному желанию убраться подальше, сесть на трамвай, вернуться в кабинет и никуда не лезть.

Сторож-вахтёр всё так же сидел и пил чай.

– Батя, сейчас никто не проходил?

– Двое прошли. Тоже из милиции. И кажется, Максимова спросили. Что за персона такая? Может, знаменитость?

Я не дослушал, опрометью бросившись к зданию, откуда недавно вышел.

Я давно понял, что горячка до добра не доводит. Не белая, обычная, которая в тот момент накрыла меня с головой, заставив, вместо того чтобы спокойно рассмотреть указующие стрелки на стенах, нестись наверх по первой попавшейся лестнице, в результате чего я, естественно, сразу заблудился.

Домик был явно дореволюционной постройки, с множеством лестниц и переходов, и поэтому палату белогорчични-ков, или как там правильно, я снова нашёл лишь минут через десять. Оказавшись у заветной двери, я что было сил принялся жать звонок, постукивая при этом ногой по косяку.

– Иду, иду, кто там?

– Да я, я, из милиции.

– И что вы зачастили?

Замок лязгнул, и я, довольно по-хамски оттолкнув с пути женщину в белом, влетел в зал. Уже не обращая никакого внимания на людей-призраков, а лишь бесцеремонно расталкивая их локтями, я добежал до третьей палаты и, застыв у двери, прислушался. Однако расслышать что-либо мне не давали вопли обиженной санитарки и ругань белогорчичников. Тогда, решив, что незачем понапрасну терять время, я распахнул дверь и заскочил внутрь. Сосед всё так же спал, уткнувшись в стену, но вот Максимов уже не сидел, а лежал, при этом судорожно размахивая руками, разевая рот как рыба без воздуха и что-то там хрипя. На белой больничной рубахе, в районе сердца, алели два пятна. Значит, если я ещё не совсем позабыл высшую математику, именно столько ранений несколько минут назад получил этот бедняга. Не умер сразу – это, конечно, плюс. Надо бы помощь оказать. Я, не сводя с Максимова глаз, открыл «дипломат» и достал чистый лист. Максимов, кажется, заметил меня, потому что разом перестал трясти руками и стонать. Я нагнулся к нему.

– Говори, ну! Кто они? Зачем? Слышишь? Дурак! Сергей протянул руку и, указав на тумбочку у кровати, снова захрипел.

– На, подписывай! Быстрее!

Я сунул ручку в ослабевшие пальцы Максимова и подяёс папку с листом к его груди.

– Давай, давай! Мы ещё на свадьбе твоей погуляем! Максимов вывел на листе свою подпись и закрыл глаза. Из двух глубоких ран на груди пульсирующими толчками выплёскивалась кровь. Я схватил простыню, разорвал, положил два куска на раны и, выскочив из палаты, прокричал:

– Вы, придурки лагерные! «Скорую», «скорую» скорее!

Затем, вернувшись, я открыл тумбочку и достал оттуда не что иное, как обычную резиновую грелку. Встряхнув её, я понял, что она не пуста и наполнена совсем не водой. Сунув её под тулупчик, то есть совершив мелкое хищение государственного имущества, я выбежал из палаты.

Побегав ещё минут десять по переходам, я, от всей души матеря архитектора, наконец оказался на улице. «Опеля», конечно, уже и след простыл. И только тут я понял, каким лохом на деле являюсь. У меня и раньше бывали проколы, но сейчас… Борцу с преступностью такого гигантского уровня это просто непростительно. Мало того, что я не запомнил номер машины, так ещё вместо того, чтобы просто постоять у проходной и тормознуть тех, кто оттуда выйдет, понёсся сло-мя голову в палату. И остался с носом. Хотя нет, не с носом, с грелкой.

Я достал этот медицинский прибор, отвинтил крышку и потряс над снегом. Из грелки, сверкнув на солнце, вывалился какой-то странный предмет. Я нагнулся, начинающими замерзать пальцами разрыл снег и поднял с земли настоящее произведение ювелирного искусства – золотой массивный перстень с монограммой «МК» на прямоугольной площадке. Сунув его в карман, я размахнулся и зашвырнул грелку за забор, вернув таким образом государству похищенное имущество. После чего, немного отдышавшись, вернулся назад в больницу,

Как говорит одна мудрая пословица: «Что знают двое, знает и свинья». Именно эту философскую истину я пытался развить, сидя в своём кабинетике, накрывшись тулупом и пуская в пространство белый пар дыхания. Кто-то каким-то образом узнал, что мистер Максимов залёг в психушку, несмотря на то, что знали об этом только я и его мать. Вот как раз и те двое, о которых упоминалось в пословице, а значит, есть ещё и свинья.

Я окончательно запутался. У Максимова было ружьё, но пропало. В вечер убийства Комарова он влетел в больницу, перед этим отсутствуя дома. По всему получалось, что именно он стрелял в Мишу, не исключено, что на пару с владельцем «Опеля». Но его убийство рубило все концы. Кстати, забыл сообщить, что по моему возвращению в палату Максимов был уже мёртв, несмотря на оказанную мной квалифицированную первую помощь. И ещё этот перстенёк с таинственными инициалами.

В больнице я, поговорив с медсестрой, узнал, что спустя минуты две после моего визита в двери позвонили два молодых человека, лиц которых она не запомнила, и, предъявив удостоверения сотрудников милиции, спросили, где лежит Максимов.

Так как я тоже спрашивал его, она без всяких сомнений указала на третью палату. Товарищи находились там минуты три, после чего, поблагодарив медсестру, вышли. Естественно, она не запомнила ни фамилий, ни должностей. Хорошо хоть запомнила, что один был одет в малиновый пуховик. Учитывая, что полгорода ходило в таких пуховиках, примета прекрасная.

Собственно, а что я дёргаюсь и переживаю? После убийства Максимова к работе подключился убойный отдел Главка, меня допросили, а я всё честно рассказал, «забыв» упомянуть, однако, о двух чистых листах с подписями покойных, золотой гайке с вензелем и об «Опеле» в придачу. А посему меня теперь не волнует, раскроют там эти убийства или нет, хотя формально обязанности по убийству Комарова лежали на мне, но только формально, поэтому можно садиться и писать бумаги, а ищут пускай другие. В конце концов, мне до пятницы со всеми долгами рассчитаться надо. Не разорваться же мне. Так что сейчас открою сейф и начну строчить, ни в какие заморочки больше не влезая. Хватит. Главный принцип нашего общества – не высовывайся, что бы ни случилось. Сиди и смотри «Поле чудес», Марианну там какую-нибудь или бумаги пиши. Грабят пускай, убивают, мы ничего не видим и не хотим знать. Вам надо – вы и копайтесь.

Я откинулся в кресле. Что-то гложет. Неосновной инстинкт. Инстинкт опера. Ты-то – не все. Как в одной восточной сказке – мир держится на людях, которые не живут, как все. Которые ломают глупые законы, смеются над маразма-тическими устоями и не боятся поступать так, как считают нужным. Что толку от бумажки, которая сто лет пролежит в сейфе и истлеет в конце концов. А все сидят и пишут эти бумажки. Все. Потому что это очень удобно. Не надо бегать, нервничать, рисковать. Сиди себе и пиши. Зачем же мы тогда нужны? Научи писать первоклассника, посади за стол и пусть пишет – разницы никакой.

Я вылез из-за стола, достал сигарету и закурил, надеясь чуть согреться. Инстинкт. Который тянет из кабинета, заставляет забывать всё, кроме одного – найти. Узнать. Достать. Я ненавижу этот инстинкт. Но это ни на что не влияет. Он либо есть, либо его нет. У меня он есть.

Что же делать? Убийцы гуляют, милиция бумажки пишет, граждане телевизор смотрят, а ты сидишь и голову ломаешь. Ну, придумай что-нибудь. Безвыходных положений не бывает, просто надо получше поискать.

ГЛАВА 5

На другой день, сделав фотографию перстня, я рванул в центр. Выйдя на Невский, я направился на так называемую Галеру у Гостиного Двора, надеясь встретить кого-нибудь из старых знакомых, ориентирующихся в преступной среде.

Обычная суета, давка. Центр. Никакой системы. Но это на первый взгляд. На самом деле, всё идёт по написанному сценарию, подчиняясь невидимому режиссёру. Железные законы. Не хочу утомлять вас словесной игрой, возьмите газету и прочитайте про это всё сами. Моя задача – найти знакомое лицо, с которым можно пошептаться. Поэтому я шёл по Га-лёре, пристально всматриваясь в прохожих.

О, кажется, есть. Замечательная личность. Имею честь быть знакомым с ней лично, ввиду проживания сё на моей территории. Вернее, его. Марк Сергеевич Шварц. Солидный мужчина пятидесяти лет, неизвестно какой национальности, имеющий за спиной десять лет усиленного режима по самой творческой статье – мошенничество. Всего – ходки три на зону.

Мошенники, кстати, весьма творческие люди. Иногда такие фокусы выкидывают – Кио позавидует. Помню, был у нас один на территории. Снимет в старом доме ручки внутри лифта на первых двух этажах и идёт клиента искать. Изображает покупателя аппаратуры или ещё кого. Видит лоха, предлагает сходить к себе домой за деньгами. Вместе в подъезд входят. Жулик дверь в лифт открывает, коробку с аппаратурой берёт, якобы помочь, а лоха вперёд пропускает. Затем двери захлопывает и бежать. Человек дверь открыть хочет, да не может. Он на второй этаж жмёт, а там тоже ручки нет. Пока до третьего доберётся и вниз по ступенькам сбежит, мошенника и след простыл.

Но мне больше нравятся разыгрываемые комбинации, где состав преступления и доказать-то практически невозможно. Но это отдельная тема, я опять отвлёкся.

Марк Сергеевич деловито вышагивал в потёртой дублёнке, держа в руках полиэтиленовый пакет и изображая безобидного рассеянного пенсионера, решившего купить подарок внучке.

Я незаметно подобрался к Шварцу и, подтолкнув, сделал изумлённое лицо.

– Ба, Марк Сергеевич! Какими судьбами?

– Кирилл Андреич? Очень рад видеть. Что вы тут делаете? Это же не ваш участок.

– Какая осведомлённость, я прямо тронут. Кстати, Марк Сергеевич, вас тут в «600 секунд» показывали, не видели?

– Не может быть, я всё время смотрю эту замечательную программу, но ни разу себя не заметил.

– Ну как же? Помните, сюжет с блоками «Мальборо»? Ну, когда кто-то открыл купленный блок сигарет, а там – мятая бумага. Невзоров, конечно, кооператоров обвинил, но мы-то знаем, в чём дело, а?

– Право, Кирилл Андреевич, я вас не понимаю. При чём тут я и какие-то сигареты?

Я взял его под руку и медленно пошёл по Галере.

– Да, можно сказать ни при чём. Ну какие к вам могут быть вопросы, ведь вы же просто рассеянный человек? Подходите к ларьку, даёте продавщице деньги и просите запечатанный блок сигарет. Она, естественно, даёт, вы бросаете его в свой пакет, а потом стучите себя по лбу, мол, старый склеротик, купил ведь уже один. И возвращаете блок назад, требуя вернуть деньги. Продавец без вопросов возвращает их, забирая у вас сигареты. Вот, собственно, и всё. За исключением сущей мелочи: в возвращённом блоке вместо сигарет – бумага, а вы с сигаретами уже отвалили. Всё гениальное просто.

Марк Сергеевич натужно улыбнулся.

– Хорошая история. Только поверьте, Кирилл Андреевич, она про кого-то другого.

– А в вашем пакетике сейчас, конечно, настоящие сигареты?

– Не знаю, я только что купил.

– Так давайте покурим за компанию.

– Я вообще-то в подарок приобрёл.

– Понимаю. Подарки – дело нужное. Только, Марк Сергеевич, мы ведь старые знакомые, и я бы не стал рассказывать вам всю эту историю, если б хотел, к примеру, вас посадить. Слово даже какое-то неприятное. А может, хватит притворяться джентльменами, поговорим попроще? Матюги не забили, сэр?

Мы остановились.

– А можно спросить, откуда вам про эти сигареты известно? – поинтересовался Шварц.

– Я вообще много чего знаю. Если б не знал, то на этом месте долго бы не задержался. Я имею в виду, в ментуре.

– Понимаю. Настучали.

– Угу. Ну, как насчёт поговорить?

– Смотря о чём. Если кого вломить, то это не по адресу – я одиночка. Да и по характеру не стукач.

– Это только так кажется. Припрёт – кого угодно сдашь, и брата, и свата. Но я не об этом. Мне нужна всего лишь консультация. Мне помнится, Марк Сергеевич, вторую свою ходку вы получили за аферу с ювелирными изделиями? Сколько влепили?

– Я не помню.

– Зато я помню – пятерик. Я всё помню, а что делать – без этого нельзя. Пойдёмте отсюда куда-нибудь в тишину. Не нравится мне тут, в давке и суете, беседовать с интеллигентным человеком. Может, в Катькин садик?

Марк Сергеевич, посмотрев незаметно по сторонам, кивнул, и мы, как два старых друга, спустились вниз.

Возле подземного перехода, увидев нищего, Шварц вынул из кармана червончик и сунул тому в протянутую руку. При этом прослезился, покачал головой и посетовал:

– Боже мой, до чего дожили?! Старичкам кушать нечего. Может, лет через пять я также буду стоять с протянутой рукой, и какой-нибудь благородный человек поделится со мной последним.

– Гражданин Шварц, перестаньте бить на жалость. Где было ваше благородство, когда вы у «Альбатроса» валюту ломали?

– То было застойное время, и я лишь боролся с существующим положением. Что за ерунда – статья 87 – незаконные валютные операции! Человек не мог пойти и свободно купить валюту. Я был против и пытался таким образом привлечь общественное мнение. Но, увы, общество не оценило моих порывов.

– Бедняга.

Продолжая мирно беседовать, мы дошли до садика и сели на скамеечку за памятником Екатерине.

– Слушаю, – прокашлявшись, сказал Шварц. Я достал фотографию перстня и показал.

– Знакомая штучка? Марк Сергеевич внимательно рассмотрел фото.

– Это не старинная вещь, вот всё, что я могу сказать. Такого ширпотреба сейчас полно. Ничего особенного. А собственно, что вы хотите знать?

– Кто владелец?

– Ну, молодой человек, это нереально. С такими инициалами полгорода ходит.

– Не исключено, что он имеет отношение к кое-каким кругам.

– Каким?

– Как это сейчас принято называть – организованная преступность. Возможно, из-за этой вот гайки убили уже двоих.

– Тогда дайте подумать. Нет, Кирилл Андреевич, вы поймите, я не профессор Мориарти и всё знать не могу.

– Естественно. А я и не тороплю. Но всё же ваше нахождение на Галере вовсе не случайно.

– Да бросьте. Что я, воротила какой или кидала? Да, с сигаретами балуюсь, но не больше.

– Хорошо, хорошо.

Марк Сергеевич извлёк блок сигарет, по привычке со-рвал обёртку, но потом вдруг опомнился и резко вернул всё назад в пакет, после чего извлёк из кармана мятую пачку «Аэрофлота».

– Да не волнуйтесь. Бросайте курить, и хлопот меньше будет.

– Вы слышали о Климовской группировке? Они курируют пару районов в городе.

– Разумеется. Что-то среднее между малышевцами и тамбовцами. Хотя лично ни с кем из представителей не сталкивался.

– А кто возглавляет эту группировку, знаете?

– Ну, Климов.

– Его имя Михаил. Усекаете? «МК».

– Что, это его гайка?

– Не знаю, я всего лишь говорю о совпадении инициалов. Но есть одно маленькое «но». Я на днях на Галере слышал пулю, что он исчез. Пропал. В принципе, ничего удивительного, могли грохнуть, сейчас война среди групп идет, а Миша последнее время зарываться стал.

– Стало быть, Марк Сергеевич, вы знаете не только о его исчезновении, да? Может, поделитесь по старой дружбе, что там ещё за слухи на Галере летают о его персоне?