Операция "Фауст"

— Так...

  — И смогу парочку уступить. Дать на время. Чего молчишь, Малюта? А?

— Мне надо идти. Времени для разговора нету. Давай встретимся завтра. Завтра я раньше освобожусь. Шеф уезжает на дачу. В семь мы можем встретиться в Манеже. Сейчас там выставка Глазунова. Много народу, это удобно. Вот в вестибюле

и встретимся в девятнадцать ноль-ноль.

  Жуков покинул посольство вместе со «своими» — начальником Первого спецотдела и еще двумя членами коллегии министерства и, распрощавшись с сослуживцами, зыркнув по сторонам—нет ли за ним слежки? — юркнул в наш «телевизионный» фургон.

  Поздним вечером мы сидели втроем в этом подслушивающем «центре» на колесах и жевали довольно вкусные пирожки с рисом и яйцами (их в неограниченном количестве поставляет теперь Грязнову в обмен за «любовь» его новая пассия — завпроизводством какой-то фабрики-кухни) — закусывали после принятия на троих бутылки «Пшеничной», перекупленной с наценкой Грязновым у одного из «топтунов» из дивизиона слежки.

Жуков анализировал свой разговор с Трояном:

  — Понимаете, ребята, мне показалось, что он мне не поверил... Вернее, сделал вид, что поверил, а сам заподозрил чернуху в моих словах. И, как пить дать, он будет теперь меня щупать. Наверняка позвонит в Кабул — перепроверит мои слова.

Наведет справочку у «братьев», у моих деятелей в тресте и в министерстве... Одним словом, кое-что поспрошает...

  — Погоди, дед, паниковать,— перебил его Грязнов,— может, это тебе показалось, что он заподозрил чернуху?

— Не показалось...

  — Тогда что? Отменяем операцию? Я имею в виду внедрение Женьки в банду?— мельком взглянув на Жукова, спросил я.

  — Понимаешь, Саша, это не имеет значения, — сказал Жуков, откусывая полпирожка, — поверил ли он мне или нет... Я не наследил и никакой компры за мной нет, ни в Кабуле, ни в Москве — на легавых я работать не стану, коль меня из МУРа поперли, наоборот, зуб точу... А в «братство» меня запросто могла принять «первичная организация» — думаю, что свою структуру они с КПСС слизали... А вхожу ли я в «Афганское братство», Малюта не дознается... пока в Кабуле нет Серого.

—А когда он вернется? — спросил Грязнов.

—Сказали, не раньше пятницы.

—Значит, у нас есть целые сутки. Даже больше.

—Всякое может случиться. Вдруг этот Сергей раньше вернется. Или позвонит в Москву откуда-нибудь. Твое внедрение, Женя, все же опасная штука! — резюмировал я. — Возьмут, отвезут за город и шлепнут...

  — А что в нашей жизни не опасно? С незнакомой бабой переспать и то опасно, — рассмеялся Жуков.

  Грязнов разлил по последней в бумажные стаканчики:

—Кончай трепаться! Надо дело сварганить... И живым остаться. А это зависит от того — связывает ли Троян появление на горизонте Жукова и арест Валета. Вот в чем вопрос!

Он взглянул на Жукова и спросил:

  — Ну так что, Евгений Иванович, рискнем, как в старые времена, где наша не пропадала, а?!

  Евгений Иванович уверенно тряхнул кудрями и, запрокинув голову, высадил одним махом остатки водки.

Я обратился к Грязнову:

  — Слава, в наших интересах иметь завтра разработку на этого Трояна. Ее надо иметь до засылки Жени в стан врага. Сделаешь?

 Грязнов молча кивнул головой.

—Ириша, ты еще не спишь? Я просто так звоню.

— Ты успел?

— Куда?

— С деньгами?

— Успел, успел. Что ты делаешь в субботу?

— Мы с Лелей и Лидочкой Меркуловыми идем в Лужники на фестиваль. А потом ничего... — Позвони мне, когда освободишься.

  — Только не отключай телефон, — смеется Ирка, — и привет Фаусту...

  «Только не отключай телефон»... Ваня пришел утром — «Телефон у тебя не работает». Бунину кто-то позвонил и сказал, что у Турецкого не работает телефон. Но ведь я включил телефон, когда Ирка прибежала, еще ночью... Когда ко мне пришла Лана, я выдернул провод из гнезда. Я всегда так делал, когда у меня была Лана. Лане было известно, что я снова сунул вилку в розетку! Но им было известно, что я отключил телефон! Я сказал тогда Лане: «Завтра в двенадцать мы собираемся в прокуратуре». Значит, это она... Опять она... Неужели она хотела убить меня вместе с Ваней Буниным? Но может быть, она не знала, что они хотели нас уничтожить? Просто выполнила их волю: сказала, что мы едем в прокуратуру к двенадцати часам, и все? Я очень хотел поверить в такую версию, но не мог: я был уверен, что она планировала эту акцию вместе с ними, ведь только она одна знала, что телефон не работает, вернее, думала, что не работает.

  А Ирка смешная... «Привет Фаусту». Фауст по-немецки кулак. Женского рода. А мы привыкли думать, что Фауст мужчина. Мы привыкли думать... Люда Корабельникова: «Мне кажется, он гомосексуалист»... Ляля Истомина: «Вроде бы он педик», ...А если он вовсе и не педик, и не... мужчина?! Мы говорили — второй убийца. Утверждали — двое парней в черных куртках позвонили в квартиру Лагиных... В руках у одного был зонтик. «Разве тогда уже шел дождь?» Люда Корабельникова: «Да, шел очень сильный дождь». Я посмотрел тогда на часы — Лана спросила, который час, — было два часа ночи с минутами. Я слышал, как зашуршал дождь по листве и машины на перекрестке начали

 взвизгивать тормозами на мокром асфальте. Может быть, на Ленинском проспекте дождь пошел раньше?

  Я никогда не ожидал, что метеорологическая служба работает с такой точностью.

  — Осадки в районе Большой Москвы наблюдались повсеместно в ночь с 13-го на 14-е июня 1985 года с 23 часов 50 минут до нуля часов 25 минут и затем с семи часов утра — непрекращающийся дождь в течение...

  — Вы уверены, что около двух часов ночи или в начале третьего на Фрунзенской набережной не было дождя?

  — Повторяю: в интервале с нуля часов 25 минут до семи часов утра осадков в районе Москвы не зафиксировано...

  Может быть, они все-таки ошибаются, с тоскливой надеждой подумал я и почувствовал, как липкие щупальца страха обволакивают сердце...

  Я погасил свет и сидел неподвижно в кресле, закрыв глаза. Я должен вспомнить. Я должен вспомнить все, как было... Я не хотел вспоминать, я боялся вспомнить то, с чем невыносимо будет жить. Но я должен был это сделать: «Ким, я найду его»... Я должен вспомнить...

  ..Я проснулся тогда от непонятного звука. И подумал, что звук мне приснился, потому что это был очень знакомый звук, который не мог возникнуть наяву. Лана была рядом, а за окном шумел дождь. Лана спросила шепотом: «Который час?» Нет, нет: «Сколько времени?» Я думал, что было часов двенадцать, мне казалось, что я спал очень недолго. И когда зажегся свет, то удивился: на стенных часах было больше двух часов.

  Теперь я знал, что это был за звук — трак-трак-трак... трак-трак-трак. Если пальцем повернуть стрелки часов... Она готовила себе алиби: «Я вернулась домой около трех часов ночи. При необходимости этот факт может быть подтвержден». Потом она оделась, а я снова уснул и не слышал, как она ушла. Во сне я с кем-то спорил, я понимал, что это сон, но никак не мог проснуться...

  В тот день, когда я вернулся из Кабула, она ушла от меня, и я слышал через стенку соседней квартиры звуки полночного гимна по радио. Я тогда пытался вспомнить, когда уже так было — Лана ушла, и играли гимн. Теперь я знал, что это было в ночь убийства Ким...

  Я зажег свет и достал из портфеля фоторобот второго убийцы. Взял желтый фломастер, каким отмечают в учебниках нужный текст, и неумелой рукой сделал набросок женской прически: пышная челка — на лоб до бровей, закрыть уши, длинные пряди почти до плеч... «Мы привыкли думать, что это мужчина». Я нашел зеленый карандаш, чуть-чуть подзеленил глаза и посадил у затылка маленький зеленый бантик...

    17

Утром ко мне зашел Меркулов:

  — Саша, вчера без тебя привезли перевод с литовского этого дневника. Я пробежался, по-моему, полная абракадабра! Мысли безумца утомительны для нормального ума. Впрочем, возьми и просмотри сам, может, что-то узришь, а я пойду — у меня сегодня «утро помещика»: жалобщиков записалось на прием уйма!

  Он сжал мне плечо сильными пальцами и удалился. А я сделал попытку остановить его, чтобы доложить начальству — к каким выводам пришла «моя инспекция по личному составу» в расследовании дела Араловой-Беловой-Aларкиной. В моей голове сейчас бродили мысли, которые вполне могли родиться у Ивонина или Гудинаса: мне хотелось смести с лица земли половину окружающего меня человечества. И мне не хотелось, чтобы Костя сказал: «Саша, у тебя все признаки паранойи»...

  Я отложил дневник — все равно ничего не пойму, он писан по-литовски, и развязал серые тесемки папки, в которой находились листы с переводом. Чем дальше я пробегал его глазами, тем яснее становилось: это не дневник в полном понимании слова — это был безумный монолог безумного человека...

«...Мир ждет новый Потоп, мощный, звериный,во сто крат очистительней, чем первый! Новый Потоп придет скоро — со дня на день! Мы — новые центурионы этого Потопа, мы осуществим его! Мы не только братья, мы — сыновья Нового Потопа

Новой Эры! Мы зажжем факел, и огонь поглотит старый мир. Для чего мы возводим наш новый чертог? Старое здание несовершенно — оно заполнено крысами, змеями, муравьями. Нет смысла жить в этом хаосе нужды, вражды, обмана... Мы — братья, мы — герои, мы — личности, мы... изведем рабство в одни сутки, в один час, в одну секунду... А рабство на земле впиталось в поры, в пот и кровь человечества, оно позволяет в сто раз скорее делать зло, оно не оставляет времени для размышлений: или ты выполнишь приказ, или отправишься в преисподнюю! И после революции, когда мы уничтожим быдло и мыслителей, мы скажем оставшимся правду: мракобесие ушло, мы победили, мир прекрасен!..»

Дальше вроде бы шли стихи:

Где горы мусора, плевелы рабства, Там мы зажжем свой факел смерти

И главный изверг дал этой чаше Свое имя, опозоренное в веках.

Дрожите, Цепные псы мракобесия, Пусть погибнем мы, братья во братстве,

Но наш гений спасет мир!

  В таком духе было написано тридцать страниц текста...

  Но я не был согласен с Меркуловым, что это белиберда... Я уловил какую - то последовательность в этом тексте. В этом безумии была своя логика, хотя и логика безумца. Меркулов был далек от безумия, а я сам в это утро находился на его грани.

  Он, этот Гудинас, знал что-то: не мог не знать. Он был не рядовым в этом братстве. Значит, он мог «знать» способ уничтожения человечества... Недаром писал сокровенное: «Мы — братья, мы — герои, мы — личности, мы... изведем рабство в одни сутки, в один час, в одну секунду». Думаю я, что он имел в виду взрыв, и взрыв огромной силы... Собственно, это не открытие, для этого и накапливается взрывчатка, и нужен транспорт этим типам — Тамерлану и Малюте... Вопрос в другом: где и когда намечают они произвести этот взрыв?

  Дневник на этот вопрос ответа не давал. Но я все-таки дочитал этот бред до конца и собрался проанализировать его внимательней, когда в кабинет заявился Грязнов.

  Слава всегда начинает разговор с вопроса — то ли он привык к «допросной» форме, то ли старается передать часть своей фантазии другим — у самого она в избытке. Сейчас, заявившись в прокуратуру, он начал задумчиво:

  — Скажи, Сашок, ты запомнил, что ел сегодня на завтрак?.. Не смотри так. Большинство человечества не помнит, что ело за завтраком или обедом, уже на следующий день. А я этот завтрак буду помнить всегда. С кем, как ты думаешь, я завтракал?

— Отстань.

  — Завтракал я сегодня в кафе «Прага». Подавали мне шницель по-министерски, а даме моей — роскошный омлет с сыром. Потом — пирожные: наполеон и эклер, и кофе по-турецки...

— Грязнов, ты спятил?

— Нет еще.

— Нашел тему для разговора...

  — Сотрапезница моя была одета в белую кофточку с кружевами и черную юбку. И еще она красивая, просто очень красивая. На нее смотрели в кафе. Но я бы хотел, чтобы один человек ею увлекся. Потому что, как выясняется, она его любит...

— Слава, кончай свои ребусы.

  Грязнов скептически улыбнулся и подал мне протокол предъявления фоторобота для опознания. К листу синего милицейского бланка были прикреплены три фотографии молодых мужчин. — Что это?

— А ты прочти — грамотный.

  «Я, гражданка Фроловская Ирина Генриховна, опознаю среди предъявленных мне фотографий мужчину, изображенного на фотографии № 2. Именно он подходил к автомашине «Москвич», принадлежавшей гражданину Турецкому А. Б., поздно вечером 23 июня 1985 года накануне взрыва, в котором погиб Иван Бунин...» .  — И кто это?

  — Это Цезарь, вернее, капитан Куркин, слушатель академии Дзержинского. Именно тот, кого спецназовцы загнали на какую-то выдуманную сверхсекретную операцию, — спокойным голосом ответил Грязнов. — Я смотрю, ты не в настроении?

  — Нет, Слава, не в настроении. Но я тебя слушаю, и притом внимательно.

  Дав секунду на усвоение новости, Грязнов протянул мне еще один документ. Это была справка-установка на Трояна. В ней сказано, что «Троян Эдуард Никитович, 32-х лет, родился в Москве, ранее проживал по адресу: переулок Садовских, дом 5, квартира 8, закончил Московское Суворовское училище, а затем с отличием спецакадемию им. Ф. Э. Дзержинского (она готовит кадры для ГРУ). По окончании работал за границей, но вместе с группой советских дипломатов был выдворен из Парижа. Выполнял интернациональный долг. в Афганистане в составе 17-го отдельного полка спецназа, дослужился до звания «майора», командовал ротой, потом батальоном. За выполнение секретной операции огромной государственной важности ему было присвоено звание «Герой Советского Союза». Переведен в Москву в распоряжение ГРУ, исполняет обязанности начальника охраны Генерального секретаря ЦК КПСС... Холост, член КПСС, в настоящее время проживает по адресу: Кутузовский проспект, № 36, корпус 2, квартира 39...»

  — Сашок, у тебя чего стряслось? — спросил Грязнов, заметив, что я уставился в справку и никак не могу оторвать от нее глаз.

— Нет, ничего... Адрес знакомый как будто...

— На Кутузовском-то? Так это ж здоровая двенадцатиэтажка розового кирпича...

— Нет, вот этот — переулок Садовских...

—Это на улице Горького, на углу магазин «Кулинария», на другом — дом Большого театра, там когда-то глазная больница стояла, а потом ее передвинули в глубь переулка...

Но я не слушал Грязнова, потому что в этот момент я вспомнил: именно по этому адресу — переулок Садовских, дом 5, квартира 8, проживала до замужества Светлана Белова, в девичестве Арапова.

— Ты куда-то собрался?

  — Слава, мне нужно провести одно расследование.

  Грязнов посмотрел на меня странно, словно увидел на моем лбу паука, и сказал холодно:

  — Не забудь, у нас сегодня продолжение операции с Трояном.

  Дома номер пять по переулку Садовских больше не существовало. То есть дом был, но в нем размещалось посольство одной из дружественных стран. Я обошел квартал кругом — по Трехпрудному и Благовещенскому переулку, зашел во двор глазной больницы, но нигде не увидел домоуправления. Я закурил и бросил пустую коробку на газон. Откуда-то вынырнул благообразный старичок, безмолвно поднял коробку и понес ее к мусорному ящику в глубине.

—Извините, пожалуйста! — крикнул я ему вслед.

  Старичок вернулся, посмотрел на меня из-под очков и сказал примирительно:

  —Другие так и не извиняются даже. А вот, знаете, в городках на Рижском взморье совсем не было на улицах урн. И чистота была — необычайная. А сейчас на каждом столбе повесили желтые ящики, а мусорят-то не дай Бог.

  Старичок был похож на Чехова—аккуратная бородка, пенсне, холщовый пиджачишко.

— А вы что, ищите кого? Или просто гуляете?

  — Да вот мне адрес дали, а видно, неправильный, в этом доме посольство.

  — Так это лет пять здесь посольство. Раньше здесь жилой дом был. Я сам в этом доме в квартире номер семь ровно пятьдесят лет прожил. Правда, с перерывом на восемь лет.

— С тридцать седьмого по сорок пятый?

  — Не угадали. С сорок шестого по пятьдесят четвертый. Так что ж мы с вами стоим, вот ведь и лавочка, я ее сам крашу каждый год. Живу теперь напротив. Разрешите представиться — Полонский Семен Яковлевич, персональный пенсионер, председатель общества по озеленению здешнего микрорайона, а в прошлом—драматург, писал для народных театров. С кем имею часть?

— Турецкий... Саша, юрист.