Эпидемия FV

— В каждого в душе есть немного зла, — возразил он.

— Немного — у каждого. У некоторых его много, но они знают об этом. Некоторые пытаются контролировать это, кого-то это даже получается. Но вы не можете, потому что даже не знаете о том, что в вас живет зло. Я никогда еще не ощущала такой силы!

— И что же мне делать?

Он не иронизировал, он спрашивал абсолютно серьезно. Вот так, сразу, безоговорочно, он поверил этому ребенку. Поверил, нутром чувствуя, что она права. Что в его душе живет что-то такое, что чувствует эта малышка. Что-то, что пугает ее. Да чего там, это что-то давно пугало его самого.

— Я не знаю, — подумав, ответила девочка. — Я чувствую его в вас, и все. Чувствую, что оно очень сильно…

— Оно сильнее меня? — спросил Женя, и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Не знаю. Если вы создали его, то вы сильнее. А если оно вас, то сильнее оно.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я иногда сама не понимаю, — опечалилась девочка. — Я просто чувствую.

Автобус притормозил на остановке, но поскольку она пустовала, и выходить никто не собирался — поехал дальше. На следующей остановке Жене пора было выходить.

— Вы выходите на следующей, — напомнила девочка.

— Знаю, — уже не удивляясь тому, что это знает она, ответил он. — Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— Кажется, нет… — грустно ответила она.

— Как мне избавиться от него? Или, хотя бы, как понять, что оно из себя представляет?

— Я не знаю… Я чувствую, что какая-то ваша часть знает об этом, но когда-то давно, еще в детстве, вы запретили сами себе даже думать о нем. Когда-то вы знали, но заставили себя забыть.

Детство… Он и сам чувствовал, что что-то скрывается там, в глубинах памяти, на самой кромке воспоминаний, отделяющих память от детского беспамятства. Что-то, омытое кровью. Что-то, чего он не мог вспомнить.

— Спасибо… — поблагодарил он. — Я постараюсь найти это зло. И тогда посмотрим, кто из на сильнее.

— Это хорошо, что вы хотите этого. У вас может получиться…

— Скажи, а ты не чувствуешь, что происходит сейчас в городе? — спросил Женя, и тут же почувствовал озлобленный взгляд матери. Кажется, девочка тоже ощутила мамино недовольство.

— Мама с папой старались не дать мне этого узнать. Запрещали включать телевизор, чтобы я не увидела новостей. Но я чувствую… Чувствую зло. Другое, не такое как ваше. Большое, опускающееся на город.

— А ты не чувствуешь, откуда оно исходит? Не от плотины?

— Оно опускается сверху. Оно уже опустилось, и теперь расползается.

По коже Жени поползли мурашки.

— Вам страшно? — спросила девочка, глядя на него небесно голубыми глазами.

— Страшно, — признался он.

— И мне страшно. Ваше зло — оно только ваше. Оно может выплеснуться на других, может навредить, но оно ваше. То же, что пришло в город, расползается по всем людям. Ваше живет в вашей душе, а это селится в телах.

Автобус сбавлял ход, подъезжая к остановке.

— Вам выходить, — напомнила девочка.

— Я знаю…

— Так выходите! — потребовала мать. — Настя вам не пророк, не новая Ванга! Как мне уже надоели все, кто хочет от нее что-то узнать! Она ребенок, понимаете? Ей и так тяжело жить с этим!

— Я понимаю… — Женя поднялся. — Но я хотел бы…

— Я уже сказала вам все, что знаю, — сказала девочка. — Вам больше незачем оставаться.

— Значит тебя зовут Настя… А я — Женя.

— Очень рада была с вами познакомиться, — улыбнулась девочка.

Автобус открыл двери, впуская одинокого пассажира.

— До свидания! — попрощался Женя, направляясь к двери. — Удачи тебе.

— И вам удачи.

Женя проводил трогающийся автобус взглядом, помахал рукой Насте, помахавшей ему в ответ. И когда автобус скрылся за поворотом, услышал ее голос в своей голове.

«Если произойдет что-то страшное — найдите меня»

Он хотел было ей ответить, но не знал как. Сконцентрировался, представил ее лицо, ее голубые глаза, и мысленно четко и внятно произнес: «Обещаю!» Он не знал, дошло ли до нее его мысленное послание, но еще несколько секунд спустя вновь услышал ее голос, будто эхо от уже услышанной фразы.

«Найдите меня… Пожалуйста!»

А потом накатил страх. Ее страх, посланный ему вместе со словами. Ощущение скорой приближающейся беды, и страх перед ней.

Женя встряхнул головой, и зашагал в сторону дома. Пройдя пол дороги вспомнил про телефон, и про звонки Ани и Даши. Достал трубку, набрал Дашин номер.

— Еще раз привет! Чего звонишь?

— А ты чего не отвечаешь? — обеспокоено спросила она.

— В автобусе ехал, не слышал. Телефон-то в сумке…

— А, тогда понятно. А мы просто малость беспокоиться начали. Аня Леше позвонила, интересовалась, не у нас ли ты. А то, говорит, тебе звонила, а ты трубку не берешь. Ну, тогда и мы забеспокоились. И ты знаешь, у нас с Мариной у обеих, вдруг, такое чувство возникло, будто бы ты в беде.

— Естественно, — усмехнулся он. — После Аниного-то звонка.

— Кстати, нет. Оно у нас появилось незадолго до него.

— Да это вы просто друг-друга накручиваете. Все со мной в порядке. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи… — эхом откликнулась Даша.

Разговор с Аней прошел примерно по той же схеме. «Чего звонишь?» — «А чего не отвечаешь?» С той лишь разницей что у нее никакого нехорошего чувства не было, она позвонила просто так.

— Все друг за друга беспокоятся, вот и я начала беспокоиться за тебя, — объяснила она. — Весь Медянск только и говорит об этом «голом сумасшествии».

— Да брось ты, мне кажется, все уже позади!

Ваше живет в вашей душе, а это селится в телах.

Что она имела в виду? Может быть, зло, которое ощущала Настя — и есть какой-то вирус, попавший в атмосферу после взрыва на ГЭС. Действительно ли все позади, или «голое сумасшествие» — лишь первые симптомы болезни?

Оно опускается сверху. Оно уже опустилось, и теперь расползается.

Верить ли словам девочки-медиума, при том что она сама не понимает того, что чувствует?

Расползается…

— Вот увидишь, завтра все уже будет по-прежнему. Пробки, суета, разговоры. Столько смертей за один день — это, конечно, трагедия, но уже завтра все начнет забываться.

— Хотелось бы…

А если завтра будет только хуже?

Когда он вернулся домой, в квартире было пусто и одиноко. Как, впрочем, и всегда. Типичное холостяцкое жилище, хранившее память о женских руках, но, увы, только память. Аня бывала здесь только в гостях, не ощущая себя хозяйкой. А в последнее время ему все чаще хотелось, чтобы у его квартиры была именно хозяйка…

Женя переоделся, как всегда после приступа беспамятства вдумчиво разглядывая одежду. Первое время — с ужасом, ожидая увидеть на ней капли крови, а потом — уже просто по привычке. Как всегда — ничего. Ни крови, ни каких-то иных следов. Как всегда, по земле он не валялся, никого не бил, и вообще, как будто просто прокатился туда обратно на автобусе. Знать бы еще, зачем?

Внутри вас — зло!

Связано ли это с его «отключками»? А если да, то что делает это зло, когда его сознание отсутствует? И что такого произошло в его детстве, что он не может, или не хочет этого вспомнить?

Решение проблемы пришло в голову само, и Женя поразился тому, что раньше не додумался до этого. Позвонить родителям! Он может не помнить чего-то происшедшего в детстве просто потому, что был мал, но разве родители могут не помнить того, что произошло с их сыном? Не раздумывая более, он набрал номер телефона родителей.

— Да… — раздался в трубке усталый голос мамы.

— Привет! Как у вас там?

— Да как обычно… — мать оживилась. Еще бы, он, ведь, не звонил родителям уже дня два, а она хоть и давно свыклась с тем, что ее сын теперь живет один, но все равно скучала. — Новости смотрим. Везде только про наш городок и говорят.

— Не удивительно. Сегодня один псих на Дашу напал.

— Да что ты! — ужаснулась мать. — Из этих? Ну, голые которые?

— Из них самых! Но ты не переживай, все в порядке. Отделалась испугом и парой синяков. Мам, я ж тебе по делу звоню…

— По какому делу? — насторожилась она.

— Да спросить кое-что хочу. Отец дома?

— Да нет… В гараже возится… Ну так спрашивай.

— Ты не помнишь, когда я еще в детский сад ходил… Как бы это сказать… Там, ведь, что-то произошло?

Он услышал, как на том конце провода мать сдавленно охнула…

— Мама? — позвал он. — Ты здесь?

— Да… — ответила она. — Просто… Столько лет прошло. Мы думали, ты забыл об этом.

— А я и забыл. Я ничего не помню, но в последнее время все чаще вспоминаю какие-то отрывки. Чувствую, тогда произошло что-то страшное. Настолько страшное, что я, кажется, заставил себя забыть об этом.

— Не телефонный это разговор, Женя. Приезжай завтра к нам, тогда и расскажу.

— Нет, мам. Я же тебе говорил, мы завтра вечером в санаторий уезжаем на все выходные. Расскажи сейчас.

— Попробую… — вздохнула мать. — Я и сама хотела это забыть, хоть и не видела всего того, что видел ты. Тебе тогда еще четырех лет не исполнилось. Мы тогда еще в коммуналке жили, на Широкой. Помнишь?

— Помню.

— И в садик ты там ходил… Неплохой был садик, в общем-то. Не плохой и не хороший. Как все в Советском Союзе…

Больше всего он любил играть на улице, и когда его группу выводили погулять, и все дети собирались на веранде, чтобы поиграть в предложенные воспитателем игры, он любил прятаться за ней. Там, за верандой, начиналась ограда, но перед оградой в огромном количестве была высажена зеленая изгородь, полностью скрывавшая играющих детей от внешнего мира. Розы, шиповник, малина…

Он любил прятаться за верандой, сидеть там в кустах и мечтать… Мечтать о том, как вырастет, как полетит на луну… Да мало ли, о чем может мечтать трехлетний ребенок? Теперь он уже и не помнил тех мечтаний…

Пару раз воспитатели теряли его, пугались и бросались на поиски. Возвращали, усаживали в круг играющих детей… Но он снова уходил в свой живой шалашик, под сень роз и шиповника, не находя ничего интересного в играх с ровесниками. Со временем воспитатели привыкли, и лишь изредка заглядывали за веранду, чтобы убедиться что он там, уже не пытаясь усадить его вместе со всеми.

Впрочем, иногда он и сам присоединялся к играющим детям. Иногда, когда было настроение. Единственное, чего он не делал никогда — это никогда не приглашал в свое убежище никого! И даже более того, пугал детей, иногда заглядывающих к нему, что здесь, в кустах, живут ведьмы, домовые и злые бабаи, которые только и ждут того, как бы схватить зазевавшегося ребенка. Ну а он сам — в ладах с темной силой, и только ему бабаи позволяют играть здесь.

А потом что-то произошло… что-то, после чего он перестал даже заходить за веранду…

— Ты еще любил играть за верандой… — продолжала мать.

— Я помню, мам… Это было мое укромное место.

— Ты был не слишком общительным ребенком.

— Я был таким всегда… Я помню, что-то случилось именно там, за верандой. Что-то, после чего я боялся даже приблизиться к ней.

— Да. Ты вообще отказывался идти в детский сад, и мы забрали тебя оттуда.

— На меня напали? — догадался он. — Какой-нибудь маньяк вроде Чикатилло, поджидающий детей в таких, вот, кустах?

— Нет, напали не на тебя… Никто так и не узнал, что тогда случилось. Почему-то тебя упустили воспитатели, и почему-то ты пошел гулять один, незадолго до обеда. Зачем — никто так и не понял, дети, ведь, вообще далеко не всегда способны объяснить свои действия. Тебе захотелось погулять, и ты ушел. Хватились тебе перед обедом. Наверное, около часа прошло… Начали искать.

— И нашли за верандой… — прошептал Женя. Запертые в подсознании воспоминания вливались в голову потоком расплавленной стали.

— Я заглянула туда, когда тело уже унесли, так что я не видела самого страшного. Того, что видел ты. Там везде была кровь. Кусты были просто залиты ей, и там стоял запах… Такой приторный, я его запомнила на всю жизнь. Мне говорили, когда тебя нашли — ты был весь в крови, и сначала воспитатели испугались, что ты тоже мертв. Ты лежал, свернувшись калачиком, не шевелясь. А когда к тебе прикоснулись, наверное, хотели проверить пульс, тебя начало трясти. Тебя била дрожь, и ты кричал что-то о каком-то бабае!