Две операции майора Климова

В телефонном справочнике ни одной пометки, зато несколько страниц вырвано.

Все это мелочи. Но мелочи, наводящие на размышления...

Просвечены рентгеном мебель, дверные карнизы, плинтуса. Ничего. И вдруг...

— Есть, — шепотом произнес Барков, откидываясь от люминесцирующего экрана рентгеновской установки. — Есть! — повторил он уже громко и позвал: — Да идите же сюда, черти!

Колосков вмиг оказался возле аппарата. Климов, в минуты волнения становившийся внешне медлительно-спокойным, взяв под руку Маслакова, предложил ему:

— Что ж, Павел Иванович, пойдемте взглянем.

На экране четко прорисовывалась часть деревянного подоконника, внутри выделялся светлый прямоугольник пустого пространства с каким-то небольшим темным пятном внутри. Это мог быть только тайник.

Барков в десятый раз опробовал все прилегающие к тайнику выпуклости; засветив переносную лампу, пытался найти хоть какое-то отверстие, которое могло бы служить «замочной скважиной» — но тщетно. И тогда в руках Константина появилась острая стамеска (извлеченная, кстати сказать, из того же ультрамодного чемодана).

— Полагаю, что быстрее будет снять подоконник. Ремонт, хозяин, за наш счет, — повернулся он к Маслакову. — Не беспокойтесь.

— Отставить, — сухо перебил его Климов, отмечая место тайника мягким черным карандашом. — Сломать никогда не поздно. Подумать надо, как открыть. И продолжайте осмотр: там, где есть один тайник, может быть и другой.

В третьем часу закончили осмотр подсобных помещений в квартире. Ничего существенного он не дал. К четырем, наконец, «сдался» тайник в подоконнике. Он был пуст. Темным пятном оказался обыкновенный сучок.

Константин Барков тщательно упаковал соскобы с дна и стенок тайника, пробу воздуха на запах — собирался использовать для анализа и последние достижения криминалистики в области одорологии[2]. Сделав несколько фотоснимков, вопросительно взглянул на Климова:

— Все?

— Не дают мне покоя визитеры, — задумчиво проговорил майор. — Как у тебя со снятием отпечатков пальцев?

— Взял все, что можно было. С зеркала, бутылок под шкафом, с посуды, лампы...

— Пройдитесь с Сашей еще раз, осмотрите стенки шкафа, кровати; изымите и упакуйте календарь, телефонный справочник... Короче, отбирайте все, где могут сохраниться следы гостей.

...Наконец, голодные и измученные, чекисты распрощались с Маслаковым и домоуправляющим. Однако Климов и здесь не забыл напомнить понятым — тайна расследования должна быть сохранена.

Колосков уносил в следственном чемодане изъятые предметы, казалось, никому не нужный хлам. Но нес его Колосков как величайшую ценность: может быть, именно здесь таилась возможность кратчайшим путем выйти на неизвестные связи Рачинского.

В управлении разошлись. Барков ушел в лабораторию выявить и проверить по картотеке отпечатки пальцев, поручить химикам по возможности выяснить, что хранилось в тайнике.

Несмотря на физическое утомление, ни майор Климов, ни еще утром собиравшийся на свидание Саша Колосков, конечно, не могли уйти домой, не узнав результатов лабораторных исследований — слишком возбуждены они были этим первым доказательством того, что идут по верному следу. Оба не сомневались, что тайник — дело рук Рачинского: он получил комнату в новом доме. Но что Рачинский мог прятать? Ценности? Шпионские материалы?

На Долинск медленно надвигался вечер. Неподвижно повисли за окнами листья кленов, в открытую форточку явственней стали доноситься голоса прохожих, улеглась принесенная дневным ветром с окружающих город степей пыль.

Буфет в управлении уже не работал, пришлось опять тащиться на улицу, в закусочную. Ели без аппетита: сосиски были чуть теплыми, картофель сладковатым. Наскоро проглотив темную жидкость, значившуюся в меню как кофе, Алексей Петрович поморщился:

— Это тебе, брат, не дома. Вот моя Надежда варит кофе по-турецки — пальчики оближешь.

...В кабинете Климова почти прохладно, окна его выходят на север. Алексей Петрович, больше практиканта чувствовавший усталость, устроился на диване с томиком Есенина в руках и с твердым намерением не думать о деле, пока не поступит дополнительная информация.

Колосков с присущей молодости неиссякаемой энергией пытался было еще развить две-три гипотетических вариации на тему о том, где и как Рачинский мог быть завербован иностранной разведкой.

За темной прядью перелесиц, В неколебимой синеве, Ягненочек кудрявый — месяц Гуляет в голубой траве... —

прочитал в ответ ему Климов знакомые строчки. И Саша сразу угомонился, устроился в уголке за шахматной доской — он любил решать этюды.

Когда в кабинет вошел Барков, никто не повернул головы, оба сделали вид, что страшно увлечены каждый своим занятием. Инженер-капитан хмыкнул и, принимая игру, прошел к столу. Вяло опустился в кресло Климова.

— У химиков еще не готово, — безразличным тоном сообщил он. — А дактоформулу я вывел и по картотеке проверил...

Барков помолчал.

— Если кто-либо из вас предрасположен к инфаркту — прошу предупредить, — продолжал он, не дождавшись вопросов.

— Саша, стукни его стулом, — мягко произнес Климов. — Посмотрим, не будет ли инфаркта у него самого.

— Не стоит трудиться. У меня что-то похожее уже было, — ответил Барков. — А три отпечатка пальцев — на бутылке и в телефонной книге — принадлежат небезызвестному вам «Оборотню».

— Что?! — Климов вскочил, отбросив книгу. Колосков от неожиданности рассыпал шахматы и застыл в своем углу.

Инженер-капитан торжествовал откровенно.

— Три пальцевых отпечатка безусловно принадлежат разыскиваемому опасному государственному преступнику, значащемуся в картотеке под фамилиями Колчин, он же Петренко, он же Эванс, он же Гусев. Тому самому, которого ты, Алексей Петрович, очень точно окрестил «Оборотнем».

— Ну, положим, не я. Кличку «Werwolf» он впервые получил еще в 1943 году от штандартенфюрера Шиндлауэра. Но дело не в этом. Альянс Колчина с Рачинским нельзя недооценивать, — Климов нервно потер подбородок. — Мы должны принимать срочные меры. Кстати, Костя, а кому принадлежат другие следы?

— Вероятно, Рачинскому. Во всяком случае все они идентичны. Но, думаю, надо завтра же это выяснить досконально. Снять отпечатки с предметов, которыми он пользовался на заводе, и сравнить.

— Алексей Петрович, можно я схожу в химическую лабораторию, узнаю, как там, — спросил Колосков, как всегда томимый жаждой деятельности.

— Пойдемте-ка все, — предложил Барков, поднимаясь из-за стола. — Я ожидания не перенесу.

На второй этаж, где размещалась химлаборатория, спустились в «темпе», шумной гурьбой.

Здесь, в царстве точнейших микроскопов, разноцветных реактивов, колб и реторт главенствовала опытный исследователь-криминалист Елена Михайловна Зубова. Невысокого роста полная женщина с рыжеватыми кудряшками, торчащими из-под белой шапочки, она и говорила и делала все с поразительной быстротой. Просто трудно было понять, как умудряется она так легко скользить между своими приборами, трудно представить, как этот сгусток энергии часами застывает у микроскопа. Взмахнув руками, Елена Михайловна сразу вернула всю компанию в коридор:

— Куда вас столько, обязательно что-нибудь сломаете. Все вы, мужики, неповоротливы. Идемте со мной.

Прошли в рабочий кабинет экспертов.

— Исследования мы почти закончили, — Елена Михайловна брала быка за рога. — Наличие в соскобах мельчайших частиц солей серебра и ряда других элементов эмульсионного слоя дает мне право утверждать — какое-то время в тайнике находились фотопленки. Обнаружили мы и волокна черной бумаги, в которую обычно упаковываются пленки. Письменное заключение по экспертизе дадим вам завтра, если, конечно, вы можете подождать до утра. Я думаю, что некоторые дополнительные исследования позволят предположительно сказать: отечественная была эта фотопленка или иностранного производства. Да и печатать заключение сейчас некому.

— Нас вполне это устраивает, — за всех ответил Климов.

— Тогда — до завтра. Нам с девушками еще нужно поработать. Идите, идите. Не мешайте.

Выйдя из кабинета, мужчины закурили, посетовали на жару.

— После такого дня хорошо бы где-нибудь в прохладе за кружкой пива посидеть, — мечтательно сказал Барков. И, вздохнув, добавил: — Пойду писать акт дактилоскопической экспертизы, утром-то надо докладывать. Бывайте.

— А насчет пива, — крикнул он уже от дверей своего кабинета, — запишите, мальчики. Буду надеяться, что к субботе у вас заговорит совесть.

— Обязательно заговорит, — весело ответил Климов. — Так громко заговорит, что можешь рассчитывать на коньяк.

...Пустой коридор блестел влажным после недавней уборки линолеумом. В здании тишина. Хотя и привык майор Климов за долгие годы службы ко всяким неожиданностям, все же сейчас хотелось побыть одному, подумать... Нет, не здесь, в четырех стенах, хотелось побродить по вечернему городу, по набережной. На фоне бурной городской жизни четче, рельефней формируются мысли...

— Ты куда сейчас, Саша? — спросил Алексей Петрович, обнимая Колоскова за плечи. — Домой?

— Еще рано, товарищ майор. Лучше дайте мне дело «Оборотня», я ведь знаю о нем только понаслышке.

— Что же, пойдем. — Климов в кабинете достал из сейфа объемистое, аккуратно подшитое дело с четким грифом «секретно» в правом верхнем углу обложки. Протянул Колоскову:

— Изучай, Саша. Коль скоро выходишь с нами на эту «охоту», должен знать, за каким зверем идешь.

ГЛАВА II

Кто он?

1

...«Собственноручные показания свидетеля Мохова Ивана Степановича, 1916 года рождения, рядового второго взвода...

Даны двадцатого ноября 1941 года. Об ответственности за ложный донос предупрежден.

...Колчина Петра Савельевича я знаю с малолетства, и родились, и взросли мы в одной деревне. Росли, правда, не на равных — я, как и батя мой, с малых лет батрачил, а Колчины были люди заметные, богатые...»

...Саше Колоскову живого кулака видеть не довелось; в конце двадцатых годов, когда бурные волны классовой борьбы вздымались в деревнях и селах, его еще и на свете не было. По книгам да кино знает он о том времени, и Савелий Колчин, отец Петра, представляется ему сейчас в образе шолоховского Якова Лукича, умного, хитрого, смертельного врага новой власти. Зримо представляются тайные кулацкие сборища и мальчишка, Петька Колчин, залегший у плетня на стреме...

«...Году примерно в тысяча девятьсот двадцать восьмом или двадцать девятом, точно не помню, — читает Александр дальше, — Савелий Колчин был арестован органами ГПУ за участие в убийстве комсомольца Калюжного, приехавшего в деревню нашу с агитбригадой. Родичей его вскорости раскулачили и выслали, с ними и Петр уехал.

...Савелий Колчин вернулся в село знать-то году в тысяча девятьсот тридцать восьмом. Петр, ставший жителем городским, тогда наезжал к нему, да все ненадолго. В колхоз Савелий вступать не стал. Где-то года за два до войны опять его органы арестовали. За что — точно не скажу, не знаю. Я, как и Петька, в Александровске жил, учился в фабзауче, дома бывал наездами. Ходили, правда, слухи, что хотел он банду сорганизовать, что нашли у него револьвер, да ведь то слухи, за них не ручаюсь.

Петра тогда не тронули. С ним, с Петром Колчиным, нас в одночасье и в армию призвали, и служили мы вместе. Вместе и войну начали. Друзьями не стали, но как земляки держались друг к другу поближе.

Немцы нас в первые дни потрепали здорово: командира тогда убило и весь штаб бомбой накрыло. Командовать нами стал комиссар батальона Гриднев Сергей Иванович, светлая ему память. Умный и решительный был командир. Хоть и продолжали мы отходить, но за каждый холмик, за каждый овраг цеплялись. Отступали, но немцев положили немало.

В конце сентября прижали нас фашисты к какой-то речке, неподалеку от деревни Вагино. Навалилось их на нас уйма, да еще танки. В общем, рассеяли нашу часть, и оказались мы в немецком тылу. Так уж вышло, что сошлись мы трое: комиссар Гриднев, Колчин и я. Решили такой боевой группой и выходить к своим. Сказать смешно — боевая: у комиссара два патрона в нагане, у Колчина — винтовка, а я вовсе с одним ножом, винтовку шальным осколком разбило.

Пошли. К полудню слышим: впереди моторы гудят. Как положено, провели разведку, видим: шоссе, по нему колонны немецкие прут.

Стоим мы втроем у оврага, советуемся, как шоссе перейти.

И тут Колчин вдруг подымает винтовку и в упор Гридневу в грудь стреляет. Я сразу-то ошалел, не пойму ничего. А Петро: «Амба, — говорит, — конец большевикам-коммунистам. Я, — говорит, — им не союзник, я их сам добивать буду. Вот возьму, — говорит, — только комиссаровы документы — и ходу к немцам, они люди культурные, цивилизованные, мне их бояться не надо. И ты, — говорит, — Иван со мной пойдешь, и тебе у немцев дело найдется».

Нагнулся он к Гридневу, а я прыг в овраг — и деру. Слышу сзади выстрел, другой, что-то в левую руку меня ударило, а сам бегу, ладно кругом лес, кусты. Так и ушел я, хоть и раненый.

Недели две по лесам блуждал, но вышел-таки к своим. В госпитале политруку рассказал, как дело было. А он велел обязательно к вам прийти. Чтоб узнали люди о колчинском преступлении. Чтоб его, Колчина, позору предать и за честь Гриднева Сергея Ивановича слово замолвить...

Показания принял: следователь особого отдела 17-й стрелковой дивизии старший лейтенант Ковалев...»

«...На фотокарточке под номером два изображен хорошо известный мне, Мохову И. С., изменник Родины Колчин Петр Савельевич...

Опознание провел: капитан Григорьев».

2

«Выписка из материалов Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на временно оккупированной ими территории.

...17 февраля 1942 года карательным отрядом СС и так называемой «украинской» полицейской ротой сожжены дотла населенные пункты Каменка, Вороний Гай и Сельцо, а жители этих сел расстреляны.

...Об уничтожении села Каменка случайно спасшиеся от гибели бывшие его жители Опанасенко Мария Григорьевна, Яковлев Артем Иванович и Стаценко Фаина Максимовна рассказали:

— В село наше, располагавшееся в партизанском крае, немцы и местные полицаи заглядывали редко, больше с целью пограбить: угнать скот, вывезти продукты. В январе 1942 года после очередной такой «операции» карательный отряд был разбит партизанами отряда «Народные мстители», которые базировались в Узловском лесу и часто останавливались в нашем селе на отдых.

После этого случая немцы у нас больше месяца не показывались.

17 февраля, утром, в село на подводах въехал отряд эсэсовцев и полицаев. В середине колонны сидели в санях немецкий офицер в черной шинели и командир полицейской роты, стоявшей в бывшем райцентре Яблоновом, Петренко, известный нам по прежним грабежам нашего села. Петренко также был в немецкой офицерской форме.

В центре села офицеры, человек двадцать немцев-эсэсовцев и такая же группа полицаев остановились. Остальные немцы и полицаи, проехав Каменку, стали с двух сторон цепью окружать ее.

В это время из здания бывшего клуба выбежали ребята — мальчишки в возрасте десяти-двенадцати лет. Офицер-немец что-то сказал Петренко, тот пьяно захохотал, достал пистолет и, тщательно прицеливаясь, начал стрелять в детей.

Трое ребят упали, остальные бросились врассыпную.

Тогда Петренко, громко ругаясь, выхватил из саней автомат и стал стрелять по убегавшим детям очередями.

Это лично видели из окна своей хаты Опанасенко М. Г. и Яковлев А. И. ...

...Разбившись на группы, немцы и полицаи пошли по селу, стреляя во всех, кто появлялся на улице. Заходя в хаты, они убивали сельчан, выносили и складывали на подводы наиболее ценные вещи, продукты, а дома поджигали. Не щадили никого — ни стариков, ни малых детей.

Тех, кто пытался бежать из села, убивали немцы и полицаи, стоявшие в цепи вокруг Каменки.

Это было продуманное поголовное уничтожение всех жителей...

Стаценко Ф. М. с чердака своей хаты лично видела, как Петренко с одним немцем и двумя полицаями зашел во двор колхозника Майбороды и, сев на стоявшие там козлы, послал полицаев в дом. Вскоре они вытолкнули из хаты во двор семидесятилетнего старика Майбороду Игната и его сноху Лидию с грудным ребенком на руках.

По знаку немца полицаи сорвали с них одежду.

Петренко, размахивая пистолетом, кричал на Майбороду, требуя сказать, где его сын-партизан, а немец, взяв вожжи, хлестал ими Лидию и ее ребенка. Увидев, что другая группа немцев и полицаев направляется в сторону ее дома, Стаценко выбежала в огород и спряталась в погребе за кадушками с овощами.

Когда позднее она пришла на пепелище хаты Майбороды, то увидела, что все члены его семьи лежат во дворе мертвые...

Из четырехсот пятидесяти жителей села Каменка после расправы карателей в живых осталось двадцать три человека; не уцелело ни одной постройки. Село перестало существовать.

...В тот же день, семнадцатого февраля 1942 года, этот карательный отряд уничтожил населенные пункты Вороний Гай и Сельцо. Об обстоятельствах...»

Колосков поднялся из-за стола, чувствуя, что кровь приливает к голове и невольно сжимаются кулаки. Ему, молодому, только вступающему в жизнь человеку, казались немыслимыми факты, которые вставали со страниц дела. До какого предела падения нужно дойти, чтобы быть способным на такое... Зверем назвал его Климов. Действительно зверь... волк... Wolf...

Александр прошел к умывальнику, тщательно вымыл вспотевшие руки, словно очищая их от скверны, к которой невольно прикоснулся, сполоснул холодной водой разгоряченное лицо. Вернувшись, прошелся по кабинету, постоял у окна, с наслаждением вдыхая свежий, напоенный ароматами близлежащего парка воздух. Город затих, ночь незаметно прокралась на улицы, высветила их огнями фонарей.

Вновь склонившись над делом, Александр перевернул несколько страниц. И опять перед ним знакомая фотография: светлые, слегка вьющиеся волосы, орлиный профиль... Внешне даже симпатичный человек.

И ставшие уже привычными строчки ниже: