Искатель. 1966. Выпуск №4

Мы стояли, глядя, как темнота съедала очертания небольшого сигарообразного тела, и мысли мелькали у нас в головах с такой поспешностью и сумбурностью, что ни остановить их, ни привести в порядок не было никакой возможности. Первым опомнился шан. И его трезвый ум подсказал нам решение, до которого не додумались ни я, ни Львин, одурманенные вероятной сказочностью нашего открытия.

— Смотрите, — сказал шан. — Спутник упал. Интересно, американский или русский?

Ну конечно, он прав. Это спутник. Никакой не космический корабль, как померещилось мне (а наверно, и Львину) в обманчивых сумерках.

Шан достал электрический фонарь.

Мы подошли поближе.

И даже при слабом свете фонаря сразу поняли, что все мы не правы. Никакой это был не корабль из космоса и даже не спутник. Это был разбившийся «спитфайер», от которого сохранился только покореженный фюзеляж. Видно, пока он падал, пробиваясь сквозь деревья и скалы, то потерял плоскости и стабилизатор.

Да, сомнений не было. Луч фонарика, обежавший поляну, обнаружил в нескольких десятках ярдов разбитый мотор и обломки крыла, заросшие кустами.

— Но ведь он упал не вчера. — В голосе шана слышалось искреннее изумление.

— Нет, очень давно. Наверное, даже в войну.

Львин подошел поближе, нагнулся и поднял заржавленный и забитый землей ствол ручного пулемета.

— А вчера ночью болид, пролетев здесь и упав неподалеку, сжег заросли. Сжег и обнаружил трагедию военных лет. Посветите-ка сюда…

Луч фонаря забрался внутрь фюзеляжа и осветил среди путаницы проводов, изогнутых листов алюминия и разбитых ящиков с ржавыми частями винтовок белый череп.

— Я знаю, кто это, — сказал Львин.

Я тоже уже знал. Это был тот самый самолет, который мы должны были встретить на Круглом озере и не встретили. Вот оружие, которое так ждали в нашем отряде.

— Мы вернемся сюда завтра. Попытаемся найти какие-нибудь документы. И заодно продолжим поиски болида, — предложил шан.

Мы не спорили. Да и что искать в такой темноте!

Может быть, час, а может, и больше пробирались мы обратно к лагерю. Все молчали. Весь день сегодня нас преследует прошлое. Двадцать лет молчало оно и вдруг ожило, вдруг позвало нас.

Наконец лес кончился. Впереди у скал виднелся гостеприимный костер. Темная громада шарахнулась от меня, перепугав до полусмерти. Это слоны паслись на опушке леса.

В тишине ночных гор были слышны голоса у костра. Там угадывались тени наших спутников. Мы прибавили шагу, рискуя поломать ноги. Нам не терпелось вернуться к сегодняшнему дню.

— Стой, — вдруг прошептал Львин. — Вы слышите?

Мы остановились, Среди голосов у недалекого уже костра послышался женский голос. Это было невероятно! Нет, это не показалось. Все трое слышали его. С минуту мы стояли, прислушиваясь. Да, без сомнения, погонщики принимали гостей. Вот слышен мужской голос. Он высок и странен. Как будто говорящий не очень хорошо знает бирманский язык.

А когда мы подошли к костру, то зрелище, увиденное нами, предстало настолько невероятным, что мы не решились сразу приблизиться.

Погонщики и в самом деле были не одни. Рядом сидели еще двое мужчин и женщина.

И непонятное чувство, которое раньше вселило в меня уверенность, что золотая серьга была потеряна у пагоды именно нашей спасительницей, подсказало мне, что это она сидит у костра. Не правда ли, удивительно? Ведь я ее никогда не видел, да если бы и видел, забыл бы за двадцать лет. Но все-таки не ошибся. Это была именно она.

Лицо ее, широкое, смуглое, было серьезным, но большие глаза улыбались. Одежда, тонкая и переливающаяся в неверном свете костра, была соткана не здесь, не в горах. И может быть, даже не на Земле. И в этой мысли уверили меня ее спутники. Мужчины были одеты, как и она, в переливающиеся ткани, но не одежда, а лица их говорили о том, что на Земле они — гости.

Нет, я не почувствовал ужаса или отвращения к гостям. Казалось, что от них исходит спокойная уверенность и доброжелательность. Я не знаю, улыбались ли они, когда увидели нас выходящими из темноты, но мне показалось, что улыбались. Да и достаточно было взглянуть на проводников. Горцы сидели у костра как ни в чем не бывало и потягивали чай.

— А вот и они, — сказал один из проводников.

— Извините за вторжение, — сказал один из гостей. — Мы думали, что встретим всех вместе, а оказалось, вы отправились нас искать. Мы завтра с утра отлетаем в Рангун, но сначала выполнили обещание, которое много лет назад дали Ма Ко Джи — спуститься на Землю в том самом месте, где встретили ее…

А остальное рассказала нам сама Ма Ко Джи, девушка, которая спасла нас двадцать лет назад.

Легенда оказалась правдой или почти правдой.

Гости с далекой звезды, о которых вы, уважаемый читатель, знаете не меньше меня, которых видели и по телевизору и в кино, а может быть, и встречали, если вам посчастливилось быть в Рангуне в прошлом году, впервые прилетели к нам в 1944 году.

Но когда они подлетели к Земле, то увидели, что идет большая война. Они тогда еще не знали, кто прав и кто виноват в этой войне, и решили не высаживаться на нашей планете.

На последнем обороте вокруг Земли они пролетали над Шанскими горами. И тут они заметили, как в лесу разбился самолет. Тот самый, к которому шли мы с Львиным. Гости спустились рядом, надеясь помочь людям. Но было поздно. Экипаж самолета погиб. День они провели неподалеку, а потом уже собрались улететь, чтобы никогда не возвращаться на злую планету, как увидели девушку, за которой гнались вооруженные люди. Гости пожалели девушку и помогли ей скрыться от японских солдат.

Так Ма Ко Джи оказалась на их корабле.

Она пришла в себя, понемногу научилась языку наших гостей, многое рассказала им. Она хоть и была простой девушкой из шанской деревни, но ходила в школу и умела читать. Она даже читала газеты и знала, почему началась война…

А вернуться наши гости смогли только через двадцать лет. Они надеялись, что за эти годы на Земле многое уже изменилось, и знали, что люди не так жестоки, как им показалось в первый прилет. С ними вернулась и Ма Ко Джи.

Так мы и встретились с прошлым. И оно уже стало нашим будущим. Ведь вы, наверное, слышали, что мой внучатый племянник улетает на корабле гостей.

Перевел с бирманского Кир. БУЛЫЧЕВ

Г. ЧЕСТЕРТОН

ЗЕРКАЛО СУДЬИ

Рассказ

Гилберт Кийт Честертон (1874–1936) — один из крупнейших английских писателей XX века. Он писал и романы, и очерки, и биографии великих людей, и стихи. Но, пожалуй, больше всего — и в Англии и в других странах — любят его детективные рассказы. Цикл рассказов о сыщике-любителе, скромном католическом священнике отце Брауне — самый известный. В этом цикле около 50 рассказов, собранных в 5 сборников («Неведение отца Брауна», «Неверие отца Брауна», «Мудрость отца Брауна», «Тайна отца Брауна», «Позор отца Брауна»).

У Брауна свой метод: он как бы перевоплощается в преступника, изучает его изнутри — и в этом состоит его тайна. В большинстве случаев отец Браун выступает в качестве обличителя ханжества, предрассудков и лживости английского общества.

Рассказ «Зеркало судьи» был впервые опубликован на русском языке в журнале «Вокруг света» № 11 за 1928 год.

Рисунки Б. ГУРЕВИЧА

Джеймс Бэгшоу и Уилфрид Эндерхилл были старыми друзьями, они любили бродить целыми ночами по улицам, болтая без умолку и огибая один угол за другим в безмолвном, безжизненном лабиринте большого пригорода, в котором они жили. Первый из них, высокий, темноволосый, черноусый добродушный мужчина, был профессиональным сыщиком; другой, на вид чувствительный джентльмен, с острыми чертами лица и редкими волосами, — сыщиком-любителем. Читатель, несомненно, удивился, когда узнает, что говорил сыщик-профессионал, а любитель слушал, и притом даже с некоторым почтением.

— Наше ремесло, — говорил Бэгшоу, — это единственное ремесло, в котором профессионал, по всеобщему убеждению, постоянно ошибается. Никто никогда не пишет рассказов о том, что парикмахер не умеет стричь и ему помогает клиент; или, скажем, о том, что извозчик не умеет управлять кэбом и седок учит его. Но при всем том я не стану отрицать, что мы часто предпочитаем идти по проторенной дорожке; иными словами, мы имеем несчастье постоянно руководствоваться какими-то твердыми правилами и законами. В чем романисты не правы, так это в том, что они вообще отказывают нам в праве руководствоваться ими.

— Шерлок Холмс, — заметил Эндерхилл, — несомненно, сказал бы, что он руководствуется правилами и законами логики.

— Ну, возьмем, к примеру, следующий вымышленный, конечно, случай с Шерлоком Холмсом и профессиональным сыщиком Лестрадом. Шерлок Холмс может, скажем, догадаться, что какой-нибудь совершенно незнакомый ему человек, переходящий через улицу, иностранец, только потому, что этот незнакомец, переходя через улицу, смотрит сначала налево, а потом направо. Я готов согласиться, что Холмс угадал правильно. Я уверен, что Лестрад никогда бы не догадался. Но ведь все упускают из виду, что полицейский сыщик, который не мог д о г а д а т ь с я, мог зато з н а т ь. Лестрад з н а л, что этот прохожий — иностранец, по той простой причине, что он в пределах своего участка должен следить за всеми иностранцами, а кое-кто сказал бы — вообще за всеми жителями. Как полицейский я радуюсь, что полиции стало многое известно, ибо всякому хочется делать свое дело безукоризненно. Но как гражданин я нередко задаю себе вопрос: не слишком ли многое известно полиции?

— Неужели вы хотите этим сказать, что вам известен каждый человек в вашем участке? Стало быть, если бы вон из того дома напротив вышел какой-нибудь человек, вы могли бы сказать, кто он и что он?

— Да, если бы он был владельцем дома, — ответил Бэгшоу. — Этот дом арендуется неким литератором англо-румынского происхождения, который обычно живет в Париже, но в данное время находится здесь в связи с постановкой какой-то пьесы. Зовут его Озрик Орм, он представитель новой школы, и, кажется, его очень трудно читать.

— Ну, а другие жители этой улицы… — сказал Эндерхилл. — Я как раз думал: как странно, как ново и незнакомо все тут выглядит. Эти высокие белые стены, эти дома, затерявшиеся в садах… Вы не можете знать всех…

— Кое-кого я знаю, — ответил Вэгшоу. — Вот эта стена, мимо которой мы идем, окружает владения сэра Хемфри Гвинна, более известного под кличкой «Судьи Гвинна». Это тот самый старый судья, который так шумел по поводу шпионажа во время войны. Соседний дом принадлежит богатому торговцу сигарами. Он родом из Латинской Америки, очень смуглый и похож на испанца, но фамилия у него самая английская — Буллер. Следующий дом… Вы слышали шум?

— Да, я что-то слышал! — сказал Эндерхилл. — Но что, я не знаю.

— А я знаю! — ответил сыщик. — Это были два револьверных выстрела и крик о помощи. А донеслись они из сада судьи Гвинна, этого приюта законности и мира. — Он поглядел направо и налево и прибавил: — Ведущие в сад ворота находятся с другой стороны, за полмили. Эх, если бы эта стена была пониже или я полегче! А все-таки надо попробовать.

— Чуть дальше она пониже, — сказал Эндерхилл, — и там есть дерево, которое можно использовать.

Они побежали вдоль стены и скоро достигли места, где она сразу, уступом, становилась ниже, точно уходя в землю. Садовое дерево свешивало на улицу ветви, позолоченные светом одинокого уличного фонаря. Бэгшоу ухватился за ветку и занес ногу над низкой стеной; в следующее мгновение оба приятеля уже стояли по колено в густой зелени, росшей под стеной сада.

Сад судьи Гвинна представлял собой ночью удивительное зрелище. Он был очень велик и лежал на самой окраине пригорода, окружая высокий темный дом. Дом был темным в полном смысле этого слова: все его окна закрыты ставнями, ни в одном не было света. Но сад, который должен быть еще темнее, сверкал мерцающими огнями, напоминавшими огни угасающего фейерверка: казалось, между деревьями догорала гигантская ракета. Когда приятели подошли ближе, они увидели, что свет исходит от множества разноцветных лампочек, развешанных на деревьях, точно драгоценные плоды сада Аладдина; особенно сильный свет исходил от маленького озера или пруда, который переливался бледным сиянием, словно в воде его горело электричество.

— Что, у него гости? — спросил Эндерхилл. — Сад иллюминирован.

— Нет, — ответил Бэгшоу, — это его причуда! И кажется, он любит так развлекаться именно тогда, когда один. Он устроил небольшую электрическую установку вон в том бунгало, где он обычно работает и держит все свои бумаги. Буллер — он его очень хорошо знает — говорит, что когда горят разноцветные лампочки, то это обычно значит, что судью не следует тревожить.

— Нечто вроде красного сигнала, — заметил Эндерхилл.

— Да. И я боюсь, что это сигнал бедствия. — И Бэгшоу внезапно бросился бежать.

Через мгновение Эндерхилл увидел то, что раньше его заметил Бэгшоу. Мерцающее кольцо огней, тянувшееся по отлогому берегу пруда, в одном месте было прервано двумя черными полосами, которые оказались длинными черными ногами человека, упавшего ничком головой в пруд.

— Идите сюда! — громко крикнул сыщик. — Похоже…

Его голос заглох; он побежал через широкую, слабо освещенную лужайку к пруду и неподвижному телу. Эндерхилл последовал за ним, но вдруг случилось нечто заставившее его мгновенно остановиться. Бэгшоу, который летел как пуля прямо к черному телу на берегу светящегося пруда, внезапно повернул под прямым углом и помчался еще быстрее по направлению к темному дому. Эндерхилл никак не мог понять, почему он так резко свернул в сторону. В следующее мгновение из мрака донеслись звуки борьбы, проклятия, и сыщик вернулся, таща за собой упиравшегося невысокого человека с рыжими волосами. Пленник, по-видимому, хотел скрыться в тени здания, но чуткое ухо сыщика услышало шорох в кустарнике.

— Эндерхилл! — сказал сыщик. — Пойдите, пожалуйста, к пруду и поглядите, что там случилось. А вы кто такой? — спросил он незнакомца. — Как вас зовут?

— Майкл Флад! — огрызнулся тот. Он был необыкновенно тощ и мал ростом; крючковатый нос казался слишком большим на его бесцветном, как пергамент, лице, с которым как-то не вязались огненные волосы.

— Я не имею ко всему этому никакого касательства. Я наткнулся на его труп и испугался. А явился я сюда, чтобы проинтервьюировать его для газеты.

— Когда вы интервьюируете знаменитостей, — спросил Бэгшоу, — вы всегда перелезаете через садовую ограду? — И он грозно указал на следы, тянувшиеся по тропинке к стене и обратно. Человек, назвавшийся Фладом, состроил не менее грозную мину.

— Репортер может перелезать и через садовую ограду! — сказал он. — Никто не откликнулся на мой стук у ворот. Слуга ушел из дому.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что не я один перелез через ограду, — ответил Флад спокойнее. — Кажется, вы сделали то же самое. Слуга, во всяком случае, это сделал; я только что видел, как он спрыгнул со стены у самых ворот.

— Почему же он не вышел в ворота? — спросил сыщик.

— Откуда мне знать! — возразил Флад. — Потому, вероятно, что ворота были заперты. Вы лучше спросите его, а не меня. Он как раз идет сюда.

И действительно, еще один силуэт появился на фоне мерцающего света — приземистый человек с квадратной головой: на нем был красный жилет — единственное яркое пятно на его обтрепанной ливрее. Он быстро направлялся, стараясь остаться незамеченным, к боковой двери дома. Бэгшоу крикнул, чтобы он остановился. Он подошел к ним весьма неохотно; у него были тяжелое, желтое, восточного типа лицо и иссиня-черные гладкие волосы.

Бэгшоу порывисто повернулся к человеку, именовавшему себя Фладом.

— Есть тут кто-нибудь поблизости, кто мог бы удостоверить вашу личность? — спросил он.

— Меня тут мало кто знает! — пробурчал Флад. — Я совсем недавно приехал из Ирландии; единственный мой знакомый здесь — это настоятель церкви святого Доминика, отец Браун.

— Никто не должен уходить отсюда, — сказал Бэгшоу и потом прибавил, обращаясь к слуге: — А вы пойдите в дом, позвоните в церковь святого Доминика и спросите отца Брауна, не может ли он сейчас прийти сюда. Только помните — без фокусов.

Пока энергичный сыщик принимал меры против возможных попыток к бегству со стороны кого-либо из задержанных, его спутник побежал к месту происшествия. Странно оно выглядело: если бы происшествие не было трагичным, оно казалось бы крайне фантастичным. Покойный (чтобы удостовериться в его смерти, потребовался самый поверхностный осмотр) лежал, свесив голову в пруд, отраженные в воде лампочки окружали его голову неким подобием ореола. Лицо у него было худое и довольно мрачное; лысый лоб был окружен редкими седыми волосами. Несмотря на то, что пуля, попавшая в висок, обезобразила лицо, Эндерхилл без труда узнал хорошо знакомые ему по многим портретам черты сэра Хемфри Гвинна. Покойный был одет во фрак; его длинные черные ноги, напоминавшие своей худобой паучьи лапы, были широко раскинуты. Кровь очень медленно текла из раны змеистыми струйками и окрашивала освещенную воду прозрачным пурпуром закатных облаков.

Эндерхилл не знал, как долго смотрел он на это мрачное зрелище. Когда он поднял голову, то увидел, что рядом стоит группа из четырех человек: он был подготовлен к тому, чтобы встретить Бэгшоу и его пленника-ирландца; слугу он также без труда признал по красному жилету, но в четвертой фигуре чудилась какая-то гротескная торжественность, она как-то странно соответствовала фантастической обстановке трагического происшествия. То была приземистая фигура с круглым лицом, в шляпе, похожей на черный нимб. Эндерхилл догадался, что это священник.

Он услышал слова Бэгшоу, обращенные к священнику:

— Я рад, что вы можете удостоверить личность этого человека, но вы должны понять, что он до некоторой степени находится под подозрением. Разумеется, может быть, он ни в чем не повинен, но он пробрался в сад весьма необычным путем.

— Я тоже думаю, что он ни в чем не повинен, — сказал маленький священник бесцветным голосом. — Но очень может быть, что я ошибаюсь.

— Почему вы думаете, что он ни в чем не повинен?

— Потому что он пробрался в сад необычным путем, — ответил священник. — Я, как видите, вошёл в сад обычным путем. Но, кажется, из всех нас только я избрал этот путь. По-видимому, лучшие люди перелезают нынче через садовые ограды.

— Что вы понимаете под «обычным путем»? — спросил сыщик.

— Видите ли, — сказал отец Браун со смешной торжественностью, — я вошел в дом через парадную дверь. Я часто вхожу в дома таким путем.

— Простите, — сказал Бэгшоу, — но разве это так важно, как вы вошли?

— Да, я думаю, это важно, — мягко ответил священник. — Дело в том, что, войдя, я увидел нечто такое, чего, как мне кажется, вы не видели. По-моему, это имеет некоторое касательство к происшествию.

— Что же вы видели?

— Я увидел картину полного разгрома! — сказал отец Браун своим мягким голосом. — Большое разбитое зеркало, опрокинутую пальму, черепки горшка на полу. Мне сразу показалось, что что-то случилось.

— Вы правы! — сказал Бэгшоу, помолчав. — Если вы все это видели, то совершенно ясно, что это имеет прямое касательство к преступлению.

— И так же ясно, что один человек не имеет к нему никакого касательства! — сказал священник. — И этот человек — мистер Майкл Флад, который пробрался в сад необычным путем и тем же путем пытался покинуть его. И именно это убеждает меня в его невиновности.

— Пройдемте в дом! — отрывисто сказал Бэгшоу.

Пока они проходили боковой дверью, Бэгшоу отстал на несколько шагов и сказал своему приятелю:

— Странный он какой-то, этот слуга. Говорит, что его зовут Грин. Что-то не похоже… Странно еще то, что он утверждает, будто его хозяин вообще не был в саду — ни живой, ни мертвый. Говорит, что судья отправился на большой банкет и собирался вернуться только через несколько часов. Потому он будто бы и улизнул из дому.

— А он объяснил, почему вернулся домой таким странным путем? — спросил Эндерхилл.