По воле Посейдона

Однако Химилкон все-таки окликнул их, сказав:

— Поскольку я имел дело с вашими семьями и раньше, может быть — только может быть, понимаете? — я уступлю вам шесть птиц за пять мин, хотя, клянусь, не сделал бы этого больше ни для одного смертного.

Всем своим видом выказывая величайшую неохоту, Менедем и Соклей вернулись. Маленькая толпа зрителей вздыхала и переминалась с ноги на ногу, устраиваясь поудобнее. Люди готовились наслаждаться долгим торгом, пересыпанным руганью и взаимными уступками.

И они получили это зрелище сполна.

После бесконечных восклицаний и постоянных воззваний к богам оба эллина и финикиец сошлись на пятидесяти драхмах за каждую паву и на семидесяти пяти — за павлина. И когда уже, казалось, все было улажено, Менедем вдруг покачал головой и сказал:

— Нет, так не пойдет.

Химилкон нерешительно посмотрел на него.

— Что еще?

Подняв роскошное перо павлина, которое он все еще держал в руке, Менедем проговорил:

— Семьдесят четыре драхмы и три обола за павлина.

Финикиец подпер щеку изнутри языком, нащупав серебряные монеты, которые уже получил от Менедема.

— Ладно, — согласился он. — Пусть будет семьдесят четыре драхмы и три обола.

* * *

— На этот раз «Афродита» пустится в плавание с весьма интересным грузом, — сказал Соклей.

Они с Менедемом возвращались из гавани домой — братья жили по соседству в северной части острова неподалеку от храма Деметры.

— У наших отцов есть на складе горшочки чернил, — согласился Менедем, — и свитки папирусов, и пузырьки египетского макового сока. А еще мы остановимся на Хиосе и запасемся там вином. — Он облизнулся. — Нет ничего лучше хиосского вина. Оно густое, как мед, а по сладости даже превосходит его.

— И в придачу куда крепче, — заметил Соклей. — Такие вина надо пить, сильно разбавляя водой.

— Это ты у нас можешь пить такие вина основательно разбавленными, мой дорогой братец. А что касается меня — я люблю время от времени хорошенько повеселиться.

Соклей вздохнул.

— Я тоже люблю хорошее вино. Но мне не нравится лакать его неразбавленным, как это делают варвары. Мне не нравится упиваться, а потом крушить все вокруг и затевать драки.

Соклей был сторонником умеренного образа жизни и старался придерживаться его не только в теории, но и на практике. Все философы утверждали, что умеренность — добродетель. Однако, судя по взгляду, который бросил на него Менедем, тот считал, что умеренность — порок, причем один из наиболее мерзких.

Соклей снова вздохнул. У его двоюродного брата имелось немало достоинств: он был красивым, сильным, отзывчивым и весьма неглупым. Он мог вести корабль сквозь бурю так же легко, как и распевать песни, не выказывая при этом страха.

«А каков я?» — спросил себя Соклей. И пожал плечами. Ну, красотой он, прямо скажем, никогда не отличался — ни сейчас, ни в детстве. Соклей был неплохим торговцем, однако всегда заключал сделки после долгих уговоров, проявляя терпение. Он не был способен очаровать людей и при помощи лести или своего обаяния заставить их поверить, что черное — это белое. Ростом Соклей был куда выше Менедема, но, когда они раздевались и начинали бороться в гимнасии, двоюродный брат всегда с неизменной легкостью бросал его на землю.

«У меня хороший стиль, когда я пишу прозой. Сам Теофраст говорил мне это в Афинах, а ведь он даже еще более скуп на похвалу, чем был Аристотель, когда возглавлял Лицей. Все утверждают, что Теофраст хвалит лишь немногих, я помню, что и сам об этом читал. И кроме того, я всегда был сведущ — даже более чем сведущ — в арифметике», — утешал себя Соклей.

Однако ему почему-то казалось, что всего этого недостаточно. Даже если прибавить к его достоинствам умеренность и надежность, он все равно проигрывает по сравнению с двоюродным братом. Соклей опять пожал плечами, рассудив: «Я не могу стать Менедемом. Таким уж меня создали боги. Я должен использовать как можно лучше то, что они даровали мне».

И тут его двоюродный брат засмеялся и показал куда-то пальцем.

— Смотри, Соклей. И вправду вот-вот наступит весна. Вон на стене сидит геккон!

И точно: зеленовато-бурая ящерка на доме бедняка цеплялась за такой же зеленовато-бурый, слепленный из грязи кирпич. Ящерка взбежала по стене с легкостью мухи и слопала жука, прежде чем тот успел понять, что происходит.

Пройдя еще полквартала, братья повернули направо и двинулись на север. Еще один поворот — и они окажутся возле родных домов.

— Слава богам, наш город расположен недалеко от доков, как в аттическом Пирее. Даже чужестранец легко сможет найти здесь дорогу — как и в афинской гавани. Зато уж сами Афины! — Соклей покачал головой. — Ты должен там родиться, чтобы точно знать, куда идти, но даже афиняне в большинстве случаев не уверены, что выбрали верный путь. Гипподамий Милетский был человеком божественного разумения.

— Я никогда об этом не задумывался, — признался Менедем. — Но ведь такая ужасная путаница характерна для большинства городов, верно? Ты не можешь попасть из гавани на постоялый двор, который находится всего лишь на расстоянии полета стрелы от пирса, не спросив трижды, куда идти, потому что улицы ведут туда, куда им хочется, а не туда, куда тебе нужно.

— Конечно, — задумчиво сказал Соклей, — Пирей и Родос — новые города, их можно было строить по плану. Прошло меньше двух веков с тех пор, как наш город был основан на Родосе, верно? В прежнем городе, стоявшем тут со времен падения Трои, улицы наверняка следовали теми путями, какими привыкли бродить во время выпаса коровы.

— Гомер ничего не говорит о том, лежала ли Троя рядом с гаванью или нет, — заметил Менедем.

Он замолчал, заметив хорошенькую рабыню, которая несла к своему дому кувшин с водой.

— Привет, красавица! — окликнул он девушку.

Рабыня не остановилась, но улыбнулась Менедему.

Соклей вздохнул. Если бы он сделал то же самое, рабыня просто не обратила бы на него внимания… в лучшем случае. А в худшем осыпала бы проклятиями. Такое уже, кстати, случилось как-то в Афинах. Как щенок, который однажды сунул нос в раскаленные угли, Соклей не собирался повторять былую ошибку.

Горшечники, ювелиры, сапожники, кузнецы, мельники и все прочие ремесленники, чей труд способствовал процветанию Родоса, обычно жили вместе с семьями при своих мастерских и лавочках. Некоторые из них просто спокойно занимались своим ремеслом, тогда как другие время от времени рыскали по улицам в поисках потенциальных покупателей.

— Сюда! Только посмотрите на мою прекрасную терракоту! — кричал горшечник.

Неужели он воображал себя скульптором? Соклей этого не знал, да это его и не заботило — он только надеялся, что горшки у парня получаются лучше, чем статуэтки из обожженной глины. Потому что в противном случае его жена и дети просто умрут с голоду.

— Осторожно! — закричал кто-то, на этот раз из окна второго этажа.

Соклей и Менедем торопливо отпрянули. Так же поступили все, кто был неподалеку. Вонючее содержимое помойного ведра расплескалось посреди улицы. Один прохожий, отпрыгнувший недостаточно быстро и в результате перепачкавший свой плащ, потрясал кулаком в сторону окна, но деревянные ставни уже закрылись.

На улице чаще встречались мужчины, чем женщины. Супруги и дочери уважаемых людей проводили большую часть времени дома, на женской половине; за покупками или с другими поручениями они посылали рабов. Женам бедняков — тем, чьи семьи не имели рабов, — приходилось выходить в город и делать все самим. Некоторые женщины вели себя вызывающе или просто смирялись с положением дел и держались равнодушно. Другие носили накидки и вуали, чтобы защитить себя от хищных взглядов.

— А вот интересно, как она выглядит? Хорошо бы снять все эти занавески, — сказал Менедем после того, как одна из женщин прошла мимо них. — Одни только мысли об этом подбрасывают угольков на мою жаровню.

— И хорошо, что ты не увидел ее, вдруг под накидкой скрывается уродина, — ответил Соклей. — Или, чего доброго, незнакомка оказалась бы бабусей.

— Вполне вероятно, — признал его двоюродный брат. — Но с тем же успехом она могла оказаться и Еленой Троянской, снова вернувшейся на землю, или Афродитой, тайно посещающей нас, простых смертных. В моем воображении так оно и есть.

— Твое воображение нужно окатить ведром холодной воды, как пару собак, сцепившихся посреди улицы, — заявил Соклей.

Менедем жестами показал, что слова брата ранили его, как вонзившаяся в грудь стрела. Он пошатнулся так убедительно, что испугал ослика, навьюченного четырьмя большими амфорами оливкового масла. Погонщик кратко, но весьма выразительно прокомментировал этот инцидент, но Менедем не обратил на него никакого внимания.

Соклей почувствовал себя слегка виноватым, потому что он тоже иногда пытался представить, каковы женщины под всеми этими туниками и накидками, под плащами и вуалями. Да и какой мужчина время от времени этим не занимается? А сами женщины — разве они прячутся не для того, чтобы подстегнуть воображение мужчин?

Размышляя об этом, Соклей чуть не прошел мимо собственного дома.

Менедем засмеялся.

— Ты, братец, никак собрался к нам в гости? Рановато. Иди-ка сперва расскажи своему отцу о заключенной сделке, а я обрадую своего. Кстати, сегодня у нас ужинают торговцы, помнишь?

Соклей кивнул.

— Думаю, за ужином только и будет разговоров, что о нашей сделке… Разумеется, если к тому времени отцы не сдерут с нас шкуры и не продадут их дубильщикам.

— Мы заработаем на павлинах кучу денег, — мужественно заявил Менедем.

— Нам и вправду лучше их заработать, иначе… — ответил Соклей.

Его двоюродный брат вздрогнул, потом помахал ему рукой и двинулся к своему дому. Ничто не могло надолго ввергнуть Менедема в уныние. Хотел бы и Соклей так легко ко всему относиться.

Он постучал в дверь и стал ждать, пока отец или домашний раб ему откроют.

Гигий, их управляющий, отпер засовы и распахнул двустворчатые двери.

— Радуйся, молодой хозяин, — сказал раб-лидиец. — Как идет подготовка «Афродиты» к плаванию?

Он знал о семейных делах почти столько же, сколько знали хозяин и его сын.

— Неплохо, — ответил Соклей. — Отец дома? Мы с Менедемом купили сегодня кое-какие товары — чтобы продать их на западе, когда отправимся в путь, — и я хотел бы обсудить это.

— Да, твой отец дома, — ответил Гигий. — Он будет рад тебя видеть, Ксанф только что ушел.

— Он рад видеть кого угодно после ухода Ксанфа, — засмеялся юноша.

Упомянутый торговец был человеком честным и заслуживающим доверия, но предельно глупым.

Соклей прошел через двор, направляясь к андрону — мужской половине дома, — где ожидал найти отца. Сестра Соклея Эринна поливала во дворе из кувшина целебные растения и травы.

— Радуйся, — сказала она. — Что нового в городе? Думаю, Ксанф принес кое-какие новости, но я не выходила из своей комнаты, пока он не ушел.

— Сперва я хочу обсудить с отцом кое-какие дела, — ответил Соклей. — Да я и не слышал ничего важного. «Афродита» готова отплыть, как только мы решим, что установилась подходящая погода.

Эринна вздохнула.

— И тогда вы с Менедемом уйдете в море — и не вернетесь, пока не начнутся дожди.

Эринне исполнилось восемнадцать, она три года была замужем, но, после того как муж ее умер, вернулась к отцу. Темные кудрявые волосы, которые она коротко обрезала в знак траура, наконец снова отросли, почти до прежней длины.

С озорной улыбкой Соклей сказал:

— Ты же знаешь — мы уходим в плавание специально для того, чтобы тебя позлить.

— Не сомневаюсь, — ответила Эринна и вернулась к своему занятию. — Ну ладно, иди и расскажи отцу, что ты там собирался ему рассказать. Думаю, я все равно тоже об этом узнаю — рано или поздно.

И она приняла смиренный вид.

«Если мои опасения подтвердятся, ты услышишь новость очень скоро, как только он начнет на меня кричать», — подумал Соклей.

Глубоко вздохнув, он вошел в андрон.

Лисистрат, отец Соклея, сидел в кресле, перебрасывая камешки на абаке — старинных счетах — и что-то бормоча себе под нос. Когда в открывшуюся дверь ворвался свет, он поднял глаза.

Лисистрат был на добрую ладонь ниже своего долговязого сына, но во всем остальном они очень походили друг на друга. Правда, волосы у отца были темнее, чем у Соклея, — почти черные, а не темно-каштановые, — но в последнее время в них появилась проседь, поэтому он казался старше своих пятидесяти лет.

Лисистрат улыбнулся и сразу стал моложе благодаря великолепно сохранившимся зубам.

— Радуйся, сын, — проговорил он, жестом приглашая Соклея занять второе кресло. — Надеюсь, ты принес мне кучу новостей?

— Эринна тоже задала мне этот вопрос, — ответил Соклей. — Вообще-то и мне хотелось бы услышать от тебя, что нового.

— Начинай первым, — сказали они в унисон, и оба рассмеялись.

— Сначала ты, отец, — настаивал Соклей.

Он делал это не только из уважения к старшему, но и потому, что искренне любил отца; в детстве Лисистрат наказывал сына только в тех случаях, когда мальчик действительно этого заслуживал. А зачастую не бил Соклея даже тогда, когда тому не помешала бы хорошая трепка.

Лисистрат кивнул, сдаваясь.

— Ксанф только что был здесь, — начал он.

— Да, знаю: Гигий сказал мне об этом, как только я вошел в дом, — ответил Соклей.

— А, хорошо. Ты же знаешь, какой он — Ксанф. Не успокоится, пока подробно не расскажет тебе все о состоянии своего кишечника и не перескажет речь, которую прочел на прошлом собрании, — наверняка такую же скучную, как и все его остальные речи, — и не объяснит, как мы все выродились по сравнению с героями Троянской войны. — Лисистрат возвел глаза к потолку. — Но обычно среди всех этих плевел попадаются и зерна пшеницы, так случилось и сегодня.

— Расскажи! — нетерпеливо попросил Соклей.

— Обязательно расскажу. Знаешь город Амфиполь, рядом с Македонией?

— Еще бы, — кивнул Соклей. — Историк Фукидид рассказывает о нем в своей пятой книге. Спартанец Брасид сражался там с афинянином Клеоном, и Брасид победил, но оба погибли в битве.

Отец нетерпеливо взглянул на него.

— Я имею в виду не Амфиполь прежних дней, сын. Я говорю о нынешнем городе. Ты знаешь, что Кассандр, властитель Европы, удерживал Роксану и Александра, ее сына от Александра Великого, в тамошнем форте?

— Разумеется, — кивнул Соклей. — Александру было тогда… Сколько — двенадцать? Я знаю, что он был рожден после смерти своего отца. Очень скоро он достигнет нужного возраста, чтобы стать истинным правителем Македонии.

Лисистрат покачал головой.

— Нет, теперь уже не достигнет. В этом и заключалась новость, которую принес Ксанф: прошлой зимой, когда новости распространялись медленно, Кассандр убил Александра, а заодно и Роксану.

Соклей негромко присвистнул и содрогнулся, как будто в андроне внезапно похолодало.

— Значит, остались одни только полководцы, чтобы грызться, отнимая друг у друга кость империи Александра, — сказал он. — Кассандр в Македонии, Лисимах во Фракии, Антигон в Анатолии и Азии и Птолемей в Египте.

— И Полиперкон на Пелопоннесе, и Селевк, который спорит с Антигоном во внутренней Азии, — продолжал Лисистрат. — Хотел бы я знать, как долго продлится мир, который эти четверо заключили прошлым летом. Или я сильно ошибаюсь, или же кто-нибудь из них вскоре найдет повод нарушить договор.