Сошествие во Ад

— А как же, — согласился Хью. — Но теперь твоя очередь. Герцогов ведь надо ублажать, правда?

— Ты же ему предлагал быть Герцогом, — напомнила Адела.

— Я просил его быть твоим отцом, — сказал Хью. — У меня и в мыслях не было делать его Герцогом. — Он лукаво взглянул на девушку. — Черкни ему записку в среду, а я позвоню в четверг вечером из Лондона и попрошу извиниться за меня перед тобой, Паулиной и остальными.

— Хью! — не выдержала Адела, — ну нельзя же так! — Потом, не в силах отказаться от иронического ключа, добавила: — Он был так добр ко мне. Я не прощу себе, если он расстроится.

— Я тоже, — торжественно заверил Хью. — Итак, это мы уладили.

К несчастью для этого изящного замысла, те два-три юных создания, которые вместе с Аделой, Паулиной и Хью изредка приобщались к кофе и культуре в доме Уэнтворта, в четверг тоже не добрались до почтенного ученого — кто из-за тенниса, кто по другим причинам. Воистину, к несчастью, поскольку после субботнего происшествия Уэнтворт еще отчетливее осознал, насколько ему нужна Адела и насколько ему необходима лесть. До конца он не признавался в этом даже самому себе; однако снова и снова выстраивал в уме линию обороны против наступления Хью. При этом Уэнтворт вовсе не считал себя вовлеченным в сражение. Ему хотелось одновременно и победы, и безопасности — манера, свойственная многим из тех великих полководцев, чьи военные кампании он изучал.

Он вспоминал прошлое — несколько доверительных разговоров с Аделой, медлящие расстаться руки, говорящие взгляды. Подобно Помпею, он отказывался принимать меры против угрозы со стороны Рубикона;[9] он согласен был признать, что существует Рубикон — но уж никак не Цезарь. Он предполагал, что Рим все еще принадлежит ему, и намеревался подтвердить свои права. Он готовился снять с Аделы вину за субботнюю встречу, если четверг вернет привычную близость в отношениях с ней; возможно даже, в порядке компенсации, близость немного большую, чем обычно. Тем обиднее было ему получить записку Аделы всего за час до того момента, когда обычно собирались гости.

Ей пришлось, писала она, отправиться в город подыскивать ткань на костюм; времени может не хватить, а ей не хочется создавать всем сложности. Она так переживает, но… Уэнтворт без особого интереса пробежал глазами еще одно послание с извинениями. Но восстановить равновесие к приходу Паулины он так и не успел. В результате Паулина широко открыла глаза в ответ на неожиданно резкое заявление, что, кроме нее и Прескотта, хозяин сегодня никого не ждет.

Через десять минут зазвонил телефон, и Прескотт сообщил о своем сожалении в связи с неожиданно свалившейся работой в офисе, от которой ну никак не отвертеться. Не мог бы мистер Уэнтворт извиниться за него перед Аделой? Уэнтворт сам не знал, радоваться или огорчаться этому звонку. С одной стороны, он избавлен от присутствия Прескотта, с другой стороны, остался один на один с бестолковой Паулиной. Сия девица отличалась склонностью терять нить военной стратегии, уводя разговор в совершенно ненужную сторону — к страданиям тех, кто эту стратегию реализовывал на практике. Уэнтворта вовсе не радовала перспектива общения с Паулиной, но избавиться от необходимости извиняться за Хью перед Аделой было приятно. Откуда ему было знать, что Адела пристроилась в той же телефонной будке, из которой говорил Хью. Она сначала и не думала подслушивать, но Хью так мило настаивал, да ей и самой было любопытно, что скажет Уэнтворт — просто чтобы знать. А потом, оказалось так забавно слушать, как на другом конце провода извиняются за ее отсутствие, а она стоит рядышком. В то время как холодок в голосе Уэнтворта касался ее ушей, глаза Аделы блестели, встречаясь с глазами Хью, прижимавшего к уху телефонную трубку. Он сказал — и Уэнтворт осознал это, только опустив трубку на рычаг — «Не могли бы вы извиниться за меня перед Аделой?». Она губами пыталась подсказать ему: «и остальными», но он только покачал головой.

Когда он повесил трубку, она сказала: «Но тебе следовало извиниться хотя бы перед Паулиной», на что он ответил: «Уэнтворт сам с ними разберется; а смешивать тебя с остальными я не собираюсь». Она засомневалась: «А если он этого не сделает? Будет неловко», ожидая услышать, что его это не волнует. Вместо этого, когда они вышли из будки, он еще раз повторил: «Уэнтворт проследит за этим; не может быть, чтобы не проследил». В результате за ужином она уже чувствовала себя сообщницей Хью куда сильнее, чем когда они встретились в этот вечер.

Его расчет оказался верен. Уэнтворт был слегка шокирован, когда услышал всего одно имя, но только по пути в кабинет осознал, что ему предложили помочь в сближении Прескотта и Аделы. Конечно, он мог бы и 50 сам распространить извинение на остальных, особенно теперь, когда Адела все равно не собиралась приходить. Однако пусть Прескотт сам разбирается со своими проблемами. Если он еще не знает… Новое подозрение заставило его замереть как раз у двери кабинета. Это было невозможно! Прескотт не стал бы так извиняться, если бы был вместе с Аделой. Но обоих не было, а это означало (доложили рассудку взбудораженные нервы), что они вместе. Сознание попыталось возразить, что это ровным счетом ничего не значит. Но возбужденная нервная система отказывалась внимать доводам рассудка. Никогда раньше он не испытывал такой внутренней неразберихи. Пятьдесят лет безопасности пошли прахом на первой же минуте вторжения; Цезарь перешел Рубикон, и Помпей бежал. Уэнтворт вошел в кабинет и поглядел на Паулину так, как Помпей смотрел, должно быть, на ненавистного римского консула.

— Прескотт тоже не сможет прийти, — с отвращением выговорил он, — и приносит вам свои извинения. — Надо было обязательно понаблюдать, как она воспримет это сообщение. Ведь она могла знать об этой истории, а если да, то много ли? Но она ответила только:

— Жаль. У него много работы?

Уэнтворт тоже хотел бы это знать. Он занял свое обычное место на углу огромного стола и закурил сигару.

— Он так говорит. И, по несчастной случайности, именно сегодня Адела тоже не смогла прийти. — Он обнаружил, что молчит, и добавил. — Но мы ведь и вдвоем можем поговорить? Только, боюсь, вам это будет скучновато.

Он, конечно, рассчитывал на протест с ее стороны, однако не возражал бы и против того, чтобы она убралась восвояси. Вот если бы ей очень хотелось остаться, но какие-нибудь непредвиденные обстоятельства вынудили бы ее уйти… тогда бы ее сожаление и разочарование хотя бы отчасти компенсировали ему явно добровольное отсутствие Аделы. Может, ее бабушке вдруг станет хуже? Но она не собиралась уходить, и живого участия к нему тоже не проявляла. С минуту она сидела, не поднимая глаз от пола, потом, видимо, решилась и сказала:

— Я думала кое о чем спросить вас.

— Да? — отозвался Уэнтворт. В конце концов, Прескотт мог действительно быть в офисе, а Адела в этом своем магазине или где там еще.

Решение говорить трудно далось Паулине. Но Лоуренс Уэнтворт был единственным из известных ей людей, кто мог что-то знать… о таких штуках и о том, чего они добиваются. А раз уж случилось так, что сегодня они вдвоем, она позволила себе задать вопрос, хотя и очень неуверенным голосом.

— Вам доводилось сталкиваться… — ей пришлось набрать в грудь воздуха; даже намекнуть на то, что ее мучило, оказалось трудно, — вам не попадались истории о людях, которые встречались сами с собой?

Уэнтворт, не ожидавший такого поворота, вынужден был переспросить:

— Встречались сами с собой? Где? Во сне?

— Нет, не во сне, — совсем смутилась Паулина, — прямо на улице… или еще где-нибудь.

Она уже жалела, что начала этот разговор, слова как будто оживляли призрак, он словно уже поджидал снаружи, а то и внутри этого дома; а ей еще предстоит сегодня вечером долгий путь обратно…

— Это рисунки Россетти[10] навели вас на такие мысли? — уточнил Уэнтворт.

— Нет, — едва слышно отозвалась Паулина. — Я хотела узнать, может быть, вы читали о таком? Шелли говорит, что так было с Зороастром.

— Верно, — сказал Уэнтворт. — А я и забыл. Конечно, я слышал о подобном предрассудке. А почему вы спрашиваете? Вы знаете кого-нибудь, кто встречал сам себя?

Вопрос прозвучал тяжеловато, потому что он снова думал об Аделе. Паулина почувствовала напряжение и умолкла. Наконец она проговорила:

— Я знаю одну девушку, которой так кажется. Но, пожалуй, мне не следует вам докучать.

— Нет, нет, ничего, — по многолетней привычке поспешил успокоить ее Уэнтворт. — Вы ничуть мне не докучаете. Не могу припомнить, чтобы читал о чем-то подобном, но, кажется, обычно считают, что такая встреча предвещает смерть. С другой стороны, практически любое необычное событие считается предвестником смерти для языческого — точнее, нецивилизованного, — сознания. Смерть, несомненно, самое необычное событие, так что, по принципу соответствия, меньшее считается предвестником большего. Антропология в этом отношении — очень содержательная вещь. Необразованное сознание характеризуется склонностью видеть подобие там, где никакого подобия нет и в помине. Такое сознание склонно придавать значение случайным обстоятельствам. Оно реализует свои тревоги с помощью воображения. Возможно, ваша подруга — весьма эгоцентричная особа.

— Не могу судить, так ли это, — холодно произнесла Паулина, а Уэнтворт тем временем гадал, успели уже поужинать Адела и Прескотт — разумеется, порознь. Ведь их совместное отсутствие было, конечно, вполне случайным совпадением. В данный момент он вовсю придавал значение случайным обстоятельствам и (как любой варвар) реализовывал свои тревоги с помощью воображения. Даже эта недалекая девица должна понять разницу между ним и Прескоттом. Впрочем, ему все равно; да, ему все равно. Он гарцевал на этом коньке, и до Паулины с ее томлениями ему не было никакого дела. Но тут повисшая вдруг тишина едва не сбросила его наземь. Он удержался и с высоты седла бросил:

— О, она ведь не такая, верно? — И тут же подумал о том, какой тощей и невзрачной по сравнению с Аделой выглядит Паулина. Ей явно недоставало полноты. Он не задавался вопросом, о какой, собственно, полноте идет речь — скорее, о внутреннем наполнении, чем о внешности: о взгляде, а не о глазах; о жестах, а не о руках. Живой, бойкий ум Аделы — вот что он так не хотел уступать Прескотту. А этот разговор о людях, которые видят сами себя — он в жизни не встречал ничего скучнее! Уэнтворт украдкой взглянул на каминные часы.

В этот же момент Паулина так же украдкой посмотрела на свои наручные часики. Какая же она дурочка, что заговорила об этом! Только и сделала, что открылась еще сильнее этому своему кошмару. Лучше бы, вообще-то, отправиться домой, а то еще какая-нибудь глупость случится.

— Благодарю вас, — проговорила она, не в силах придумать что-нибудь еще. Потом поднялась и сказала единственное, что ей оставалось: — Бабушка не очень хорошо себя чувствует сегодня. Вы простите меня, если и я вас покину? Мы так ужасно с вами обошлись…

Уэнтворт живо поднялся.

— Ничуть, — бодро проговорил он. — Ничуть. Весьма сожалею, что вам пора уходить. — Ему подумалось, что немного позже он мог бы прогуляться до станции. И если встретит их вдвоем, то, по крайней мере, удостоверится в своих подозрениях. Конечно, они могут случайно встретиться уже в Мэрилбоуне[11] или приехать следующим поездом. Ну, значит, придется и ему подождать следующего. Наверное, разумнее вообще не ходить — негоже в его положении слоняться вокруг станции. Разговоров будет!.. Но план можно обдумать и попозже, когда это докучливое создание наконец оставит его в покое.

Он проводил Паулину до двери, был в меру сердечен и весел, пожелал ей доброй ночи, фыркнул над тем, сколько времени ей понадобилось, чтобы добраться до калитки, и, наконец, получил свободу принимать решения.

Странно, но это оказалось не просто. Неутоленное желание тянуло его — так же, как притягивало к этому дому самоубийцу — и некоторое время он бесцельно бродил по комнатам, как и тот, другой, бродил по улицам, не находя покоя. Вскоре он обнаружил себя в спальне смотрящим из окна — точно так же смотрел через этот же оконный проем тот, другой, мертвый. Уэнтворт бездумно постоял несколько минут, набираясь решимости. Он даже вскрикнул едва слышно — скорее, от внутреннего хаоса, а не от внешнего. У мертвеца были основания считать, что, бросившись вниз, он освободится от тирании, но Уэнтворт не был настолько глуп. Он понимал, что, бросившись на поиски правды, едва ли обретет хоть какую-то свободу. Остатки рассудка вопили, что этот путь ведет к помешательству, и потакание собственным вздорным прихотям ведет туда же. Инстинкт самосохранения настоятельно советовал сидеть дома; предчувствие, если не любовь, советовали то же самое. Он стоял, смотрел и прислушивался. Точно так же и на том же месте до него стоял, смотрел и прислушивался мертвец.

Где-то на холме прошелестели легкие торопливые шаги; луну скрыло облако. Именно тень и спровоцировала его; может, как раз сейчас они идут мимо его дома. Надо действовать, пока не поздно. Он вовсе не собирается следить за ними; он просто пойдет гулять.

Уэнтворт покинул комнату, спустился по бесшумным, быстрым ступеням своего воображения и вышел на иллюзорные улицы разыскивать своих фантомов. Он жаждал ада.

Да о чем тут говорить?! Человек просто отправился на вечернюю прогулку. Он шел по улице; неважно, что она вела к станции, неважно, что она пересекала улицу, по которой Адела должна возвращаться домой. Он — взрослый человек, достойный член общества, решил погулять вечерком. Он же не ребенок, который потерял игрушку и плачет, и не ребенок, который потерял игрушку и боится вспоминать о ней, и не ребенок, который потерял игрушку и старается вернуть ее, делая вид, что она ему совершенно не нужна. Обычно требуется немалое душевное усилие, чтобы уподобиться детям и признать, что такие мы и есть на самом деле. Но он-то был другим — он был взрослым и просто вышел на прогулку.

На перекрестке дорог, в скрещении мыслей, он стоял и ждал — просто дышал ночным воздухом. С острым, извращенным наслаждением он вслушивался в ночные звуки — вполне конкретные звуки. Свежий ветер гулял между холмами. Вот в отдалении остановился поезд, вот свисток перед его отправлением. Двое пассажиров прошли мимо; женщина что-то пожелала ему — не то доброго утра, не то доброй ночи — в растущем внутреннем напряжении он не ощутил разницы.

Облако освободило луну, и Уэнтворт отступил в тень. Если он заметит их, то сможет свернуть в переулок или пойти назад, чтобы не выдать своей засады. Да и вообще, ни в какой он не в засаде, а просто гуляет!

Прошел еще час с лишним. Он дошел почти до дома, потом вернулся. Тело и его привычки, которые иногда требовали отдыха и тем самым обычно спасали его от более глубокого падения, на этот раз сплоховали. Вечернее бдение не так сильно утомило его, и видение сохраненной, хотя и лишенной надежды чести не застило его взор. Он снова и снова принимался ходить, а сердце жаждало крови. Настала ночь; часы на городской башне пробили один раз. Судя по звукам, к станции подошел последний поезд. Уэнтворт прошел чуть дальше по улице и остановился в тени. Он услышал легкий перестук каблуков; издали торопливо шла женщина. На миг ему показалось, что это Адела. Но нет, не она. Снова шаги — медленнее, и идут двое. Луна светила ярко, он стоял на самом краешке густой тени, желание ненавидеть и благородное стремление простить боролись в нем. Вот они идут, залитые ярким лунным светом, рука в руке, болтают, смеются. Он смотрел, как они проходят, в глазах потемнело. Наконец он повернулся и отправился домой.

Этой ночью, уснув, он как никогда ярко увидел бесконечно уходящую вниз, сияющую в лунном свете веревку.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВИДЕНИЕ СМЕРТИ

Родители Паулины умерли несколько лет назад, и ей пришлось поселиться у бабушки по отцовской линии в Баттл-Хилл. У нее совсем не было денег. Мать Паулины никогда особенно не жаловала родственников со стороны мужа, так что с бабушкой Паулина почти не виделась, но дядя Паулины был убежден, что кровное родство подразумевает и близость отношений, а посему одним махом решил две проблемы: нашел занятие для племянницы и компаньонку для матери. Паулину возмущала эта навязанная доброта, буквально вломившаяся в ее жизнь, но к тому времени она так и не сумела найти работу, и ее чуть ли не силком увезли в Баттл-Хилл, где она в конце концов и обнаружила себя в роли сиделки и прислуги при очень старой женщине.

Страх, поселившийся в ней с некоторых пор, уже успел изрядно сковать волю девушки. Она вполне могла отвечать за какое-то порученное дело, а вот самостоятельные решения давались ей все хуже. В Баттл-Хилл таинственные встречи участились, а значит, развивался и паралич безволия. Паулине ничего не оставалось, как цепляться все отчаяннее хоть за какое-то общество, стараться почаще бывать среди людей. Конечно, она могла прекратить всякое общение вообще, похоронить себя в четырех стенах и продолжать день за днем терпеть ужас, который ее двойник будет сеять в прихожей или в коридоре за дверью ее собственной комнаты. Она терпеть не могла выходить на улицу, но еще больше не любила оставаться дома, да и рассудок подсказывал, что затворничество вряд ли ее спасет. Внутри нее словно что-то окаменело. Вот так она и жила, с высоко поднятой головой, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не бежать на очередную вечеринку или обратно домой. Почему-то ей казалось, что смерть бабушки может все это изменить.

Однако бабушка и не думала принимать во внимание забот молодости. Она жила себе и жила, завтракая по утрам у себя в комнате, спускаясь вниз к обеду и снова поднимаясь к себе после раннего легкого ужина. Она не досаждала внучке, а в обращении неизменно соблюдала мягкую учтивость. Паулина в свою очередь старалась удержаться на волне уважения и терпения, но получалось у нее, честно говоря, грубовато. Она и не заметила, что за все это время старая леди не дала ей ни единого повода проявить свое терпение. Так что терпела-то Паулина в основном сама себя и полагала, что делает достаточно, избавляя других от этого тяжкого груза.

Июньским полднем обе они сидели в саду за домом; для девушки стены вокруг садика были воплощением безопасности. Паулина учила роль, держа машинописный текст на коленях и беззвучно шевеля губами. Беда была в том, что в репликах получалось многовато пафоса. Причем пока она читала слова на бумаге, особого пафоса в них, вроде, и не было, но стоило ей попытаться произнести фразу, как она становилась плоской и безвкусной. Она выделяла голосом то одно слово, то другое, пыталась говорить то быстрее, то медленнее. Она попробовала добавить в голос страсти, но получилась полная нелепость. Вот у Стенхоупа слова звучали просто и естественно, а в ее исполнении — лживо и претенциозно.

Она поглядела на бабушку — глаза прикрыты, руки сложены на коленях. Маленькая, сухонькая, морщинистая — воплощенная старость. Несколько дней назад кто-то шепнул Паулине на ухо при расставании: «Она такая хрупкая, правда?» Паулине слово не понравилось. Умиротворенная — да, но уж никак не хрупкая. Даже сейчас, в тихий полдень, с полуприкрытыми глазами, она казалась воплощением незыблемого спокойствия. Она была не здесь — но это вовсе не означало, что дух ее блуждает среди неких тусклых воспоминаний, просто человек со вниманием отдается внутренней работе. Наверное, так выглядит Стенхоуп, когда пишет стихи. Паулина подумала, что так по-настоящему и не знает бабушку и поэтому не вполне представляет, чего от нее можно ждать.

За стеной сада послышался легкий звук. Миссис Анструзер открыла глаза, встретила взгляд Паулины и улыбнулась.

— Дорогая, — проговорила она, — я все собираюсь кое о чем спросить тебя.

Паулине подумалось, что бабушкин голос звучит как-то странно, словно издалека… наверное, это от жары. И еще — слова были наполнены как раз той нездешней любовью, которая никак не давалась ей в роли. «Она, наверное, говорит с Фебой», — подумала Паулина (Фебой звали служанку) и тут же поняла, что таким тоном миссис Анструзер говорит со всеми. Она просто лучится добросердечием. В круг этого сияния попали и внучка, и летний садик, словно все вокруг окуталось теплым солнечным светом общего благословения.

— Да, бабушка, — отозвалась Паулина.

— Если мне придется умереть в ближайшие несколько недель, — сказала миссис Анструзер, — не вздумай из-за этого отказываться от роли. В этом нет никакой необходимости.

Как и любой другой на ее месте, Паулина забормотала:

— Ох, но как же… — и осеклась, встретив ясный, пристальный взгляд, обращенный к ее рассудку. — Но ведь так не делают…

— Это совершенно ни к чему, — спокойно продолжала миссис Анструзер, — особенно если это событие придется на премьеру. Надеюсь, ты не будешь постоянно думать об этом, но все же лучше договориться заранее.

— Но это же будет странно, — сказала Паулина и обнаружила, что улыбается в ответ. — А что остальные подумают?

— Один разочаруется, остальные будут в шоке, но справятся, — ответила миссис Анструзер. — У тебя ведь нет подходящей замены?

— Да ни у кого нет, — сказала Паулина. — Кто-нибудь из хора мог бы подменить меня… Например, если я вдруг заболею.

— А кто-нибудь из них декламирует лучше тебя? — спросила миссис Анструзер с мягкой настойчивостью исследователя.

Паулина честно перебрала в уме весь хор.

— Нет, — сказала она искренне. — Вряд ли. Точно, нет. В том числе и Адела, — добавила она вдруг с легкой враждебностью.

Бабушка согласно кивнула.

— Тогда тебе лучше играть самой, — сказала она. — Обещаешь? Для меня это будет большим облегчением.

— Конечно, обещаю, — согласилась Паулина. — Но ты ведь не чувствуешь ухудшения? Я думала, тебе стало получше, когда началось лето.

— «Сэр, вскоре ждет меня долгий путь», — процитировала миссис Анструзер. — И начало пути обещает быть куда спокойнее, чем у нашего предка.

— У предка? — удивленно переспросила Паулина. — А-а, да, припоминаю. Он, кажется, был мученик?

Миссис Анструзер процитировала снова:

— «И тогда вышеупомянутый Струзер, по мере приближения к столбу, кричал весьма громко: „Ему вы готовите эту участь!“, а один из монахов ударил его и сказал: „Ничтожный еретик, а что здесь не Его?“, — а он расхохотался и, указывая на монаха, закричал: „Он потеряет все, что имеет“, а потом еще: „Господь наш отошлет прочь богачей несолоно хлебавши“. Тогда раздели его и, оставшись в одной рубашке, он поднял взгляд вверх и сказал: „Конец мира будет на мне“; но тут они привязали его к столбу и запалили костер, и когда пламя охватило его, он громко произнес: „Я радуюсь, ибо видел спасение Господа моего“, и твердил так много раз, пока не умер. Это доказывает, что Господь явил ему многое посреди пламени, и с времен правления королевы Елизаветы долгие годы место это называли Спасением Струзера».

Миссис Анструзер помолчала.

— Может, Господь и правда явил ему Себя, — минуту спустя произнесла она, — хоть я не очень-то доверяю этому летописцу.

Паулина вздрогнула.

— Какая ужасная смерть, — сказала она. — Как же он там мог кричать о радости!

— Спасение довольно часто выглядит ужасным, — проговорила миссис Анструзер. — Ужасным благом.

— А… — начала было Паулина, но замолчала. — Стенхоуп говорил что-то подобное.

— Питер Стенхоуп — большой поэт, — отвечала бабушка. — Мне кажется, вы не очень-то понимаете его пьесу. Разве что ты…

— Миссис Парри понимает в ней все, кроме Хора, — сказала Паулина. — А Адела и Миртл Фокс понимают даже это.

Взгляд миссис Анструзер изменился.

— Милая моя, я прекрасно знаю Кэтрин Парри. Никто не загубил своими «удачными» постановками больше пьес, чем она. Иногда я думаю, не сделала ли она то же самое с собственной жизнью. Нет, она — славное создание, и ее непредсказуемые эффекты тоже хороши, но, боюсь, она больше внимания обращает на декламацию, чем на поэзию.

Паулина поразмыслила.

— Но как же можно поставить пьесу без декламации?

— Ты и сама немного к этому склонна, милая моя, — ответила миссис Анструзер. — Ты декламируешь довольно точно и проникновенно, но живого дыхания и стиха не чувствуешь. Ты всегда была добра со мной. Мы прекрасно управлялись вдвоем: я — в роли пациента, а ты — сиделки. Вот примерно это я и имела в виду, когда говорила о декламации.

Паулина медленно залилась краской и отвела глаза.

— Тут нечего стыдиться, — успокоила ее старушка. — Повторяю, ты — молодец. Я же вижу, тебя давно что-то угнетает, а ты несмотря на это все-таки остаешься неизменно добра со мной. Мне бы хотелось помочь тебе.

— Ничего меня не угнетает, — Паулина раздраженно открестилась от своих проблем, — разве что сегодняшний разговор. Я вела себя глупо, да, бабушка?

— Мне кажется, ты ведешь себя неразумно сейчас. Почему ты не хочешь довериться мне?

— Хочу, — горько сказала Паулина, — вот только… — она чуть не проговорилась «что толку доверяться», но вовремя поправилась и сказала: — Не в чем особенно доверяться.

— Милое дитя, — мягко произнесла миссис Анструзер, — ты как в школе, право. Попроси Питера Стенхоупа научить тебя читать стихи.

Запутавшись в метафорах, вторых смыслах, неявных упреках и голосе, затопившем сад неизменным благодушием, Паулина собралась возразить снова, но тут появилась Феба и доложила хозяйке:

— К вам миссис Лили Сэммайл, сударыня. Желает узнать, достаточно ли хорошо вы себя чувствуете, чтобы принять ее.

— Конечно, — сказала миссис Анструзер. — Попроси миссис Сэммайл пройти сюда. Ты ее знаешь, Паулина? — спросила она, когда Феба вышла.

Паулина уже стояла, держа в руках рукопись.

— Ну, не так чтобы знаю, — отозвалась она. — С ней то и дело сталкиваешься на улице, она везде. Она ко всем заглядывает. Но я не знаю никого, кто заглянул бы к ней. По-моему, никому это и в голову не придет. Я даже не знаю, где она живет.

— На этом холме есть разные места, — сказала миссис Анструзер, и Паулина опять уловила двусмысленность в ее голосе. На миг страх вернулся к ней, она торопливо огляделась. Двойника нигде не было. — Самые разные вместилища жизни.

Миссис Сэммайл была на вид моложе миссис Анструзер, посвободней в движениях и намного беспокойней. Ее туфли бодро простучали по дорожке, глаза мгновенно обшарили сад; всем своим существом она показывала, что время не ждет, что времени осталось совсем мало — вот только для чего? Возможно, по контрасту со спокойной умиротворенностью миссис Анструзер она казалась очень возбужденной. Ростом пониже Паулины, она и на девушку смотрела снизу вверх с некоторым беспокойством.