Тайны ушедшего века. Лжесвидетельства. Фальсификации. Компромат

«Диктатор обвел присутствующих медленным тяжелым взглядом, — пишет Волкогонов в своих «Семи вождях», — с усилием поднялся, бросил салфетку на стол и, сухо кивнув всем, ушел к себе. Соратники тихо поднялись и тоже молча вышли. Везде, как обычно, стояла охрана, оберегая земного Бога. Разъезжались еще в темноте. Маленков, что бывало часто, сел в машину к Берии: они жили на дачах рядом».

Откуда Волкогонову известно, что обсуждали за трапезой гости и что именно говорил Сталин? Запись беседы не велась, следовательно, в архивах ее нет. Н. С. Хрущев, единственный из участников ужина, кто оставил воспоминания, рассказывает об этом эпизоде совершенно по-иному. Кто лжесвидетельствует и почему?

Еще один голос из прошлого. Дмитрий Трофимович Шепилов (помните, человек с самой длинной фамилией «И примкнувший к ним Шепилов») рассказывал автору этой книги:

— Из кремлевских сфер я знал такую версию события. 1 марта у Сталина был обычный деловой день на Ближней даче. Известно было, что последние два десятка лет, после того, как в 1932 году его жена Надежда Аллилуева покончила с собой, Сталин никогда не ночевал в своей квартире в Кремле. Он постоянно жил и работал на Ближней даче, расположенной в стороне от Можайского шоссе, не доезжая Кунцева, у реки Сетунь.

Вечером 1 марта все шло как обычно. Было заседание в Кремле. Затем все приехали на Ближнюю ужинать. К столу по традиции подавались горячие жирные с острыми приправами и пряностями кавказские, русские, украинские блюда: харчо, чахохбили, борщ и жареная колбаса, икра, белая и красная рыба. Набор коньяков, водок, вин, лимонада. Как всегда, прислуги никакой не было. Каждый наливал и накладывал себе сам. Разъехались по домам далеко за полночь.

В далеком и теперь уже «заграничном» Ташкенте разговорился молчавший почти полвека бывший член Президиума и секретарь ЦК КПСС Н. А. Мухитдинов:

— Первого марта 1953 года я прилетел в Москву на заседание комиссии правительства, которое состоялось 2 марта. В тот же день вечером из ЦК позвонили в постпредство и передали, чтобы зашел к ним, а 3 марта нас — пять или шесть членов ЦК — пригласил Н. Н. Шаталин и сообщил, что в ночь на 2 марта у товарища Сталина произошло кровоизлияние в мозг и он находится в тяжелом состоянии. Для лечения привлечены лучшие медицинские силы.

Тут же нас познакомили также с проектом правительственного сообщения о болезни товарища Сталина. Предполагалось, что 4 марта это сообщение от имени ЦК КПСС и Совета Министров будет опубликовано в печати и передано по радио, а бюллетень о состоянии здоровья Сталина и ходе лечения будет публиковаться ежедневно. Нас просили задержаться в Москве.

О некоторых деталях того, что произошло на Ближней даче, Н. А. Мухитдинов лично слышал от пришедших к власти после смерти Сталина новых руководителей.

Вот что заставляет его призадуматься. 28 февраля к Сталину приехали Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Сидели, пили, ели, смотрели кинофильм до четырех часов утра 1 марта. Отпустив их, Сталин сказал охране, чтобы его не будили, он, мол, хочет поспать, и выключил свет. Как известно, он жил один, никого из членов семьи с ним не было. Вставал он около 11–12 часов утра. А в тот день от него долго не было звонка. Охрана и прикрепленные начали беспокоиться. Вечерело, а он все еще не давал о себе знать, но никто не смел стучать, тем более заходить к нему. Наконец, чувствуя неладное, один из них звонит Маленкову и говорит о ситуации. Тот, выслушав и ничего не ответив, кладет трубку. Через полчаса звонит сам и говорит, что нигде не может найти Берию, поручает охране разыскать его и доложить о ситуации. Берию находят лишь поздно вечером и по телефону докладывают ему.

Берия тут же приказывает никому ничего не сообщать, никуда не звонить.

Такие вот подробности стали известны Мухитдинову от членов хрущевской команды, имена которых он не раскрывает. Это информация, как говорится, сверху, от самых высокопоставленных деятелей, среди которых вращался узбекский выдвиженец. Но наверняка были свидетели и попроще, без всяких рангов: охранники, шоферы и прочая обслуга.

И точно, в 1977 году, на очередную годовщину смерти Сталина, бывший офицер его охраны А. Рыбин собрал оставшихся в живых коллег, несших службу на Ближней даче в мартовские дни 1953 года, и записал их рассказы.

Разногласий по поводу лиц, приезжавших на дачу к Сталину, у охранников не было. Все их прекрасно помнили: Берия, Хрущев, Маленков, Булганин. Они находились там до четырех часов утра. При Сталине в этот день дежурили старший сотрудник для поручений М. Старостин и его помощник В. Туков. У коменданта дачи Орлова был выходной, и дежурил его помощник П. Лозгачев. На даче находилась также кастелянша М. Бутусова.

Вот что рассказал Рыбину старший помощник для поручений при Сталине М. Старостин:

— С 19 часов нас стала тревожить тишина в комнатах Сталина. Мы с Туковым боялись без вызова входить в его покои, и доложили о странной тишине в покоях помощнику коменданта П. Лозгачеву. Тот и обнаружил Сталина лежащим на полу у стола.

При знакомстве с записями А. Рыбина обращает на себя внимание странная деталь: перед тем, как лечь спать, Сталин отдал невероятное распоряжение охране. О нем вспомнил В. Туков:

— После ухода гостей Сталин сказал обслуге и комендантам: «Я ложусь спать, вас вызывать не буду, можете и вы ложиться». Такого распоряжения Сталин никогда раньше не давал.

Свидетельство В. Тукова подтвердил бывший помощник коменданта Ближней дачи П. Лозгачев:

— «Я, — сказал Сталин, — ложусь спать, и вы ложитесь спать…» В прошлом не помню, чтобы Сталиным давалась такая команда: «Всем спать».

Ссылки на указание вождя об отходе ко сну не было только у Старостина. Почему?

Драматург Э. Радзинский, заинтересовавшись, решил встретиться с Лозгачевым. Он оказался маленьким, еще крепким, широкоплечим стариком с доброй улыбкой. В его квартирке в Крылатском на крохотной кухне Радзинский записал его показания.

— В ночь на 1 марта я был на даче — дежурил… Орлов, комендант дачи, только что пришел из отпуска и был выходной. При Сталине дежурили старший прикрепленный Старостин, его помощник Туков, я и Матрена Бутусова. В ту ночь на объекте должны были быть гости — так Хозяин называл членов Политбюро, которые к нему приезжали. Как обычно, когда гости к Хозяину приезжали, мы вырабатывали с ним меню. В ночь с 28 февраля на 1 марта у нас было меню: виноградный сок «Маджари»… Это — молодое виноградное вино, но Хозяин его соком называл за малую крепость. И вот в эту ночь Хозяин вызвал меня и говорит: «Дай нам сока бутылки по две…» Кто был в ту ночь? Обычные его гости: Берия, Маленков, Хрущев и бородатый Булганин. Через некоторое время опять вызывает: «Еще принеси сока». (А как же россказни Хрущева о крепкой выпивке? — Н. З.). Ну принесли, подали. Все спокойно. Никаких замечаний. Потом наступило четыре утра… В пятом часу подаем машины гостям. А когда Хозяин гостей провожал, то прикрепленный тоже провожал — двери закрывал за ними. И прикрепленный Хрусталев Иван Васильевич закрывал двери и видел Хозяина, а тот сказал ему: «Ложитесь-ка вы спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь». И Хрусталев пришел и радостно говорит: «Ну, ребята, никогда такого распоряжения не было…» И передал нам слова Хозяина… — Здесь Лозгачев прибавил: — И, правда, за все время, что я работал, это был единственный раз, когда Хозяин сказал: «Ложитесь спать…» Обычно спросит: «Спать хочешь?» — и просверлит тебя глазами с ног до головы. Ну, какой тут сон!.. Мы были, конечно, очень довольны, получив такое указание, и смело легли спать.

— Подождите, но при чем тут Хрусталев? — остановил драматург рассказчика. — Ведь вы не говорили, что Хрусталев тоже был на даче.

— Прикрепленный Хрусталев был на даче только до десяти утра, потом он уехал отдыхать. Его сменил Старостин Михаил Гаврилович, — ответил Лозгачев.

Так вот почему в рассказе Старостина, записанном Рыбиным, не упоминается о странном приказе Хозяина — он его попросту не слышал!

Слово — драматургу Эдварду Радзинскому:

— В ту ночь на Ближней даче пили легкое вино. Никаких крепких напитков, которые могли спровоцировать приступ, не было. Хозяин, по словам Лозгачева, «был добрый», а «когда он чувствовал себя неважно, у него настроение менялось — лучше не подходи».

Но главное — удивительная фраза: «Ложитесь-ка вы все спать», — которую Лозгачев от Хозяина «слышит впервые». Точнее, не от Хозяина — от прикрепленного Хрусталева. Это он передает приказ Хозяина, а утром уезжает с дачи. Приказ, который так удивил и Лозгачева, и другого охранника, Тукова. Они-то знают, как беспощадно Хозяин следит за порядком. Эта фраза нарушала священный порядок: разрешала им всем спать, то есть не охранять его комнаты и не следить друг за другом.

Что и произошло.

После отъезда гостей

Версия Д. Волкогонова. Весь следующий день Сталин никого не беспокоил: не вызывал, не звонил, не требовал почту, даже не обедал. Сначала это не вызывало особого беспокойства: Сталин часто ложился глубокой ночью и отдыхал до 11–12 часов дня. Но после полудня у обслуги появилась большая тревога. Однако без вызова никто не смел входить к вождю: так повелевала инструкция Берии. Но вот к вечеру в кабинете у вождя зажегся свет, затем в столовой. Охрана вздохнула с облегчением, правда, опять никакого звонка…

Что происходило в это время в апартаментах Сталина? Ведь смертельный удар с ним произошел где-то в районе 20–21 часа еще 1 марта, когда, плохо себя почувствовав, вождь прошел в столовую выпить минеральной воды. Никто и никогда не ответит на эти вопросы. Мир человека — огромный, необъятный, загадочный космос. Уходит человек, исчезает навсегда и этот неповторимый, уникальный мир… Но о его мире, ушедшем навсегда, мы знаем больше, чем о других. Он материализовался в гигантских стройках, подневольном сословии крестьян, в атомной бомбе, гигантском ГУЛАГе, могучей крепости-государстве, полутора десятках его ясно-примитивных томов сочинений, десятках тысяч памятников. Но и это окажется не вечным…

О чем думал Сталин накануне рокового удара? Кто знает? Может быть, его обуревали мысли о своем одиночестве? Бренности этого мира? Достигнув фантастической власти, покорив сотни миллионов людей, став обладателем невиданной мощи, он оказался абсолютно одиноким на своей холодной вершине. Вокруг суетится множество лакействующих людей, но ему не с кем спорить, некому что-то доказывать, не перед кем оправдываться… Леденящая пустота… С ним только его мысли, все чаще зовущие в прошлое…

В тот последний долгий вечер со своими соратниками он почему-то заговорил о Коминтерне. Сколько выбросили золота, ценностей на создание компартий, а мировой пожар революции зажечь не удалось. Хотели вызвать революцию не только в Европе, но и в Азии: в Персии, Индии, Китае. Вспомнил, как на заседании Политбюро 27 июля 1922 года решили, что даже Япония переживает предреволюционный период. Решили усилить агитационную работу в Азии путем создания радиостанции около Владивостока. Почему-то вспомнилось еще одно заседание Политбюро 3 мая 1923 года, когда уже Ленин безнадежно болел. Выработали инструкцию Иоффе на переговорах с Японией: не возражать против продажи Сахалина за миллиард долларов. Девять десятых наличными. Но, как оказалось, сделка не состоялась. Сталин мог вспомнить, что вопрос о Северном Сахалине вновь поднял японский министр иностранных дел Мацуока 12 апреля 1941 года.

(«Мог вспомнить…» Вот цена всей достоверности версии Волкогонова, допущенного в архивы Политбюро!)

Во время их двухчасовой беседы, когда, как явствует из сталинского архива, оба остались довольны друг другом, Мацуока вдруг предложил продать северную часть Сахалина. Сталин немедленно среагировал:

— Ведь вы нас тогда «закупорите и задушите»… Зачем вам нужен холодный Сахалин?

— Для спокойствия, — ответил Мацуока.

И все же эта версия, как она ни правдоподобна, не документирована. Трудно сказать, о чем думал Сталин в последние часы. Наверное, ближе всех к истине Д. Шепилов, сказавший: «Последующий ход событий никто толком не знает».

— Утром Сталина нашли в бессознательном состоянии, лежащим на полу у дивана в библиотеке, то есть в той самой первой комнатке при входе направо, где он больше всего любил работать. По-видимому, после разъезда членов Президиума Сталин удалился в библиотеку. Здесь ночью у него произошло кровоизлияние в мозг. Сталин потерял сознание и упал на пол у дивана. Так он пролежал до утра без сознания и без медицинской помощи. Да она и не могла быть оказана. В комнату, где он находился, запрещено было входить кому бы то ни было из охраны или прислуги.

Слово бывшему помощнику коменданта Ближней дачи П. Лозгачеву:

— На следующий день было воскресенье. В десять часов мы, как обычно, уже все были на кухне, начинали дела на сегодняшний день планировать.

Э. Радзинский:

— Да, в результате приказа Лозгачев добросовестно спит. И естественно, не знает, что делали ночью его товарищи, к примеру, тот же Хрусталев, передавший этот невероятный для Хозяина приказ и утром уехавший домой.

П. Лозгачев:

— В 10 часов в его комнатах нет движения (так у нас говорилось, когда он спал). Но вот пробило 11 — нет и в 12 — тоже нет. Это уже было странно: обычно вставал он в 11–12, иногда даже в 10 часов он уже не спит.

Но уже час дня — и нет движения. И в два — нет движения в комнатах. Ну, начинаем волноваться. В три, в четыре часа — нет движения. Телефоны, может, и звонили к нему, но когда он спит, обычно их переключают на другие комнаты. Мы сидим со Старостиным, и Старостин говорит: «Что-то недоброе, что делать будем?» Действительно, что делать, идти к нему? Но он строго-настрого приказал: если нет движения, в его комнаты не входить. Иначе строго накажет. И вот сидим мы в своем служебном доме, дом соединен коридором метров в 25 с его комнатами, туда ведет дверь отдельная, уже шесть часов, а мы не знаем, что делать. Вдруг звонит часовой с улицы: «Вижу, зажегся свет в малой столовой». Ну, думаем, слава Богу, все в порядке. Мы уже все на своих местах, все начеку, бегаем, и… опять ничего! В восемь — ничего нет. Мы не знаем, что делать, в девять — нету движения, в десять — нету. Я говорю Старостину: «Иди ты, ты начальник охраны, ты должен забеспокоиться». Он: «Я боюсь». Я: «Ты боишься, а я герой, что ли, идти к нему?» В это время почту привозят — пакет из ЦК. А почту передаем ему обычно мы. Точнее, я, почта моя обязанность. Ну что ж, говорю, я пойду, в случае чего, вы уж меня, ребята, не забывайте. Да, надо мне идти. Обычно входим мы к нему совсем не крадучись, иногда даже дверью специально громко хлопнешь, чтобы он слышал, что ты идешь. Он очень болезненно реагировал, когда тихо к нему входили. Нужно, чтобы ты шел крепким шагом и не смущался, и перед ним чтоб не тянулся. А то он тебе скажет: «Что ты передо мной бравым солдатом Швейком вытягиваешься?» Ну, я открыл дверь, иду громко по коридору, а комната, где мы документы кладем, она как раз перед малой столовой, ну я вошел в эту комнату и гляжу в раскрытую дверь в малую столовую, а там на полу Хозяин лежит и руку правую поднял… вот так. — Здесь Лозгачев приподнял полусогнутую руку. — Все во мне оцепенело. Руки, ноги отказались подчиняться. Он еще, наверное, не потерял сознание, но и говорить не мог. Слух у него был хороший, он, видно, услышал мои шаги и еле поднятой рукой звал меня на помощь. Я подбежал и спросил: «Товарищ Сталин, что с вами?» Он, правда, обмочился за это время и левой рукой что-то поправить хочет, а я ему: «Может, врача вызвать?» А он в ответ так невнятно: «Дз… дз…» — дзыкнул и все. На полу лежали карманные часы и газета «Правда». На часах, когдя я их поднял, полседьмого было, в половине седьмого с ним это случилось. На столе, я помню, стояла бутылка минеральной воды «Нарзан», он, видно, к ней шел, когда свет у него зажегся. Пока я у него спрашивал, ну, наверное, минуту-две-три, вдруг он тихо захрапел… слышу такой легкий храп, будто спит человек. По домофону поднял трубку, дрожу, пот прошибает, звоню Старостину: «Быстро ко мне, в дом». Пришел Старостин, тоже оторопел. Хозяин-то без сознания. Я говорю: «Давай его положим на диванчик, на полу-то неудобно». За Старостиным Туков и Мотя Бутусова пришли. Общими усилиями положили его на диванчик, на полу-то неудобно. Я Старостину говорю: «Иди звонить всем без исключения». Он пошел звонить. А я не отходил от Хозяина, он лежал неподвижно и только храпел. Старостин стал звонить в КГБ Игнатьеву, но тот испугался и переадресовал его к Берии и Маленкову. Пока он звонил, мы посовещались и решили перенести его в большую столовую на большой диван… Мы перенесли потому, что там воздуха было больше. Мы все вместе это сделали, положили его на тахту, укрыли пледом, видно было, что он очень слаб, пролежал без помощи с семи вечера. Бутусова отвернула ему завернутые рукава сорочки — ему, наверное, было холодно. В это время Старостин дозвонился до Маленкова. Спустя примерно полчаса Маленков позвонил нам и сказал: «Берию я не нашел». Прошло еще полчаса, звонит Берия: «О болезни товарища Сталина никому не говорите».

Первая поездка на Ближнюю дачу

День 1 марта для Н. С. Хрущева начался так.

— Вдруг звонит мне Маленков: «Сейчас позвонили от Сталина ребята (он назвал фамилии), чекисты, и они тревожно сообщили, что будто бы что-то произошло со Сталиным. Надо будет срочно выехать туда. Я звоню тебе и известил Берию и Булганина. Отправляйся прямо туда». Я сейчас же вызвал машину. Она была у меня на даче. Быстро оделся, приехал, все это заняло минут пятнадцать. Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным. Зашли туда, спросили: «В чем дело?» Они: «Обычно товарищ Сталин в такое время, часов в одиннадцать вечера, обязательно звонит, вызывает и просит чаю. Иной раз он и кушает. Сейчас этого не было». Послали мы на разведку Матрену Петровну, подавальщицу, немолодую женщину, много лет проработавшую у Сталина, ограниченную, но честную и преданную ему женщину.

Чекисты сказали нам, что они уже посылали ее посмотреть, что там такое. Она сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит, а под ним подмочено. Чекисты подняли его, положили на кушетку в малой столовой. Там были малая столовая и большая. Сталин лежал на полу в большой столовой. Следовательно, поднялся с постели, вышел в столовую, там упал и подмочился. Когда нам сказали, что произошел такой случай и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам.

Много лет спустя, уже после распада Советского Союза, Сергей Никитич, сын Никиты Сергеевича Хрущева, делясь о первых впечатлених после переезда в Москву из Киева, рассказывал о ритуале приглашения отца на обеды к Сталину:

— Еще одной новостью, вошедшей в нашу жизнь, стали звонки от Самого. На самом деле лично Сталин не звонил никогда. Звонили из секретариата. Но одна возможность подобного звонка заставляла, заслышав требовательный дребезг «вертушки», вскакивать в нервном напряжении.

Особенно неприятно отец себя чувствовал в выходные. Вставала дилемма: садиться за семейный обед или нет. Ведь, пообедав дома, там, если вызовут, будет не по себе. О сталинских обедах говорено много, и я воздержусь от повторений. Иногда звонок раздавался, и отец поспешно уезжал. Порой Бог миловал.

Последний раз отец ждал звонка в начале марта 1953 года, в воскресенье, 1 числа. Накануне, вернее, в то утро, он вернулся домой на дачу часов в семь. Отец не сомневался, Сталин не выдержит одиночества выходного дня, затребует их к себе. Обедать отец не стал, пошел пройтись, наказав: если позвонят оттуда, его немедленно позвать. Такое распоряжение он сделал для проформы, все прекрасно знали, что надо делать в этом случае. Звонка отец так и не дождался. Стало смеркаться. Он перекусил в одиночестве и засел за бумаги. Уже совсем вечером позвонил Маленков, сказал, что со Сталиным что-то случилось. Не мешкая, отец уехал.

Мы, конечно, не знали, кто звонил, что сказал. Да и не интересовало это никого. Каждый занимался своими делами.

Некоторое удивление вызвало скорое возвращение отца, он отсутствовал часа полтора-два. Однако вопросов никто не задавал, он молча поднялся в спальню и вновь углубился в свои бумаги.

Версия Д. Волкогонова. Сталин ушел с ужина и весь следующий день не появлялся. Тревога росла. Вождь не выходил из своих покоев. Обнаружила его лежащим на полу охрана, самовольно войдя вместе со служанкой Матреной Петровной в помещение около 11 часов вечера 1 марта. Перенесли на диван. Сталин был без сознания и хрипел. Но приехавший Берия, которого с трудом разыскали, шипел на прислугу:

— Не видите, товарищ Сталин крепко спит! Марш все отсюда и не нарушайте сон Иосифа Виссарионовича…

Н. А. Мухитдинову это запомнилось так:

— Через несколько часов, уже поздно ночью, Берия приезжает вместе с Маленковым. (В рассказе Мухитдинова третий приехавший, Хрущев, отсутствует. — Н. З.) Открыв дверь, заходят в малую столовую и видят Сталина полулежащим, опершимся рукой о кресло. Подойдя ближе, Берия внимательно посмотрел в лицо Сталина, возвратился и обругал охрану, обвинив людей в том, что распространяют провокационные слухи, когда товарищ Сталин просто крепко спит. Маленков и Берия вместе уезжают, приказав охране никому не звонить, никого не приглашать. Видя, что Сталину плохо, кто-то из прикрепленных подошел к нему и спросил, как он себя чувствует. Сталин приоткрыл глаз, но ответить не смог, так как речь была уже парализована. Его перенесли с пола на кровать и, невзирая на указания Берии, позвонили Молотову.

Вячеслав Михайлович тут же приехал (вспомним, как обошелся с ним Сталин недавно, на ХIХ съезде. — Н. З.). Увидев состояние Сталина, он счел необходимым немедленно сообщить членам Президиума ЦК (они сразу же прибыли), а также срочно вызвать министра здравоохранения Третьякова с врачами. И вот только после этого, уже ночью 2 марта, прибыли врачи, началось обследование и лечение. Поэтому не случайно первый бюллетень о болезни Сталина датирован по состоянию на 2 часа ночи 2 марта.

Итак, по Хрущеву получается, что вся четверка, гостившая накануне у Сталина, сразу же приехала на дачу, как только стало известно о несчастье. Однако, узнав о неблаговидном положении Хозяина, из деликатности уехала.

Снова лжесвидетельство. По словам Лозгачева, все происходило совершенно иначе. Машина с четверкой пришла только через четыре часа после телефонного звонка.

П. Лозгачев:

— В 3 часа ночи слышу — подъехала машина. Приехали Берия и Маленков. У Маленкова ботинки скрипели, помню, он снял их, взял под мышку. Они входят: «Что с Хозяином?» А он лежит и чуть похрапывает… Берия на меня матюшком: «Что же ты панику поднимаешь? Хозяин-то, оказывается, спит преспокойно. Поедем, Маленков!» Я им все объяснил, как он лежал на полу, и как я у него спросил, и как он в ответ «дзыкнул» невнятно. Берия мне: «Не поднимай панику, нас не беспокой. И товарища Сталина не тревожь». Ну и уехали.

Тут и Э. Радзинский не без сарказма замечает: «Итак, объявив, что 74-летний старик, пролежавший четыре часа в луже мочи, «преспокойно спит», соратники уезжают, вновь оставив Хозяина без помощи».

Вторая поездка на дачу

События раннего утра 2 марта в памяти П. Лозгачева запечатлелись так:

— Опять остался я один. Думаю, надо опять Старостина звать, пусть он всех опять поднимет. Говорю: «Иначе он умрет, а нам с тобой крышка будет. Звони, чтоб приехали».

У Н. С. Хрущева:

— Прошло небольшое время, опять слышу звонок. Вновь Маленков: «Опять звонили ребята от товарища Сталина. Говорят, что все-таки что-то с ним не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спокойно спит, но это необычный сон. Надо еще раз съездить». Мы условились, что Маленков позвонит всем другим членам Бюро, включая Ворошилова и Кагановича, которые отсутствовали на обеде и в первый раз на дачу не приезжали. Условились также, что вызовем и врачей.

У С. Н. Хрущева:

— Как он уехал вторично, я уже не слышал, наверное, лег спать. На этот раз отец не возвращался очень долго, до самого утра. Мы все еще ничего не знали. Только на следующий день он рассказал, что Сталин болен, состояние очень тяжелое и они с Булганиным будут по ночам дежурить у постели больного на Ближней даче. Сообщение о болезни Сталина появилось в газетах только 4 марта. До этого казалось, теплится еще какая-то, пусть призрачная надежда. На мои вопросы отец ничего вразумительного не отвечал, отделывался короткими фразами: «Лечат, делают все возможное…»

Подобная публикация в газетах могла означать только одно: больше надежд не осталось. Ведь все, что касалось Сталина, держалось за семью замками. Отец подтвердил худшие опасения, сказал: «Всякое может случиться, надо подготовить народ». Помню, он еще произнес: «А то получается: жил-жил и нет его. Здесь очень много можно напридумывать. Да и когда Ленин заболел, регулярно публиковались медицинские бюллетени».

Я окончательно понял: все. Особенно меня поразило упоминание о ленинских бюллетенях, ведь они завершились некрологом.

Я попытался расспросить отца о подробностях, но он не стал распространяться, да и что он мог мне, мальчишке, рассказать?

Продолжим монолог Н. С. Хрущева:

— Опять приехали мы в дежурку. Прибыли Каганович, Ворошилов, врачи. Из врачей помню известного кардиолога профессора Лукомского. А с ним появился еще кто-то из медиков, но кто, сейчас не помню. Зашли мы в комнату. Сталин лежал на кушетке. Мы сказали врачам, чтобы они приступили к своему делу и обследовали, в каком состоянии находится товарищ Сталин. Первым подошел Лукомский, очень осторожно, и я его понимал. Он прикасался к руке Сталина, как к горячему железу, подергиваясь даже. Берия же грубовато сказал: «Вы врач, так берите как следует».

Лукомский заявил, что правая рука у Сталина не действует. Парализована также левая нога, и он не в состоянии говорить. Состояние тяжелое. Тут ему сразу разрезали костюм, переодели и перенесли в большую столовую, положили на кушетку, где он спал и где побольше воздуха. Тогда же решили установить рядом с ним дежурство врачей. Мы, члены Бюро Президиума, тоже установили свое постоянное дежурство. Распределились так: Берия и Маленков вдвоем дежурят, Каганович и Ворошилов, я и Булганин. Главными «определяющими» были Маленков и Берия. Они взяли для себя дневное время, нам с Булганиным выпало ночное. Я очень волновался и, признаюсь, жалел, что можем потерять Сталина, который оставался в крайне тяжелом положении. Врачи сказали, что при таком заболевании почти никто не возвращался к труду. Человек мог еще жить, но что он останется трудоспособным, маловероятно. Чаще всего такие заболевания непродолжительны, а кончаются катастрофой.

Мы видели, что Сталин лежит без сознания, не сознает, в каком он состоянии. Стали кормить его с ложечки, давали бульон и сладкий чай. Распоряжались там врачи. Они откачивали у него мочу, он же оставался без движения. Я заметил, что при откачке он старался как бы прикрыться, чувствуя неловкость. Значит, что-то сознает. Днем (не помню, на какой именно день его заболевания) Сталин пришел в сознание. Это было видно по выражению его лица. Но говорить он не мог, а поднял левую руку и начал показывать не то на потолок, не то на стену. У него на губах появилось что-то вроде улыбки. Потом стал жать нам руки. Я ему подал свою, и он пожал ее левой рукой, правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства. Тогда я сказал: «Знаете, почему он показывает нам рукой? На стене висит картина, вырезанная из «Огонька» репродукция с картины какого-то художника. Там девочка кормит из рожка ягненка. А мы поим товарища Сталина с ложечки, и он, видимо, показывая нам пальцем на картину, улыбается: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок».

Как только Сталин свалился, Берия в открытую стал пылать злобой против него. И ругал его, и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Интересно, впрочем, что, как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол. Вот истинный Берия! Коварный даже в отношении Сталина, которого он вроде бы возносил и боготворил.

Версия Д. Волкогонова. Лишь рано утром 2 марта протрезвевший Берия приехал вместе с членами Президиума и с целой группой врачей. Растерянные соратники находились в соседней комнате, где лежал Сталин. Лишь Берия ходил из угла в угол комнаты. Все молчали. После суетливого осмотра перепуганные профессора доложили партийному анклаву: «Медицинское заключение о состоянии здоровья тов. И. В. Сталина.

Консилиум в составе начальника ЛСУК (Лечебно-санитарное управление Кремля) тов. Куперина И. И., профессоров Лукомского П. Е., Глазунова И. С., Ткачева Р. А. и доц. Иванова-Незнамова В. И. 2-го марта в 7 час. утра освидетельствовали состояние здоровья тов. И. В. Сталина.

При осмотре в 7 час. утра — больной лежит на диване на спине, голова повернута влево, глаза закрыты, умеренная гиперемия лица, было непроизвольное мочеиспускание (одежда промочена мочой). При попытке врача прощупать пульс на левой лучевой артерии проявилось двигательное беспокойство в левой руке и левой ноге. Дыхание не расстроено. Пульс 78 в 1 минуту с редкими выпадениями. Тоны сердца глуховаты. Кровяное давление 190/110. В легких спереди хрипов нет. В области правого локтевого сустава следы ушиба (экскориация и небольшая припухлость).

Больной в бессознательном состоянии. Правая носогубная складка опущена. При поднимании век глазные яблоки уходят то влево, то вправо. Зрачки средней ширины, реакция на свет снижена. Движения в правых конечностях отсутствуют, в левых временами двигательное беспокойство.

Диагноз: гипертоническая болезнь, общий атеросклероз с преимущественным поражением сосудов головного мозга, правосторонняя гемиплегия вследствие кровоизлияния в бассейне средней левой мозговой артерии; атеросклеротический кардиосклероз, нефросклероз.

Состояние больного крайне тяжелое.

Назначения: абсолютный покой, оставить больного на диване; пиявки за уши (поставлено 8 шт.); холод на голову, гипертоническая микроклизма (1 стакан 10 %-ного раствора сернокислой магнезии). Снять зубные протезы. От питания сегодня воздержаться.

Установить круглосуточное дежурство невропатолога, терапевта и медсестры. Осторожное введение с чайной ложечки жидкости при отсутствии поперхивания».

Подготовив диагноз и отпечатав его, руководитель группы врачей И. И. Куперин подошел к Берии и Маленкову, которые все время о чем-то шепотом переговаривались.

Вспоминает Н. А. Мухитдинов:

— Собравшиеся несколько членов Президиума выслушали мнение врачей. И тогда четверо самых приближенных к Сталину уединились готовить те изменения, которые были доложены и приняты 4 марта.

Быть может, не все происходило в точности так, кое в чем краски сгущены. До сих пор, например, нет ясности по поводу того, что много позже сообщил в печати присутствовавший там один из прикрепленных (так называли членов личной охраны И. В. Сталина. — Н. З.), находившийся у постели Сталина: медики сделали какой-то укол, тело Сталина вздрогнуло. Прошло минут десять, больной сделал глубокий вздох и скончался. Но что это означало?

День 2 марта для Светланы Аллилуевой начался так:

— Ощущение, что что-то привычное, устойчивое и прочное сдвинулось, пошатнулось, началось для меня с того момента, когда 2 марта меня разыскали на уроке французского языка в Академии общественных наук и передали, что «Маленков просит приехать на Ближнюю». Это было уже невероятно, чтобы кто-то иной, а не отец, приглашал приехать к нему на дачу… Я ехала туда со странным чувством смятения.

Когда мы въехали в ворота и на дорожке возле дома машину остановили Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин, я решила, что все кончено… Я вышла, они взяли меня под руки. Лица обоих были заплаканы. «Идем в дом, — сказали они, — там Берия и Маленков тебе все расскажут».

В доме, уже в передней, было все не как обычно. Вместо привычной тишины, глубокой тишины, кто-то бегал и суетился. Когда мне сказали, наконец, что у отца был ночью удар и что он без сознания, я почувствовала даже облегчение, потому что мне казалось, что его уже нет.

Мне рассказали, что, по-видимому, удар случился ночью, его нашли часа в три ночи лежащим вот в этой комнате, вот здесь, на ковре, возле дивана, и решили перенести в другую комнату на диван, где он обычно спал. Там он сейчас, там врачи, ты можешь идти туда.