Помоги проекту - поделись книгой:
— Да свои же, кармалевцы, небось.
Это сзади нас ведут разговор двое отпускников — смуглый ефрейтор с восточными глазами и белобрысый старшина.
— Ты что, сдурел, Куназ? Тебе Серый покажет «своих», болтай больше.
Значит, спецназовцы: заместитель ГРУ Рогов говорил нам, что генерал Серый командует 17-м полком спецназа.
Наконец самолет садится на площадку, и мы выходим на раскаленный воздух. Под ногами — потрескавшаяся земля, над головой небо — не голубое, хотя солнце палит вовсю и ни единого облачка. Оно желто-латунное. И на всем лежит латунная пыль: на лицах солдат, на фюзеляже вертолета, на котором нам предстоит лететь в расположение военного прокурора 40-й армии.
— Из автомата стреляли?
Загорелый майор с выцветшими на солнце волосами, встретивший нас в аэропорту, знал обстановку.
— Конечно, — поспешно ответил я, — семь лет назад. А что?
— Понятно, — вздохнул майор, — «аказс» вручаем товарищу Бунину! Вам гранату — держите.
Я попробовал запихнуть гранату в карман джинсов, но она не лезла. Тогда я сунул ее в портфель с делом Ким.
— Поосторожней. Это на крайний случай. Дернете за чеку — и в самую гущу...
Он вгляделся в мое лицо и взмахнул рукой, что означало приглашение осмотреться: кругом воронки, следы обстрела...
Как только мы приземляемся, Грязнов скороговоркой шепчет мне на ухо:
— Я отвалю, Сашок, потихоньку, не делай волны, я вас найду...
И Грязнов действительно «отваливает», я даже не успеваю заметить куда. Бунин командует парадом, говорит то с одним офицером, то с другим, он не сразу замечает, что Грязнов исчез, а когда замечает, то уже поздно «делать волну»: мы стоим в кабинете военного прокурора.
Худенький, как мальчишка, военный прокурор 40-й армии выложил передо мной секретное дело Владимира Ивонина.
В советском уголовном процессе два вида следствия: дознание и основной вид расследования— предварительное следствие. Дознание предшествует следствию по сложным делам или же производится полностью по менее значительным — органами милиции. Личные дела дознавателей воинских частей в Афганистане хранились в сейфе прокурора 40-й армии, и среди них—досье дознавателя 17-го отдельного полка спецназа В. Ивонина.
С фотографии на меня смотрело совершенно иное лицо, чем я себе представлял по муровскому фотороботу и эскизу Карасева. Прилизанные волосы вместо ежика, низкий лобик, хищный нос, тонкие губы. Старик Ломброзо остался бы доволен этой харей: налицо были все признаки стойкой врожденной склонности к совершению преступления. Читаю подробную справку-установку. Отец — известный поэт. Мать — учительница пения. Когда Владимиру исполнилось 10 лет, родители развелись. Мать пошла работать продавщицей в галантерейную секцию универмага, через два года вышла замуж за заведующего гаражом того же универмага. Характеристики учителей школы: литературы—низкая грамотность, хорошая память, математики — способности к точным наукам, груб и высокомерен, физкультуры — физически развит слабо, к спорту интереса не проявляет.
После окончания 7-го класса поступил в Ленинградское суворовское училище. Офицер-наставник отмечает в справке, что Ивонин по военным предметам успевал хорошо, зарекомендовал себя отличным спортсменом. Со сверстниками груб и надменен, с наставником — почтителен. С матерью и отчимом отношений не поддерживал, свободное время проводил в семье дяди, брата отца, заведующего районным клубом в Репино Ленинградской области. В 1978 году к Ивонину в гости приезжала мать, которая оформила развод с отчимом по причине его алкоголизма. В 1979 году зачислен курсантом Ленинградского высшего командного училища спецназа им. Кирова и после окончания по его просьбе направлен в ограниченный контингент советских войск на территорию Демократической Республики Афганистан. В 1983 году принят в члены КПСС. Характеристика командира 17-го отдельного полка Серого: «Ивонин—настоящий военный человек, рекомендую его в качестве дознавателя для проведения расследования воинских преступлений во вверенном мне полку».
Я несколько раз перечитываю досье Ивонина. Сравниваю противоречивые характеристики. Противоречивые на первый взгляд. С ним все в порядке, с этим Ивониным. Налицо все признаки так называемой социальной шизофрении. Отчим издевается над физически слабым пасынком. Мать ради денег идет в торговлю. Ворует естественно. Потому что иначе больше года в советской торговле не протянешь, или сам уйдешь, или тебя выживут — круговая порука жуликов. Вырвался из семьи — убежал, ясно, — ему кажется, что сбросил с себя груз прошлого. Он еще не знает, что уже не сможет быть таким, каким он хотел тогда быть. Ему хотелось врезать пьяному завгару, отчиму, когда тот бил мать. Но он был слаб. Теперь он сильный и... может сам убить женщину. Таков финал. Это не моя фантазия. Сотни таких примеров приведены в закрытой диссертации профессора М. Б. Сингала. В судебной психиатрии это так и называется — синдром Сингала.
Прокурор 40-й армии понимающе кивает головой:
— У меня в практике были дела, когда внешне человека хоть в отряд космонавтов записывай. А когда он своих перестреляет полроты, эксперты говорят: да он псих законченный, это у него с детства.
— А может, положение у него было безвыходное? — вдруг изрекает Бунин. —Военнослужащий должен исполнять приказ.
Я смотрю на Бунина как на идиота.
— Какой, Ваня, приказ? Какому это командиру понадобилось отдать приказ — убить Ким? А?
Бунин упрямо смотрит в стол.
Мне сделалось тоскливо, как на похоронах. Я прилетел в чужую страну за тридевять земель, чтобы арестовать убийцу Ким. А сейчас у меня возникло ощущение, будто я расследую совсем не известное мне дело, и оно уводит меня в сторону от моей основной задачи. И Грязнов куда-то провалился. Не случилось бы чего. И с одним пистолетиком на рожон особенно не попрешь...
Бунин теперь старался заглянуть мне в глаза, а я тупо смотрел в пространство.
— Саша, дай сигаретку.
Я вышел из оцепенения.
— Ты же не куришь, Иван.
— Да вот что-то разнервничался...
У Бунина снова стал пропадать голос.
— Тут такое дело, товарищ Турецкий, — прокурор армии смотрит на меня серьезными глазами. — Сегодня в четыре Зайцев приглашает командный состав к себе в бункер. Проводится небольшой митинг. Вернее, собрание актива: чествуют героев Афганистана. И Ивонин, он в Москве получил Золотую Звезду Героя, должен быть там. Я приглашен. Могу взять вас с собой. В штаб я сейчас позвоню, попрошу разрешения. Поехали?
— Да, — отвечаю, — поехали.
Мы сидим в довольно тесном кабинете военного прокурора 40-й армии. Час дня по местному времени. За окном жарища. В комнате тоже. Я смотрю в окно: тесные глиняные улочки и длинный современный корпус — светлое здание в семь этажей, около зелень...
— Это Центральный военный госпиталь, — перехватив мой взгляд, поясняет прокурор. — Кажется, ничего подобного нет больше не только в Афганистане — на всем Среднем Востоке...
— Как мы будем арестовывать этого Ивонина. — ума не приложу. Замкнутый круг какой-то, — говорю я.
Мы едем в армейском «газике» по раскаленному пеклу. Навстречу летят обшарпанные такси, тянутся потрепанные автобусы, увешанные гирляндами из бумажных цветов, и прокурор армии, глотая желтую пыль, отрывисто поясняет:
— Это вот, за площадью, район Дар-Уль-Амман, советское посольство. В крепости... Мусульмане-то воевать за эти годы научились. У американцев и у нас. Обстреливают ракетами центр. По кармалевскому Министерству обороны шпарят. Да и нам достается...
Он сплевывает несколько раз в окно, и мне кажется, что у меня самого полон рот песку, хрустит на зубах.
— ...Вот за июнь террористы организовали шесть взрывов. 13-го бросили гранату в армейский патруль, пятерых наших на куски. 10-го возле штаба армии взорвалась машина, груженная взрывчаткой. Метили в Зайцева, командующего. Ему повезло, — уехал на базу Шиндад... На днях вертолет сбили с корреспондентом армейской газеты Савкиным. Погиб, конечно.
Мы пересекли торговую часть города в направлении автострады. Узкие улочки, сплошь заставленные лотками. Чего тут только нет. Стараюсь рассмотреть на остановках: вот последние марки японских приемников, рулоны индийских тканей, китайские зонтики. Надо Лане купить такой... Впрочем, как я объясню, откуда такой подарок. Ни она, никто другой в прокуратуре, кроме Меркулова и Пархоменко, не догадывается о моем вояже в Кабул... И тут же холмики изюма, кураги, жареных орехов...
Корреспондент Савкин... Савкин. Да ведь это его заметки о Дубове мы читали с Меркуловым! А я-то хотел с ним поговорить, расспросить о встрече с Дубовым, Морозовым, Ивониным...
— А в самом Кабуле каждое утро находят тела афганских чиновников и офицеров ХАДа, это кабульский КГБ. Да хрен с ними, наши гибнут — вот беда.
Вчера двух наших генералов убили в самом центре Кабула.
Торговые ряды кончились так же неожиданно, как и появились. Мы въехали на бетонку. Генерал-майор юстиции, сняв фуражку, поутюжил ладонью потный затылок.
— Забот хватает. В армии распущенность. Не довольство из-за плохого питания и болезней. Особенно желудочных и гепатита.
— Наркоманов, наверное, много?
Это спрашивает Бунин.
— Беда, — снова говорит прокурор, — с этим просто беда, да и только. А отсюда и убийства, и изнасилования... обоего пола, поножовщина. Убийства. Между своими вражда. Вот что страшно. Регулярные части враждуют со спецслужбами ГРУ, КГБ и МВД. Стрелки не идут в бой с десантниками из спецназа: те, дескать, в спину стреляют. Разбираться со всеми делами руки не доходят, кадров мало, одни юнцы зеленые. Опытных юристов Горный бережет, сюда их не присылает... А разбираться надо, куда денешься. Особенно если в ЧП вовлечены спецназовцы. Они чуть что — жаловаться. И не куда-нибудь, а по прямому проводу, в Москву. Там у них «мохнатая лапа» — маршал Агаркин и слушать ничего не хочет. За своих заступается. А спорить с ним, все равно, что ... против ветра. Вот ведь дела какие.
Стальная дверь отходит в сторону. Вниз — по бетонным ступеням. Все глубже, глубже. Входим в узкий тоннель, залитый светом матовых плафонов. Поворот. Еще один. В полной тишине гулко отдаются наши шаги. Подземный ход упирается в герметическую дверь-люк. Она пропускает нас и тотчас захлопывается. Пойди выберись отсюда без помощи охраны. Входим в лифт. И опять вниз.
Я пытаюсь сосчитать мелькающие отсеки, но сбиваюсь со счета.
Но вот лифт, мягко ткнувшись в железобетонное днище, замирает. Разъезжаются в стороны стальные двери, за ними—командный пункт армии. Майор что-то сказал в микрофон, и еще одна дверь распахнулась перед нами. Большая комната. Приглушенный свет. Деревянная полированная мебель, ковры, цветной телевизор. Молодые офицеры в парадных голубых мундирах со звездочками Героев Советского Союза покуривали у огромной пепельницы на мощной бронзовой подставке.
И тогда я увидел... нескольких Ивониных. Штук пять. Или шесть. Все они были круглоголовые, с коротким ежиком волос и широко расставленными глазами. У каждого на лице прилепилась улыбка, не открывающая зубов. И все они были серого цвета.
Люда Корабельникова говорила: «У них не было цвета. Они были серые».
В это время зажглись яркие люстры под потолком, и тайна этой «серости» перестала быть тайной: при тусклом свете сильный загар производит впечатление серого цвета...
Лестничную площадку дома «Тысяча мелочей» освещала засиженная мухами одинокая лампочка, поэтому убийцы Ким выглядели серыми...
«И командир у них Серый»,— ни к селу ни к городу подумал я и увидел «настоящего» Ивонина.
«Вы задержаны по подозрению в убийстве Ким Лапшой в ночь с 13 на 14 июня». Так я должен был сказать по сюжету своего расследованного дела. Но произнести этого не мог. Ивонин стоял в группе ему подобных и спокойно смотрел мне в лицо. Потом он перевел взгляд на Бунина, что-то сказал офицерам, вытащил из нагрудного кармана металлическую расческу, причесал несуществующую шевелюру и... направился к нам. Остальные пятеро следовали за ним.
— Автомат-то я в газике оставил, — услышал я Бунина. — Он выругался и добавил: — а то пальнуть бы по ним...
Я посмотрел на Бунина и сильно засомневался, что он мог бы «пальнуть» в кого бы то ни было: большое его лицо было совершенно белым, и по этому блину струйками стекал пот. Да и я, вероятно, выглядел жалким в своей ковбойке и джинсах, с огромным портфелем в руках.
— Ну, как там в Москве погода? У нас тут хорошо, тепло. Поговорить хотите, я слышал? Моя фамилия Ивонин. Ну, чего там у вас, выкладывайте, не бойтесь.
Он удивленно - спокойно смотрит на нас, как будто хочет сказать: «Чего это вы, ребята, такие невеселые?» Нет, это не игра. Кто-то сумел ему сообщить о нашей миссии, но ему на нас попросту наплевать.
— У нас с вами, гражданин Ивонин предстоит очень серьезный разговор. Вам придется проехать с нами в военную прокуратуру в Кабул для допроса, поскольку вы подозреваетесь в совершении тяжкого преступления, — выпаливает Бунин, неожиданно обретя нормальный человеческий голос.
Молоток Бунин. Я щелкаю замком портфеля и вытаскиваю постановление о задержании Ивонина. А он удивленно смотрит теперь на своих безмолвных «братьев» и еще больше растягивает губы в улыбке.
— А вот здесь вы что-то путаете, товарищ майор. И говорить мы с вами будем в этом помещении.
Почему бы не поговорить?
Ивонин смеется, не раскрывая рта, издавая хрюкающие звуки.
Да ведь он дебил. Самый настоящий дебил, которому я, следователь Турецкий, позволил убить Ким...
— Попрошу, товарищи, всех пройти в зал. А вас, товарищ Ивонин, и вас, товарищи награжденные, прошу в президиум, — раздался зычный голос толстого полковника, и нам ничего не оставалось делать, как в окружении ивонинской группы подняться по эскалатору на следующий этаж, где в центре зала на председательском месте сидел тучный генерал армии командарм Зайцев.
Ивонин с офицерами прошел вперед, оборачиваясь и подмигивая нам, как добрым приятелям. Мы с Буниным бестолково толклись на месте, пока тот же толстый полковник не предложил нам занять места.
Зайцев оглядел собравшихся внимательным взглядом:
— Товарищи генералы и офицеры, у нас нет времени для долгих словопрений. У каждого много работы. Поэтому проведем наше заседание оперативно, без лишней болтологии... Я открываю наше совещание с сообщения: семерым военнослужащим спецназа нашей армии присвоено почетное звание — Герой Советского Союза! Шестеро из них находятся в этом зале. Одному нашему товарищу это почетное звание присвоено посмертно... Я говорю о гвардии сержанте Дубове...
Зайцев отложил листок, в который он заглядывал при оглашении списка награжденных, помял тройной подбородок толстыми пальцами:
— Прошу почтить память Героя Советского Союза товарища Дубова, погибшего смертью храбрых, минутой молчания.
...Где же все-таки Грязнов? Безнадежность ситуации была очевидной: мы с Буниным не найдем поддержки на этом сборище. Мне казалось — будь Слава Грязнов с нами, он бы нашел решение. Я не знал какое. Без капитана я просто был как без рук...
Когда все уселись на места, командарм продолжил:
— Развивая марксизм-ленинизм в новых исторических условиях, Политбюро приняло тактику проникновения коммунистических идей на территорию других стран. Создано понятие «интернационального долга». По просьбе правительства восставшего народа или коммунистической партии ограниченный контингент советских войск вводится на территорию какой-либо страны, в данном случае Афганистана.
В будущем советские ограниченные контингенты...
Но мне так и не удалось узнать, что будут делать советские «ограниченные контингенты» в будущем, потому что я увидел, как толстый полковник, дежуривший у входа в зал, машет рукой.
Я сорвался с места.
— Вас к телефону, товарищ Турецкий!
Он проводил меня в комнату дежурного по штабу.
— Сашок, у - меня полный ажур! Еле тебя нашел! — надрывно кричал Грязнов, но я его слышал с трудом — Женька на месте, ботиночки тоже!
— Какие ботиночки, Слава!
— Американские! Которые на кошкином песочке след оставили! Куда прикажешь нам с Женькой причалить? С транспортом тут хреново, учитывай!
Мы сейчас в кабульском полицейском управлении. Ждать вас здесь?
— Слава, дуйте сюда немедленно! Любыми средствами. Хоть на верблюдах!
— Чего? Не слышу? Какие блюда?
— Сам ты блюдо, Грязнов! Давай двигай сюда, бери такси и двигай!
В трубке с полминуты раздавалось какое-то кукареканье, потом запищал зуммер отбоя.
Совсем в другом настроении подошел я к двери зала заседаний. Посмотрел в щелку — на трибуне стоял Ивонин. Я прислушался:
— «Нас сжигали в паровозных топках, живьем по голову закапывали в землю, рот заливали свинцом и оловом... «Отрекитесь!» — ревели, но из горящих глоток лишь три слова: «Да здравствует, коммунизм!» — Ивонин декламировал Маяковского.
Я плотно прикрыл дверь, прошел по коридору и оказался в буфете. Там за столиком сидел Бунин и с прокурором армии пил водку.
— Ты где был? Я за тобой побежал, а ты куда-то делся. Вот мы решили... — Бунин щелкнул пальцами по бутылке.— Садись, Сашуля. Хлопни стаканчик, полегчает... Ты знаешь, где мы находимся?
— В бункере, Ваня. В бункере командующего.
— Ха! А ты знаешь, что это подземный бастион? Ты знаешь, что здесь в шахте укрыты ракеты стратегического назначения? Если Зайцев отдаст приказ, боевой расчет выпустит на натовские базы наши ракеты. Это пусковая установка для ядерного удара...
— Сейчас Грязнов приедет с... с одним муровским инспектором. — Я решил вернуть Жукову его прежнюю должность. Бунину совсем не обязательно было знать печальные подробности жуковской карьеры.
— Чудненько! Надо взять еще бутылку!
Поделиться книгой: