Ледяное сердце Златовера

— В этом деле с драконом Совет тебе нагадить не сможет? — вполголоса спросил я.

— Нет, что ты! — наконец разомкнул губы Звенигор. — Да они были просто счастливы, когда я об этом заикнулся. Они считают, что я наконец-то прислушался к их пресловутому «голосу разума». И знаешь, дядюшка Магнус считает, что этим он обязан… тебе. Так что ты у нас весьма популярен. И все, что касается дракона, они проделают с надлежащим старанием.

— А что они делают?

— Ну, они его ищут. Толпы егерей уже неделю прочесывают местность в поисках норы.

— Да, мне показалось, места — драконьи.

— Вроде, нашли уже.

— Да, вот они, преимущества титула, — поддразнил я. — Ты тут лежишь, а тебе дракона ищут.

— Ох, я лучше бы его искал! — вырвалось у Звенигора.

— Послушай, а может, тебе в этом деле помощь нужна? — осторожно поинтересовался я. — В Белой книге папочка пишет, что с драконами у него хлопот было куда меньше, чем с мамочкой. Он уделывал их перед завтраком. Он с ними вообще на короткой ноге был. А вдруг это наследственное?

Звенигор закинул руки за голову и с хрустом потянулся.

— Даже если бы это был не ты, а твой уважаемый отец, я все равно не мог бы отвертеться от ловли. Я же не домой его должен приволочь, связанного по всем лапам, а изловить при большом стечении публики. Будь спокоен, меня там очень тщательно идентифицируют. Не так уж, на самом деле, нужен нам этот дракон, вопрос заключается в приобретении личного престижа, так что передоверить его я не могу, даже если бы ты был крупнейшим в Волшебной Стране специалистом по этим тварям.

— Но ты хотя бы знаешь, как это делается?

Судя по мимике, я задел больное место.

— Теоретически. Главным образом, из художественной литературы.

Считается, что старый король должен проинструктировать сына, однако со Златовером все произошло так неожиданно.

— Как Салазани все это устроила?

— Если бы я знал, — вздохнул Звенигор. — Ах, если бы я знал!

— Совет на будущее, — пошутил я. — Если вам не так уж и нужен этот злосчастный дракон, поймайте одного, приручите, и каждый раз ловите, а поймав — выпускайте. К этому можно какую-нибудь благообразную теорию присобачить, а наследникам дешевле обойдется.

Мы посмеялись, каждый со своей степенью натянутости.

— А скажи-ка мне, — осмелев, поинтересовался я, — почему тогда в пещере, где костер Златовера, ты не превратился? Ты же сам говорил, что температура более чем достаточная. И часовые, и дядюшка Магнус — все имели человеческий облик. Почему?

— Так ведь траур же! Умники, исхитрились объявить траур по живому королю.

Я взглядом попросил расшифровать.

— Это долго, — поморщился саламандр. — Ну ладно! Саламандр, как и всякое волшебное существо, должен питать себя энергией. Мы получаем ее из пламени, другие ее формы нам недоступны. Именно поэтому мы именуем себя внуками Локи и детьми Сварога. Хотя и боги, наверное, где-то есть, раз их кто-то удосужился придумать. Ничто не пропадает, и фантазия в том числе. Этот процесс приобретения… в общем, это величайшее из всех возможных наслаждений, пиршество тела и духа. Во время траура на этот ритуал налагается табу.

— Так перевоплощение не происходит самопроизвольно?

— У низших чинов — происходит. Высшие же обладают более развитыми способностями к самоконтролю. Те часовые у костра, они страдают: не у каждого саламандра хватит духу продолжительное время выдерживать искушение подобной интенсивности. Этот пост весьма непопулярен. Это, кстати, один из главных аргументов дядюшки Магнуса: я-де неоправданно долго держу народ под бременем траура. Можно подумать, я его объявлял! Все мы за это время поизрасходовали свои внутренние запасы, а потому — уставшие, раздраженные и злые. Но, впрочем, даже если бы не было траура, огненная пляска — дело, в общем-то, глубоко интимное. Это… ну, немного истерика, немного — боевое безумие. Что-то в этом есть от принятия пищи, что-то — от горячей ванны, от наркотика, кое-что от занятий любовью. В общем, уважающий себя саламандр с хорошими манерами публично этого делать не станет. Хотя на случай сражения это идет. Все наши боевые приемы основаны на овладении огнем и использовании в своих нуждах его голода и злобы.

— И ты все это умеешь? — поинтересовался я с трепетным уважением.

— Меня хорошо учили, и традиционными методами я владею. Наш основной метод наступления — вал огня, направляемый множеством саламандр. Ну и поскольку боевое безумие поощряется официально и сопряжено с приятностью, народ мы весьма воинственный.

— А что, могли бы саламандры завоевать мир?

— Думаю, могли бы… — Звенигор позволил мне захлебнуться возмущением и продолжил: — Только весь мир был бы для саламандр довольно-таки неуютным местечком. Нам бы что-нибудь потеплее, поближе к магме. Чаще прочих сталкиваемся с гномами, поскольку, сам понимаешь, с ними ближе всего соприкасаемся в интересах. Им тоже нужны недра. Но сферы обитания уже поделены: мы забираемся глубже, и там уже только наша экологическая ниша.

* * *

Когда саламандр ушел, я выбрался на свежий воздух проведать Касторку. Она смирно стояла в укромном уголке, защищенная нависающим каменным карнизом от заинтересованного взгляда случайного дракона, буде тому случиться пролетать неподалеку. В первый день пребывания здесь проблема фуража казалась мне самой неразрешимой из всех, однако Звенигор на этот счет ничуть не встревожился. Как гостеприимный хозяин, он все эти хлопоты перепоручил своему снабжению, те связались с гномами, через которых шла вся торговля саламандр, державших под контролем недра, но самостоятельно ничего не производивших. Гномы в свою очередь обратились к эльфам и, хотя все остались немного озадачены подобной прихотью, и общее недоумение выразилось в цене, которую снабжению пришлось заплатить, и которая, кажется, равнялась весу лошади в золоте, означенное животное бодро жевало овес, находясь в краях, где по собственной воле не произрастало ни травинки, а сам я возносил хвалы общественному разделению труда.

Итак, думал я, поглаживая стриженую гриву, вот Звенигор, благородный принц саламандр, чьим Санчо Пансой мне предстоит стать. Что означает — быть спутником героя? Делить поровну все опасности пути, подчиняться чужим интересам, напрочь забыв о своих, собственным юмором смягчать напряженность ситуации, давать житейские советы, которым все равно никто никогда не следует, и, ежеминутно рискуя шкурой, исправлять последствия дурости героя, великодушно удерживаясь при этом от облегчающей душу присказки: «ну, что я говорил», а в момент славы благоразумно отступать в тень. Звенигор, при всех его достоинствах, не производил впечатления человека… тьфу, саламандра, склонного к зрелой уравновешенности решений. Между прочим, я вполне мог представить себе его способ общения со Снежной Королевой. Никуда не денешься, будь у тебя хоть тридцать три высших образования, ты все равно остаешься сыном Златовера. Разъяренный саламандр и в самом деле обещал больше напортить, чем спасти.

Но, если вспомнить семейную историю, то папочкин дракон, Сверчок, был при нем всегда скорее спутником, чем попросту транспортным средством. Во всяком случае, Белая книга признательно сохранила лукавое обаяние его личности, повествуя о нем с теплотой и любовью, почти равными тем, что выпали на долю матери. Я лукаво усмехнулся и подсунул лошади сахар: я сам напишу свою Огненную книгу, а значит, в моей власти расставить персонажи согласно их значимости в грядущем Приключении. Если мне захочется, и если у меня хватит наглости, я могу выпятить свою скромную личность, а Звенигора выставить в веках на второстепенной роли. Ну а помимо всего этого, мне чрезвычайно симпатичен квест — поиск-приключение — сам по себе, как жанр, и я ни за что не упущу возможность в нем поучаствовать.

Глава 5. Право принимать решения

— Я посижу с тобой?

Я обернулся на голос. Как обычно, сперва в полумраке узкой щели тоннеля я увидел только приблизительно очерченный контур Звенигора. Меня удивила непривычная интонация принца: едва ли раньше тот говорил так нерешительно. Наверное, тут совсем не принято, чтобы принц ожидал своего испытания не в торжественном молитвенном уединении, а в компании человека, к тому же чуть знакомого.

Когда саламандр подошел ближе к огню, я рассмотрел его как следует. Сегодня Звенигор был облачен в тонкую кольчугу длиной до середины бедра, слабо позванивавшую при каждом его движении. Свечение лавы бросало на нее и на лицо принца кровавые блики. Железными пластинками также были укреплены сапоги саламандра, а колени защищены хитроумно сконструированными наколенниками, как мне показалось, ничуть не ограничивавшими подвижность суставов. Я в очередной раз подивился сдержанной, по-своему очень выразительной силе Звенигора: вся эта амуниция, включая шлем, который саламандр нес под мышкой, весила, как минимум, фунтов пятьдесят, однако тот двигался в ней так же свободно, как если бы был в обычной сорочке и брюках.

— Гномские? — поинтересовался я.

— Что? А, доспехи! Нет, отечественные. Эксклюзив. Можно сказать, антиквариат. Пережили много поколений.

Не акцентируя внимание на явной двусмысленности последней фразы, Звенигор без всякого почтения бросил протестующе звякнувший шлем и сел на камень. Вид у него был несколько отсутствующий. Оно и понятно: он, в сущности, уже там. Я поднял с пола шлем, повертел его в руках, изучая. Простая металлическая каска со стрелкой над переносицей, без забрала и кольчужного назатыльника, разве что по ободу отчеканен сложный витой узор. Было бы интересно ознакомиться с их фольклором. Есть ли у них письменность, и если есть, то в какой форме? Сказать по правде, мне очень хотелось еще раз предложить Звенигору как-нибудь поменяться, но я боялся обидеть саламандра. Может, для него это вопрос чести. Впрочем, сам я тоже ни разу в жизни не укрощал драконов, а все мое теоретическое знакомство с ними сводилось к Большому Драконьему Приключению Белой книги. Так что Звенигор, живущий в непосредственной близости от них, наверняка лучше осведомлен об их повадках. И, если уж он занялся драконами, то, надо полагать, выдоил из жизнеописания Александра Клайгеля все, хоть сколько-нибудь касающееся драконов.

— Ну и как же твой уважаемый отец уделывал драконов перед завтраком? — небрежно спросил саламандр, и я чуть не подавился. Может, своих Звенигору и удалось провести этаким хмурым и сосредоточенным видом, но эта реплика выдавала его с потрохами.

— Боишься?

Звенигор усмехнулся.

— Не без того. Я, наверное, во всей этой сбруе выгляжу полным идиотом? Нет, я, конечно, в курсе, что у дракона имеются хвост, голова, четыре лапы и брюхо, что он летает и выдыхает огонь, но вот истинные приемы прославленных драконоборцев, без разного рода художественных преувеличений…

— Главное, — авторитетно посоветовал я ему, — не дай ему взлететь. Если он окажется в воздухе, у тебя перед ним не будет ни одного преимущества. Ну и, разумеется, не вздумай соваться к нему в нору: там ему тоже удобнее, чем тебе. Он там дома.

— Да, я думал об этом, — признался Звенигор. — Встречу его у самого входа. Чтоб и развернуться ему было негде.

Оба мы замолчали. До меня вдруг дошло, что если одолеет дракон, никакого Приключения не будет. И этого симпатичного, одновременно пылкого и застенчивого принца — тоже.

— Я знаю, что тебе нужно, — заявил я и полез через свой спальник к тючку с поклажей. Я недолго в нем копался и, торжествуя, вынырнул из тени с фляжкой в руке. — Вот! — и сделал флягой замысловатый жест:

— Именем Адреналина и собрата его Кортизона благословляю тебя на сей ратный труд!

— Кто такие?

Я ухмыльнулся.

— Можно считать, боги. Кое-кому известны под именами Фобоса и Деймоса, но я предпочитаю более материалистическое объяснение.

Звенигор рассеянно протянул руку, принял флягу, приложил к губам, сделал глоток и зашелся в судорожном кашле.

Духи земли и неба! Черт его забери со всем его нечеловеческим метаболизмом! Он настолько антропоморфен, что немудрено было и прошляпить. Только бы он не отравился! Похоже, что саламандры не очень-то знакомы с ядами средств наслаждения, особенно в части испытанного средства для храбрости.

— Что за дрянь? — вытирая слезы, спросил Звенигор.

— Дрянь?! — вскипел я, убедившись, что ничего более фатального, чем первичный шок знакомства с алкоголем, не произошло. — Да эту «дрянь» мать мне своими руками наливала! Правда, — я скромно потупился, — предполагалось, что я буду использовать это пойло для профилактики простудных заболеваний. Это лучший тримальхиарский бренди! — и отпил сам.

Саламандр засмеялся, его скулы порозовели.

— По силе воздействия, — заметил он, — напоминает огненную пляску. По крайней мере, неплохая ей замена на случай траура. Разреши?

Я не без колебаний вложил фляжку в протянутую руку.

— Еще глоток, не больше. Передозировка окажет обратное действие. Думаю, довольно неумно лезть на дракона в классическом состоянии «море по колено».

Я тщательно упрятал флягу, и мы еще немного развлеклись фантазиями на тему дракона, пока наконец Звенигор не поднялся. «Пора», — сказал он, и я вместе с ним двинулся к выходу.

— Ты только помни, — серьезно сказал я саламандру, пока оба мы еще не появились перед широкой публикой, — если ты позволишь этой рептилии тебя одолеть, ты не только сам погибнешь, физически или в плане репутации. Ты Златоверу ничем не поможешь. И помни, черт тебя возьми, ты — моя Огненная книга. И если ты здесь дашь слабину, то подведешь своего отца и меня. Ну и, разумеется, свою девушку.

Звенигор улыбнулся, снова чуточку натянуто, но, кажется, уже не от страха, а именно так, как это должны были бы увидеть его будущие подданные.

— Только вас двоих, — и надвинул шлем на брови.

* * *

Когда мы выбрались из пещеры и после примерно получаса карабкания по совершенно, с моей точки зрения, немыслимым кручам, где дело спасал лишь Звенигор, с детства привыкший к подобным способам передвижения, оказались на месте, ситуация поступила в распоряжение церемониймейстера короля Златовера, бывшего почти копией дядюшки Магнуса. Тот, разумеется, тоже присутствовал, и в его поклоне наследнику брата сегодня было куда больше почтения. То ли оказала свое влияние прилюдность действа, то ли близость Звенигора к власти. Принц не сдержал усмешки, а я вдруг запоздало поежился: все присутствующие — а толпа зрителей заполнила сверху донизу склоны ущелья, ведущего к норе — очевидно, относились к происходящему с благоговением, и один я, Арти Клайгель, знал, что Звенигор готовит им политическое хулиганство в особо крупных размерах. Было поздно что-либо менять, но каверзное подсознание подкинуло мне на осмысление проблемку: а что, если Звенигор неправ? Может быть, надень он корону, и ситуация нормализуется? Разве не очевидно, что для всех свободных народов будет лучше, если на месте Златовера окажется молодой король с прекрасным образованием, без расовой ограниченности и предрассудков, не склонный к видовому шовинизму и не лелеющий планы имперской агрессии? И кому тогда какое дело, что отягощает его совесть.

Я встряхнулся. В конце концов, я явился сюда защищать не интересы саламандр как свободного народа, а только ту самую, пресловутую, извечно попранную совесть. Только Звенигор может решить, когда время для усовершенствования форм правления и международной обстановки, а когда — для обычной сыновьей преданности. И делать выбор он тоже намерен сам. Он сейчас жизнью будет рисковать, чтобы завоевать себе это право на выбор. Нет, Звен, пусть все эти странные создания, на взгляд неотличимые от людей и облаченные в траурные одежды цвета пепла, ожидают, что ты будешь играть по их сценарию, на их потеху. А я не предам.

— И почему это все вы так уверены, что я управлюсь с этим драконом, а не наоборот? — краем рта, почти не разжимая губ, буркнул саламандр. — Я не вижу ни малейших оснований для подобного оптимизма.

Я не успел никак пошутить, как нечто особенное, происходящее внизу, у самого входа в зловеще чернеющее отверстие норы, приковало к себе мое внимание. Впрочем, особенным это было лишь для меня одного, Звенигор по тому поводу вообще никак не отреагировал.

Немногочисленная процессия чрезвычайно достопочтенных саламандр миновала плотный строй стражи, без колебаний расступавшийся перед нею, словно все они имели несомненное право находиться здесь. Насколько мне видно было сверху, процессию составляли несколько пожилых мужчин и одна молодая черноволосая женщина в бархатном плаще глубокого винного цвета. Они остановились на площадке перед входом, расчищенной и тщательно посыпанной песком. Я заметил, что женщина поглядывает в сторону норы с опаской, все же остальные ничуть не обращали внимания на потенциальное присутствие дракона. Высокий вельможа с окладистой бородой что-то сказал девушке, она опустилась перед ним на колено, он поднял ее и поцеловал в лоб. Похоже было на то, что они родственники, и что ритуал сознательно разыгрывается напоказ.

Бородатый господин снял с девушки плащ, и я чуть было не ахнул вслух. Девица была полуодета… и вообще, она оказалась именно той степени пухлости, какая меня привлекает. Некоторое время я, не отрываясь, созерцал аппетитные округлые плечики. Между тем, девушка опустилась на разостланный на песке плащ, составивший с белизной ее кожи поразительной красоты контраст, соблазнительно изогнулась там и замерла, словно закаменела. Скажу честно, я ожидал от саламандр чего угодно, но только не церемониального стриптиза.

— Кто это? — шепотом попытался выяснить я у стоящего рядом Звенигора.

Тот бросил вниз беглый взгляд.

— Приманка.

— Для кого?!

— Доподлинно известно, что для дракона в гастрономическом отношении нет ничего привлекательнее девицы. Право, не знаю, что я буду делать, если он не выползет.

«Будь я драконом, — в веселом отчаянии подумал я, — я бы выполз!»

— Она рискует?

— В той же степени, что и я.

— Она идет на это добровольно?

Звенигор ненадолго, но веско задумался.

— Понятия не имею, — наконец сказал он. — Я и ее-то в первый раз вижу. Скорее всего, какая-нибудь кузина из дальних. Считается, что ей оказана большая честь. И предполагается, что я должен как-то отметить семью.

«Да, — кисло подумал я, — последнее соображение, кажется, и лишает тебя романтического взгляда на кузин. А может быть, тебя способно взволновать только ее ящеричное воплощение?» Впрочем, предстоящее Приключение обещало дать ответ на многие вопросы, и этот я отложил в памяти.

Однако и мне настало время отойти в сторонку. Диадохи — «стервятники», по меткому определению Звенигора — обступили принца, как бы давая ему последние напутствия, а на самом деле стремясь подчеркнуть свою значимость. Я нашел рядом лежащий плоский камушек, уселся и стал наблюдать развитие сюжета с интересом, переходящим в искреннее беспокойство.

Звенигор использовал движущую силу каменистой осыпи, чтобы соскользнуть на самое дно ущелья, причем проделал это весьма непринужденно: не только оставшись на ногах, но даже ни разу опасно не покачнувшись. Теперь вокруг него образовалось обширное пустое пространство. Оно и понятно, он стал общепризнанным солистом, а «приманка», широко раскрытыми глазами наблюдавшая за происходящим, была не в счет.

Звенигор встал между девушкой и норой, спиной к зрителям и лицом к наползающей опасности. Будучи к ней ближе всех, он первым услышал то, что через полминуты донеслось и до всех прочих нас, а именно: звяканье металла о камень, тягостные вздохи, временами переходящие в подвывание, невидимое движение большого тела в пустоте. Внимательно следя за другом, я подумал, что тот зря комплексует по поводу своей амуниции. Звенигор не был похож на идиота. Скорее, он сильно смахивал на настоящего героя, и если кто и был в этой обстановке неуместен, так это я сам со всеми своими ехидными мыслями. Но, придирчиво рассматривая обстановку, я вдруг обнаружил нечто совершенно несообразное: у Звенигора не было никакого оружия! Ему совершенно нечем было поразить дракона насмерть! Одна мысль в момент разрослась, заполнив собою весь пожалованный мне природой размер интеллекта: дурака подставили, а я не проследил! Но было поздно. Опасность наползала, и когда наползла, всем стало очевидно, насколько она велика.

До сих пор можно было лелеять какие-то надежды, но когда дракон высунул из пещеры долотообразную башку, украшенную по бокам бахромой костяных выростов, оглядел сборище топазовыми глазами с вертикальным кошачьим зрачком и громко, сладострастно принюхался, стало ясно, что это старый дракон. Его броня была медно-красного цвета, позеленевшая от времени на хребте, локтях и коленях, и он заполнял собой всю ширину лаза. Он будто разматывался из клубка, спрятанного где-то в глубине, так бесконечно долго изливалась из тьмы его могучая шея, мощно были обрисованы костлявые ключицы, угловатые плечи, от которых убегали в глубину компактно сложенные на спине крылья. Он успел размотаться где-то до середины груди, когда обратил внимание на принца, стоящего чуть пригнувшись и по-вратарски напружинив ноги где-то возле его передней лапы. Я искренне пожалел, что не позволил Звенигору хлебнуть еще раза два. Поистине, у этого страха были большие глаза.

Уползти обратно дракон не мог. Драконы, как и змеи, не умеют пятиться, и для того, чтобы вернуться в пещеру, он должен был сперва полностью выбраться наружу. Он огляделся, медленно поворачивая голову, гигантскую, но на длинной шее казавшуюся совсем небольшой и по-своему грациозной. Враги заполнили все его ущелье, но они вели себя смирно. Все, кроме одного, стоящего на дороге в агрессивной позе. И ради нападения, и ради защиты дракон должен был двигаться вперед. Он предпочел бы не связываться с таким количеством народа, но убраться подобру-поздорову и залечь, обороняя узкий ход, по которому только и можно было добраться до его сокровищ, он не мог. Ему все равно приходилось ползти прямо на этого, чья чешуя смутно напоминала ему что-то неприятное. Что-то, чреватое болью ран, потерями и смертью. Что-то, вызывавшее воспоминания о жгучей ненависти. И голод… уже довольно сильный, раздраженный сочным запахом мяса юной самки совсем рядом. Этот-то голод и выманил его сюда, а теперь усмирять его было поздно.

Чуть насторожило его едва ощутимое присутствие какой-то магической силы, отдаленное, приглушенное, и, во всяком случае, исходящее не от стоявшего перед ним. Он огляделся — сказать по правде, был он подслеповат — ища источник, и удовлетворенно кивнул: тот был далеко и не представлял непосредственной опасности. Разве что в будущем. А голод был сейчас. Изогнув могучую шею, дракон, пошевелив кадыком, пустил в стоявшего перед ним струю мутно-красного пламени.

Мне впервые довелось увидеть это, и после я уж никогда не забывал. Клубящаяся струя драконьего пламени, жарче коего лишь лава — кровь матери-земли — ударила в то место, где только что был Звенигор. Огонь потоком изливался из чудовищной пасти, от него в стекло спекся песок и почернели каменные ребра ближайших скал, а издали над самим этим местом можно было увидеть грибообразный столб черного дыма. А в пламени, против отчетливо видимого течения напалма, к драконьей голове метнулась ослепительная, словно добела раскаленная ящерица, бывшая гибче угря и легче пера. Ее светящийся ореол становился все шире, и красное драконье пламя выцветало, становясь все жарче, словно сам саламандр, охваченный боевым восторгом, завладел силой этого потока, обуздал его, подчинил себе, изменил его направление и взмыл вверх на самом его гребне. Доля секунды, и огонь, обратившийся вспять, бушевал уже вокруг головы ошалевшего звероящера. «Нос! — чуть не заорал я. — Все верно, чувствительный драконий нос!»

Дракон, чье сокровенное оружие было обращено против него самого, опустил на глаза бронированные заслонки век. Тем самым он спас уязвимые глаза, но теперь ничего кругом не видел. И его нежный нос… Он уже дымился, а спрятать его под крыло и погасить ящер не мог, крылья были еще плотно прижаты к спине каменным сводом норы, доселе служившей ему надежнейшим из убежищ. Однако боль ожога заставляла его терять рассудок, и он не нашел ничего лучше, чем уткнуть нос в землю, в рыхлый песок под своей левой мышкой, не опаленный еще его жарким дыханием, и теперь в этой униженной позе он был окончательно покорен и повязан.

Несколько мгновений держалась мертвая тишина, потом из месива взрытого песка и щебня на ноги поднялся Звенигор в своем человеческом обличье, оживленный и свежий, будто из сауны. С его кольчуги наземь капал серебристый расплавленный металл. Слуги и стража немедленно подтащили к принцу какое-то громоздкое сооружение из гибко сочлененных металлических пластин, и с их помощью Звенигор неторопливо застегнул на драконе обруч ошейника, к которому крепилась конусообразная сеть намордника. Пара колец, соединенных короткой цепью, сковала передние лапы с таким расчетом, чтобы дракон мог кое-как передвигаться, но, боже упаси, не был бы в состоянии пустить когтистые конечности в драку. Затем к ошейнику прикрепили цепи, а к ним — лебедки, объединенными усилиями полусотни саламандр вытянули дракона из норы, как пробку из бутылки, и уволокли пленника куда-то вверх по ущелью.

«Приманка», будучи саламандрой, ничуть не пострадала в этой огненной передряге, задевшей своим краем и ее. Правда, ее шелковое неглиже было почти полностью испепелено, и отец поспешил закутать ее в новый плащ, но ее перемазанное копотью и счастливыми слезами лицо было обращено в сторону Звенигора с выражением отнюдь не равнодушным. Она вполне осознавала, какую важную роль сыграла в его сегодняшнем триумфе. Звенигор сказал ей несколько учтивых слов и поцеловал руку. Если бы теперь он попросил ее вырвать сердце и положить к его ногам, она бы сделала это без малейшего колебания, однако принцу, видимо, было уже не до нее. Найдя меня глазами, он кивнул, словно приглашая подойти поближе.

Честно говоря, это было нелегко. Вокруг Звенигора образовалась бурлящая толпа, и мне пришлось применять Могущество, чтобы проложить себе дорогу через эту сумасшедшую ходынку. Я всерьез опасался, что, действуя подобным образом, могу нажить себе среди саламандр не одного влиятельного врага, но тут все пихались, словно крестьяне на ярмарке, и кому-то все равно приходилось расплачиваться боками, а кому-то — выходить победителем за счет острых локтей. Так что пусть они не обижаются, раз я всего-навсего приспосабливаюсь к местным обычаям.

Звенигор стиснул мою ладонь и заставил встать рядом. Вокруг, сколько хватало глаз, бушевало настоящее цунами восторга. Я понял в этот момент, почему находится столько глупцов, желающих взвалить на себя королевские хлопоты. Какими должны быть сила воли и отвращение к мышиной возне власти, чтобы противиться эйфории подобных минут! Ведь именно сейчас ты — самый-самый. Магнусу никогда не найти лучшего момента, чтобы под шумок подсунуть Звенигору корону.

— Я хочу сделать заявление! — крикнул Звенигор. — Даже два!

Стоявший рядом советник из диадохов вскинул руки над головой, и народ единым духом преклонил колени. Сразу настала мертвая тишина. Да, здорово вышколил их Златовер. Молчи, когда говорит король!

— Во-первых, — начал принц, одновременно снимая шлем и вытирая взмокший лоб, оставляя на нем полосу сажи с рукавицы: ни дать, ни взять — юноша, подручный кузнеца, — я объявляю траур завершенным!

Пронесшийся по массам вздох был явно вздохом облегчения, но Магнус, обеспокоившись, что-то торопливо зашептал на ухо принцу.

Тот досадливо отмахнулся и продолжил: