Журавль в небе

Николай замолчал, замер, уставился ей в глаза и вдруг быстро зашептал:

— Что? Что ты хочешь? Попить? Я сейчас… Скоро врач придет… Ты не волнуйся, все будет хорошо… Я знаю! Только ты держись, ты не бойся, вот, на-ка, попей, я тебе помогу, сейчас, сейчас, вот так, молодец…

Ей в губы ткнулось мокрое холодное стекло, она глотнула чего-то густого, сладкого, одуряюще душистого, протестующе замычала, отстранила руку Николая, который все пытался влить ей в рот еще хоть глоток сока, отдышалась и сказала:

— Не хочу. Противно.

— Ладно, — тут же согласился Николай, осторожно опуская ее голову на подушку. — Может быть, молока? Или чаю? Чай свежий, Натка недавно заварила. Пастила есть, твоя любимая… ванильная, кажется. Ты ведь любишь ванильную пастилу, правда? Я сейчас принесу!

— Не хочу пастилу. Я что-то другое хочу… забыла.

— Яблочко, — подсказал Николай, с надеждой заглядывая ей в лицо. — Нет? А… сыру? Бульончика куриного? Хороший бульон, с потрошками… Шпротов хочешь? Я сейчас открою, я специально банку для тебя храню — вдруг ты захочешь… Нет? А что ты хочешь? Ты только вспомни, я тут же приготовлю!

— Огурчика соленого хочу, — вспомнила Тамара и даже дыхание затаила, даже зажмурилась, представляя восхитительный кисло-соленый вкус и растворенный в этом вкусе многослойный запах всяких трав. — Только чтобы обыкновенного, прямого посола. Чтобы не маринованный.

Она еще не договорила, а Николай уже выбегал из комнаты, на ходу окликая Натуську, натыкаясь по пути на мебель и громко спрашивая неизвестно кого, куда девался телефонный справочник. Что за паника? — снисходительно удивилась Тамара, пытаясь выбраться из постели и сердясь на собственную слабость. Вот она сейчас встанет и сама вытащит банку соленых огурцов из шкафчика под подоконником. Она помнила — там была одна открытая. Все она должна помнить. Все самой приходится делать. Никого ни о чем попросить нельзя — сразу столько суеты, будто она не соленого огурца захотела, а черепахового супу!

В комнату влетела Наташка, кинулась к матери, обхватила ее руками, забубнила над ухом фальшивым успокаивающим голосом какие-то глупости. Тамара оставила попытки подняться на ноги, послушно легла, но все-таки сказала строгим голосом:

— Не обращайся со мной как с инвалидом. Огурцы под окном, скажи отцу, чтобы не метался.

— Под окном нет, — с запинкой ответила Наташка, глядя на нее почему-то испуганными глазами. — Банка открытая была, они зацвели, вот я и выбросила. Давно.

— Да я недавно банку открывала, — недовольно возразила Тамара. — Выбросила она! Я оттуда всего пару огурчиков и взяла-то, на салат. Я же помню! С чего это ты целую банку огурцов выбрасывать вздумала?

— Так зацвели же, — беспомощно сказала Наташка, чуть не плача. — Ты не волнуйся, папа те-те Лене позвонил, она сказала, что достанет. А те все равно нельзя было есть, они испортились.

— Надо же: тетя Лена достанет! — удивилась Тамара. — Тоже мне дефицит — соленые огурцы… Не надо было выбрасывать.

— Да сколько их хранить? — оправдывалась Наташка, виновато тараща глаза. — Они и так два месяца открытые стояли! Ты не волнуйся, тетя Лена…

— Сколько? — растерянно переспросила Тамара. — Сколько они стояли открытые?

— Два месяца, — помолчав, неуверенно сказала Наташка. — Или даже больше? Мы же последнюю банку открывали еще до того, как ты в первый раз заболела…

Вот тебе и на… Оказывается, она болеет не в первый раз. Может быть, даже и не во второй, и не в третий. Потому что прошло уже два месяца, а может быть, даже больше, и она совершенно не помнит, как они прошли, она помнит только сны… Стыд какой, какой стыд! Бабушка, как всегда, права: давно пора просыпаться. Что там такое Натуська бормочет?

— Когда ты в первый раз заболела, я их и не думала выбрасывать, — бормотала Натуська, держа руки матери в своих и пытаясь незаметно нащупать пульс. — Подумаешь, простуда! При простуде огурцы можно, правда? Ну вот. А когда врач сказал, что нельзя, тогда я их тоже еще не выбрасывала. Ждала, когда можно будет. А они зацвели!

— Девочка моя хорошая, — прошептала Тамара, уже не слушая все эти глупости. — Намучились вы все со мной, да? Ты прости меня… Наплевать на эти огурцы дурацкие, я и без них поправлюсь.

— Да! — горячо сказала Натуська и часто задышала ртом. — Мамочка, ты обязательно поправишься! Я знаю! И Аня знает! И папа знает! И тетя Лена! И огурцы мы достанем! Ой, звонок! Пришел кто-то…

Она подхватилась и выскочила из комнаты. Заревела, догадалась Тамара. А матери свои слезы побоялась показывать. Стало быть, не так уж все уверены, что она встанет. Она и сама в этом не так уж уверена… И страшно хочется соленого огурца, хочется до головокружения, до замирания сердца, до дрожи в руках. Как тогда, в детстве, когда врачи сказали, что нельзя, а дедушка — что можно. И поэтому она выжила. И сейчас выживет, если дадут хоть один соленый огурчик, хоть даже самый маленький, хоть даже совсем мягкий, старый, переживший всю осень, всю зиму, всю весну соленый огурчик. Все-таки какая она суеверная, это безобразие. Разве можно такое загадывать?! Но она загадала и теперь ждала соленого огурца, как решения собственной судьбы, и страшно боялась, что соленого огурца не найдут.

Но соленые огурцы все-таки нашли — в начале лета, не в сезон, — обегав всех соседей, знакомых, бабок на рынке, Ленка прибежала с целой тарелкой соленых огурцов. Они все были разные — маленькие и пупырчатые, толстенькие и гладкие, длинные, как колбаса, и скрюченные, как запятая. Тамара вцепилась в та-релку мертвой хваткой, отмахнулась от Ленки, которая собиралась порезать огурец на кусочки, закрыла руками тарелку от Николая, который тревожным тоном все приговаривал что-то о том, чтобы она не жадничала, сразу много нельзя, и виновато улыбнулась Наташке, смотревшей на мать почти со страхом. Ну, понятно, было чего испугаться: наверняка она сейчас являла собой дикое зрелище — с горящими от жадности глазами, с набитым ртом, с текущим по подбородку рассолом, с прилипшими к пальцам мокрыми зонтиками укропа… Она все понимала, но остановиться не могла, откусывала по очереди сразу от нескольких огурцов, вдыхала их одуряющий запах, глотала, почти не прожевывая, и опять кусала, кусала, кусала и даже рычала от жадности и наслаждения. Ей было смешно от того, как она себя ведет, и от того, как смотрят на нее Наташка, Николай и Лена, и еще от того, как они потом будут вспоминать это, — она очень ясно представляла себе, как они будут потом вспоминать, показывать в лицах, дразнить ее, хохотать, — и фыркнула, уронив очередной надкушенный огурец, и закашлялась… Сразу все засуетились, загалдели хором, кинулись отбирать у нее тарелку с огурцами, вытирать ей лицо и руки, совать стакан с водой… Наташка болезненно морщилась и изо всех сил старалась не зареветь, Лена делала бодрое лицо и едва сдерживала дрожь рук, Николай бормотал, как заведенный:

— Я же говорил, что сразу нельзя… Я же говорил, я же говорил… Сразу нельзя! Нельзя сразу! Выбросить их к черту! Нельзя! Я же говорил!

— Еще чего, — прокашлявшись и продышавшись, сказала Тамара и засмеялась: — Не вздумайте выбрасывать! Проснусь — доем. Видели бы вы сейчас свои лица! Ой, не могу… Смешно…

Она не успела договорить — уснула на полуслове, на полусмехе, совершенно счастливая и спокойная, уснула так внезапно и глубоко, что перепугала всех до полусмерти. Она не слышала, как рыдала Наташка, не ощущала попыток Николая разбудить ее, никак не отреагировала даже на то, как Ленка поднимала ей веки, чтобы увидеть зрачки. Это потом уже ей рассказали, как они спала — почти двое суток как мертвая, и даже приехавшая врачиха сначала ничего не поняла, тоже поднимала ей веки и рассматривала зрачки, долго считала пульс, слушала сердце, листала историю болезни, поджимала губы, дергала плечиком… И наконец сказала недовольно:

— Да оставьте ее в покое! Она просто спит. Это ничего, это бывает, особенно после сильного стресса. После психической травмы. А то, что в истории болезни написано… Не знаю, не знаю… Лично я с этим диагнозом не согласна. Не вижу никаких признаков. Ни-ка-ких! Пусть поспит вволю. Проснется здоровой.

Врачихе смотрели в рот затаив дыхание, но верить боялись. Врачиха была молоденькая, наверное, только что со студенческой скамьи — какой у нее мог быть опыт? И больную она видела впервые в жизни. Ее небось и послали на вызов потому, что другим ехать не хотелось — тем, кто все это время безуспешно лечил Тамару, кто поставил страшный диагноз, кто считал, что ездить к больным с таким диагнозом все равно без толку. Вот и послали к безнадежной больной бестолковую девчонку, а та по своей бестолковости старается обнадежить родных таким диким способом: проснется здоровая! И даже не понимает, как это жестоко.

— Я завтра еще заеду, на всякий случай, — между тем говорила бестолковая девчонка. — Больную не будите, лекарств не давайте, последите, чтобы на боку лежала. Если поднимется температура — вытирайте лоб и руки влажной салфеткой. Но температура — это вряд ли…

Тамара ничего не слышала и ничего не чувствовала — ни как ее вытирали, ни как переворачивали на бок, ни как меняли постель… Она спала себе и спала, а потом вдруг сразу проснулась, с трудом сползла с кровати, с еще большим трудом выудила из-под кровати свои тапки, сунула в них ноги и торопливо пошлепала в туалет, с удовольствием зевая во весь рот и с удивлением отмечая, что ее почему-то шатает, как камышину под ветром. Из полутьмы коридора возникла Анна, шагнула наперерез, обхватила мать за плечи, тревожно заговорила:

— Мам, ты как себя чувствуешь? Ты зачем встала? Ты лучше ложись… Подхватилась ни с того ни с сего!

— С того, с того, — проворчала Тамара, уворачиваясь от настойчивых объятий дочери. — И с того, и с сего… Отстань от меня, я уже здоровая. Лучше бы приготовила чего-нибудь, страсть как есть хочу.

Она захлопнула дверь перед носом оторопевшей Анны, и та, заметно испуганная активным сопротивлением матери, неуверенно спросила из-за закрытой двери:

— Ты соленого огурца хочешь, да?

— Почему это соленого огурца? — рассеянно отозвалась Тамара, рассматривая себя в зеркало над раковиной. — Мне бы чего посущественней. Пожирней чего-нибудь. И побольше. Свиную отбивную хочу, толстую, с перцем и под луковой шубой. Еще котлету хочу. И пельмени! Чуть не забыла — отец говорил, там шпроты есть, целая банка. Пусть открывает, сейчас есть приду.

Кажется, Анна уже убежала выполнять материнские распоряжения — со стороны кухни слышался многоголосый галдеж и звон посуды, а Тамара все перечисляла вслух, чего бы такого еще она съела, рассматривая себя при этом в зеркале. М-да, зрелище, прямо скажем, удручающее. Точно так же выглядело привидение в каком-то американском триллере… Только у того привидения прическа все-таки поприличней была. Тамара попробовала пригладить волосы — в зеркале отразилась рука… Тощая, бледная, совершенно чужая рука, не рука, а гаечный ключ какой-то. Она опустила руку и долго рассматривала ее с брезгливым любопытством, потом задрала ночнушку и точно так же долго рассматривала ноги, потом потрогала живот, бока, осторожно поводила ладонями по ребрам. Теперь понятно, почему ее сквозняком качает. Все, начинаем новую жизнь.

Тамара до упора вывернула оба крана и полезла в ванну, не дожидаясь, когда она наполнится. И тут же в дверь стала ломиться Наташка, что-то громко верещать о том, что мать не имела права закрываться, и угрожать, что сейчас дверь высадит. Тамаре не хотелось, чтобы ее видели такой, но ведь они и так уже видели, за два-то месяца, поди, насмотрелись вдоволь на ее неземную красоту… Ладно, что ж теперь. Она вздохнула, с трудом дотянулась до двери и щелкнула задвижкой. Натуська ворвалась в ванную, как стихийное бедствие, стукаясь обо все углы и смахивая с полочек бутылки с шампунем. Анна возникла вслед за ней тихо и незаметно, но при этом с таким видом, будто всю жизнь здесь провела, ни на секунду не отлучаясь. Тамаре почему-то все сейчас казалось забавным, каждое движение, каждое слово дочерей, и выражения их лиц — очень разные, но странным образом передающие одно: тревожное ожидание, полное робкой надежды.

— Ну и о чем базар? — склочным голосом поинтересовалась она, смеясь про себя и с кряхтением укладывая все свои бледные кости в воду. — За какой такой надобностью вы сюда всей толпой вломились?

— А вот… спинку потереть! — воинственно крикнула Натуська и шмыгнула носом. — А ты закрываешься! Зачем закрываешься, а?

Анна молча отодвинула сестру, стала сосредоточенно намыливать губку, плеснула в воду пены для ванны. Тамара засмеялась, закрыла глаза и перестала слушать тревожные вскрики Наташки и тихое успокаивающее бормотание Анны, только с наслаждением ощущала горячую воду, шершавую губку, душистую пену, а потом — свой старый махровый халат, который показался ей неожиданно большим и тяжелым.

А затем все они сидели за столом — не за кухонным, а за круглым столом в большой комнате, — девочки, Николай, Ленка, которой позвонили, когда Тамара полезла в ванну, и все ели одинаково жадно, будто тоже голодали эти долгие месяцы вместе с ней, и одновременно говорили какие-то глупости, и Наташка выбегала пару раз в кухню — якобы что-то сделать, а на самом деле, конечно, чтобы пореветь, и Николай выходил за ней — якобы помогать, а на самом деле, конечно, чтобы успокоить младшенькую… А потом вдруг приехала та молоденькая врачиха, та бестолковая девчонка, которая два дня назад не поверила в диагноз, который приговаривал Тамару к смерти, не поверила — и приговорила ее к жизни. Девчонку тут же схватили и поволокли к столу, она попробовала отбрыкаться — бестолковая же! — но ее в два счета скрутили, вытряхнули из плаща, выдернули из туфель и чуть не на руках отнесли в комнату, усадили на диван рядом с тяжело дышащей от обжорства Тамарой, окружили кольцом, чтобы не сбежала, — бестолковая же! — и принялись хором излагать историю чудесного выздоровления больной. Безнадежной больной, заметьте, и, заметьте, полного выздоровления!

Подробно пересказали детектив о поиске соленых огурцов, показали в лицах и с комментариями — точно так, как это предвидела Тамара, — то, как она с урчанием и повизгиванием вгрызалась во все огурцы по очереди, как у нее пытались отобрать тарелку, но отобрать сумели только тогда, когда она уснула так крепко, что все подумали, будто она умерла, и сами чуть не умерли… Врачиха слушала и поглядывала на эту истерику с профессиональным интересом, а на Тамару — с успокаивающей понимающей улыбкой, и от этого Тамара чувствовала себя совсем здоровой, вообще единственной здоровой в этой толпе буйно помешанных.

— Как вы сейчас? — потихоньку спросила врачиха, искоса поглядывая на то, как Тамара вяло ковыряет кусок торта.

— Обожралась, — честно призналась Тамара. — Аж дышать тяжело. И все равно чего-то хочется.

— А вы много съели? — вдруг озаботилась врачиха. — И чего именно?

— Мясо, — начала вспоминать Тамара. — Вот такой кусок… Нет, наверное, половину такого. Две шпротины. Соку томатного почти полстакана. И… и все. А, нет, вот еще, мандарин ем. А торт не хочу.

— Ну и не надо. — Врачиха допила свой чай, отодвинула чашку и принялась выбираться из-за стола. — Давайте-ка я вас посмотрю, а? Просто так, на всякий случай. И вообще мне интересно.

Интересно ей! Вот бестолковая! И так всем уже понятно, что Тамара совершенно здорова, и нечего портить семейный праздник, у нее так давно не было настоящего семейного праздника! Но сопротивляться было лень, да еще и девочки с Ленкой приняли врачихину сторону, и Тамара послушно поплелась в свою комнату, конвоируемая всеми участниками семейного праздника. Врачиха довольно долго выстукивала и выслушивала ее, мяла живот, мерила давление, заглядывала в горло, а потом почему-то спросила:

— Вас не тошнит? Нет? А в сон не клонит? А чего-нибудь хочется? Ну, вы говорили, что чего-то хочется, а чего — не знаете…

— Знаю, — сказала Тамара, брезгливо принюхиваясь. Ее постель пахла больницей. — Перестирать мне все хочется, вот что. Все-все-все. В хорошем порошочке. В горячей водичке. И высушить все на морозе! Ух, здорово будет.

— Ну, на морозе уже не получится, лето на носу. — Врачиха хмыкнула и вдруг захохотала так, будто классный анекдот услышала. Отсмеялась, вытерла ладонью глаза и строго сказала: — И со стирками вы погодите, успеется еще… А вообще если так дело пойдет, то скоро и больничный можно будет закрыть.

Тамара сразу даже не поняла, о чем она говорит… Ну да, она же болела — следовательно, ей давали больничный, потому что кто же позволит работнику отсутствовать просто так, без всяких оправдательных документов! Ведь она еще работник, наверное? Или нет? Вот странно: она, всю жизнь считавшая, что любит свою работу, знает ее и гордится ею, ни разу за все это снотворное время не вспомнила об этой своей работе. Может быть, она перед тем, как заболеть, успела уволиться? Кажется, нет… Невозможно ничего вспомнить. Надо у Ленки спросить.

— Наверное, вы уже по работе соскучились, да? — говорила врачиха, укладывая фонендоскоп в сумку. — Представляю, каково столько времени дома пролежать. Я, например, дня на три загриппую — и то места себе не нахожу. Даже во сне снится, как на вызов еду или прием веду…

Тамара слушала ее с острой завистью. Работа ей снится! Бывают же такие счастливые люди… Такие счастливые люди бывают только в таком щенячьем бестолковом возрасте. Кажется, когда Тамаре было столько же лет, сколько этой девочке, ей тоже без конца снилась работа. Ну да, тогда именно с работой были связаны все ее планы, мечты, неприятности, достижения — все, что казалось самым главным в жизни. А может быть, и не казалось. Может быть, и в самом деле было главным, только потом она почему-то об этом забыла.

Работа… Что ж, если ей придется возвращаться на работу — а возвращаться придется, как же без работы, в такое лихое время? — то до этого нужно сделать еще одно дело. И даже не дело, а так, пустяк. Сущую ерунду. Не забыть бы. А то ерунда — она и есть ерунда, но может оставить лазейку для всяких ненужных мыслей, для разных нежелательных воспоминаний, для странных снов, слишком похожих на жизнь — и этим жизнь отбирающих.

Когда уже все утихомирились, убрали со стола, перемыли посуду, посидели перед телевизором, заварили по третьему разу чай, когда Анна сказала, что сегодня, пожалуй, поедет к себе домой, а то и так уже две недели в собственной квартире не была, когда Ленка вызвалась ее довезти, потому что уже темнеет, а машина — вот она, прямо под окнами, — тогда Тамара и вспомнила о той сущей ерунде, о том пустяке, о том деле, которое обязательно надо сделать. Она позвала Ленку в свою комнату, у нее на глазах выдвинула верхний ящик тумбочки, нашла в нем коробку из-под скрепок, вытряхнула из нее на ладонь золотой крестик на золотой цепочке и золотое обручальное кольцо, подержала руку на весу, молча разглядывая горку золота, пожала плечами, а потом разомкнула замок цепочки, повесила на нее кольцо, ссыпала все это обратно в коробку из-под скрепок, небрежно закрыла ее и протянула подруге:

— Лен, отдай это Евгению… Павловичу, ладно? Я незнамо когда еще вернусь, а ты завтра же отдай, если тебе не трудно.

— Мне это не трудно, — зловеще сказала Ленка и сверкнула глазами с мрачным торжеством. — Вот именно это, Томочка, мне ни капельки не трудно. Если хочешь знать, мне твое поручение даже нравится. На словах что-нибудь передать?

— Не надо. — Тамара слабо улыбнулась. — Знаем мы твои слова. Ляпнешь что-нибудь, а потом красней за тебя.

— Когда это ты краснела? — Ленка хмыкнула, кинула коробку в сумку и обняла подругу. — Ладно, пока. Поправляйся скорей, а то вон какая — тонкая, звонкая и прозрачная… Аж завидно. Мне, что ли, на диету сесть? Представляю, как наши бабы обалдеют, когда ты на работу вот такая придешь!

— Да не приду я на работу такая, — искренне испугалась Тамара. — Я в таком виде людям показываться не могу! Я сначала попробую потолстеть хоть немножко.

Глава 7

Тамара выздоравливала не просто быстро, а прямо-таки стремительно, она вообще-то считала себя уже вполне здоровой, вот только бы еще потолстеть хоть чуточку… Врачи все порывались понаблюдать ее и поделать какие-то анализы, но она так яростно протестовала, что и они поверили: конечно, здорова, у больного человека сил не хватило бы, чтобы одному воевать с целым штатом поликлиники. В конце концов ее согласились оставить в покое, и разрешили выйти на работу, и даже перестали давать дурацкие советы насчет диеты. Диета! Да она с утра до вечера только и делала, что ела, ела, ела, отваливалась от стола, еле переводя дыхание, а через полчаса опять лезла в холодильник или в кастрюлю, хватала, что под руку подворачивалось, и опять ела… Однако «хоть чуточку потолстеть» у нее все равно не получалось. Конечно, она заметно поправилась, порозовела, очень окрепла, заблестела глазами, заиграла ямочками на все еще чуть впалых щеках… Но перед тем, как выйти на работу, ей пришлось сильно ушить всю одежку, в которой она собиралась на эту самую работу ходить, и это ее сильно огорчило. Ведь она решила поправиться — значит, скоро ушитые вещи будут ей малы. И что тогда с ними делать? Дочкам не отдашь, дочки уже давно переросли маму, а выбрасывать Тамара ничего не могла. Бабушка никогда ничего не выбрасывала, и ее к тому же приучила. Ладно еще, что лето, летние платьица все-таки не так жалко. Свой любимый зимний серый костюм Тамара перешивать не решилась бы. Ну, к зиме, может, еще и потолстеет…

Утром она надела ушитое платье, серовато-бежевое, неброское — она специально для первого после болезни появления на работе его выбрала, чтобы не очень бросаться в глаза, — такие же серовато-бежевые туфли на низком каблуке и в задумчивости уставилась в зеркало. Сделанная накануне стрижка ей нравилась — совсем короткая, точно такая, как до болезни. Накраситься, что ли? С одной стороны — надо бы, а то все-таки до сих пор вон какая бледная. С другой стороны — не хочется. Вот просто лень — и все. Как там говорила маленькая врачиха? Если не хочется — значит, не надо. Ну и не будем краситься. К тому же и времени уже нет, пора на работу.

Странное это было ощущение — идти на работу. Оказывается, она совсем отвыкла ходить на работу. Бежать, спешить, думать, с чего надо начать день, вспоминать, что было вчера, планировать, что будет завтра… Ожидать встреч, разговоров, вопросов, выяснений отношений, выговоров, похвал, ссор, примирений, вызова «на ковер», обеденного перерыва, сплетен, зависти, шепотка за спиной, просьб о помощи… Что там еще? А еще — сама работа, горы бумаг, миллионы звонков, отчеты, планерки, командировки… И люди, много людей вокруг, и всем чего-нибудь надо. Но ведь это ей всегда нравилось, разве не так?

Она медленно поднялась по трем ступеням, толкнула неожиданно тяжелую и неповоротливую стеклянную дверь, шагнула внутрь и замерла в нерешительности, удивившей ее саму. Ну что такое, в самом деле? Она провела в этом здании, считай, половину жизни, она с закрытыми глазами найдет здесь дорогу в любой кабинет, она помнит, как пахнет в каждом из этих кабинетов, и какие цветы там стоят на подоконниках, и какие календари лежат на столах, и какие картинки наклеены на боках мониторов, и какие прически у обитателей этих кабинетов… Здесь все свое, все сто лет знакомое, почти родное — чего ж она топчется на месте? Тамара шевельнулась, заметила краем глаза какое-то движение сбоку, оглянулась — из большого зеркала на стене на нее ожидающе уставилась какая-то смутно знакомая девушка, маленькая, тонкая, с коротко стриженной головой и круглыми темными глазами. Тамара минутку рассматривала свое отражение, стараясь к чему-нибудь придраться, но придраться было не к чему, оказывается, она неплохо выглядит, она просто замечательно выглядит! От этого у нее так улучшилось настроение, что даже осанка стала уверенней, даже щеки порозовели, даже глаза засияли, и легкая улыбка с оттенком торжества и снисходительности изменила рисунок ее губ.

— Молодец, — сказала Тамара и подмигнула своему отражению. — Так держать. Мы еще повоюем, да?

И легко побежала к себе — как раньше, не считая лестничных пролетов, не оглядываясь по сторонам, на бегу здороваясь с сослуживцами, как будто последний раз видела их только вчера. Она заметила — почти все останавливались, смотрели ей вслед, кое-кто окликал, пытался заговорить, но она отмахивалась на ходу, говорила: «Потом, потом» — и бежала дальше, улыбаясь легкой улыбкой. С оттенком торжества и снисходительности конечно же.

На последнем повороте к своему кабинету она почти налетела на кого-то — высокого, массивного, неторопливого. Притормозила, отступила на шаг, задрала голову и сказала:

— Доброе утро.

И улыбнулась легкой улыбкой, естественно, с оттенком торжества и снисходительности.

И узнала Евгения.

— Доброе утро, — растерянно произнес он. — Это… ты?

— Это я, — честно ответила Тамара. Она всегда честно отвечала на его вопросы. Подумала и, чтобы уж совсем быть честной, добавила: — В какой-то степени.

— Ты хорошо выглядишь. — Он вдруг окинул ее таким знакомым взглядом.

— Это потому, что я маникюр сделала, — объяснила Тамара, подняла руку и растопырила пальцы с короткими ногтями, покрытыми бесцветным лаком. — Смотри, какой оттенок замечательный. Наверное, всем нравится — сегодня на меня что-то абсолютно все оглядываются.

Евгений уставился на ее руку, хлопнул глазами, открыл рот — кажется, еще что-то сказать собирался, — но она уже потеряла интерес к разговору, кивнула ему с улыбкой — разумеется, с оттенком торжества и снисходительности — и помчалась дальше, к себе, в свой родной кабинетик, на свое родное рабочее место, начинать свой родной рабочий день, от которого, оказывается, напрочь отвыкла.

В этот день в ее родном кабинетике перебывали, кажется, все до одного. Ну, кроме тех, кто был в отпуске, в командировке или на больничном. И кроме Евгения. Ленка целый день сидела рядом — бдительно следила, чтобы визитеры не переутомляли Тамару и не задавали глупых вопросов о здоровье. Тамара подозревала, что на самом деле Ленка просто никак не может насытиться чувством собственной причастности к чуду, каковым для всех было возвращение Тамары не только к жизни, но еще и к работе. Разве не Ленка все время навещала начальницу, когда та лежала пластом и иногда, кажется, даже не узнавала ее? Разве не Ленка помогала Тамариным дочкам по до-му? Разве не Ленка говорила с врачами, искала лекарства, учила Николая, как поить больную, как класть на лоб компресс, как измерять давление? И самое главное — разве не Ленка обегала всех соседей, знакомых и бабок на рынке, чтобы собрать чудом достоявшие почти до лета соленые огурцы? Похоже, об этих соленых огурцах уже все знали, именно соленые огурцы всех интересовали больше всего, и Тамара охотно рассказывала о них, а Ленка дополняла ее рассказ разными подробностями, и с каждым повторением подробности становились все более разными.

Весь первый рабочий день прошел именно так.

Второй рабочий день был очень похож на первый, только визитеров было уже поменьше, а Ленкиных подробностей — больше.

Третий, четвертый и пятый дни были обычными: как всегда, как раньше. Тамара сразу втянулась в работу, будто и не было никакого перерыва, будто вернулась из отпуска — и сразу вспомнила: в первую очередь надо сделать это и это, надо позвонить этому и этому, а тот сам должен позвонить, эти бумаги — в папочку на подпись, а эти пусть подождут, их еще проверять надо… Все получалось привычно легко, она нисколько не уставала за день, без напряжения могла как приклеенная просидеть за столом несколько часов, изучая документы, и без раздражения носилась по длинным коридорам, собирая нужные подписи или отлавливая людей, которые могли что-то решить.

Так, как в первый день, на нее уже не оборачивались, но все-таки поглядывали с интересом. И все время за спиной она смутно чувствовала какие-то разговоры, какие-то дурацкие вопросы и еще более дурацкие ответы, шепоток какой-то непонятный — то ли сочувствие, то ли порицание… Зрело мнение. Впрочем, может быть, ей это просто казалось. И вообще все это ее не очень интересовало.

Однажды в столовой за соседний столик уселись две незнакомые девчонки — новенькие, что ли? — и принялись за обед, продолжая, по-видимому, начатый ранее разговор.

— А эта его… как ее? Оксанка, что ли… Она с ним поедет? — спросила одна сквозь хруст капустного салата.

— Вряд ли, — ответила другая. — Евгений Павлович все-таки в санаторий для сердечников едет. Подлечиться, а не подгулять. Да и зачем Оксанке сердечный санаторий? У нее-то инфаркта еще не было.

И обе они захихикали, совершенно уверенные, что шутка получилась остроумной.

Тамара машинально грызла жареную куриную костерыгу и с некоторой неловкостью думала: как же это получилось? Как она могла забыть, что Евгений два года назад перенес инфаркт — тяжелейший, его едва вытащили. Она сама едва не умерла тогда. Инфаркт у него случился, когда она была в загородном доме отдыха, Николай тогда попросил ее съездить туда на недельку с ним и с дочками. Девочкам очень хотелось, но без мамы они ехать отказывались. Ну, она и согласилась. А на второй день после приезда в этот дом отдыха — вернее, на вторую ночь — она внезапно проснулась от черного ужаса, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Она точно знала, что с кем-то из ее родных случилась беда, что срочно нужна помощь, но ужас парализовал ее, не давал дышать, не давал думать… С трудом она сползла с кровати, держась за стены, доковыляла до комнаты дочерей, не сразу решилась подойти к их кроватям… Девочки безмятежно спали, дружно посапывая, и лбы у них были прохладные, и ручки тепленькие, все с ними было в порядке. Ужас немножко отпустил сердце, но оно все еще часто и больно молотило в ребра — так, что от этих ударов Тамару всю трясло. Она немножко постояла рядом со спящими дочерьми, осторожно дыша открытым ртом, потом вернулась к себе, склонилась над Николаем… Нет, и с ним все было в порядке, Николай тоже крепко спал и выглядел здоровым. Тамара стащила одеяло со своей кровати, завернулась в него, вышла на балкон, кулем свалилась в стоявший там шезлонг — и так и просидела до самого утра, ни о чем не думая, слушая сумасшедшие удары своего сердца и трясясь в сильнейшем ознобе. Кто вынимал ее из шезлонга, как ей делали какой-то укол, о чем спрашивали — все это она помнила не очень отчетливо. Только все время повторяла:

— Я хочу домой. Отвезите меня домой, пожалуйста. Я хочу домой.

После обеда нашли какую-то машину, которая как раз должна была ехать в город, все ее семейство быстренько собралось, погрузилось в гремящую старыми костями «копейку» и повезло ее домой, по дороге переговариваясь о том, какого врача нужно вызывать. Но Тамара уже не чувствовала себя больной — сердце постепенно успокоилось, температуры не было, и этот непонятный черный ужас исчез, осталась только какая-то тревога. Войдя в квартиру, она почему-то тут же кинулась звонить на работу, хотя понятия не имела, зачем она это делает. И Ленка сразу же сказала, что прошлой ночью у Евгения случился инфаркт, он чуть не умер, но его к утру откачали, врачи говорят, что сейчас уже бояться не надо, но полежать ему еще придется — и хорошо полежать… Сейчас он еще в реанимации, туда никого не пускают, так что…

Дальше Тамара не очень слушала. Бояться не надо — это главная информация. Она и не боялась. Она боялась прошлой ночью — тогда, когда проснулась, чтобы ждать смерти вместе с ним. А теперь не ждет.

А потом были бесконечные походы в больницу — только для того, чтобы потоптаться у закрытой двери, ожидая, когда войдет или выйдет врач, и тогда, может, удастся в щелочку хоть на секунду увидеть его — бледного, тощего, страшного в путах каких-то проводов и трубок, но живого. К нему и правда никого не пускали, даже жену, хотя жена как раз и не очень-то рвалась навестить больного… Потом его перевели в обычную палату и разрешили посещения, но она к нему не приходила, вернее, приходила, но опять стояла под дверью, заглядывая в щелочку так, чтобы он не заметил. Она почему-то думала, что его жена когда-нибудь все-таки придет в больницу, и не хотела встречаться с ней у него в палате. Евгений иногда рассказывал, какие страшные скандалы закатывала ему жена по любому поводу, даже самому незначительному. Тамаре казалось, что она сама — повод очень даже значительный, и не хотела, чтобы Евгений после инфаркта еще и скандалы терпел… Но на его жену в больнице она так ни разу и не наткнулась — правда, что ли, ни разу не пришла? Все приходили — его родители, сослуживцы, какие-то никому не известные школьные друзья, соседи по подъезду, сын пришел со своей девушкой, девушка в палату не пошла, маялась в коридоре… Но чаще всех в больницу бегали Анна с Наташкой. Особенно Анна: «Дяде Жене надо апельсинов отнести. И кураги — она для сердца полезная. И я блинчиков навертела, с мясом. Ему можно с мясом?» Тамара понимала, что Анне хочется не столько покормить дядю Женю, сколько посмотреть на него — все ли в порядке, поговорить с ним, успокоить его и успокоиться самой. Анна с Евгением были друзья.

А Тамаре удалось поговорить с ним только тогда, когда ему разрешили вставать. Он встал — и сразу пошел искать телефон, чтобы позвонить ей, и наткнулся на нее в коридоре, и она тут же заревела от радости, увидев его на ногах, а он засмеялся, а потом они часа два говорили о чем попало на лестничной площадке, пока медсестра не уволокла его делать укол. И весь свой отпуск Тамара провела в больнице, каждый день ожидая на той лестничной площадке, когда он выйдет — еще бледный, худой, непривычно осторожный в движениях, но уже веселый, уверенный в себе, здоровый… Почти здоровый. Теперь Тамара в любую минуту точно знала, что творится с его сердцем: ее собственное сердце непостижимым образом с той самой ночи, когда у Евгения случился инфаркт, билось синхронно с его сердцем, синхронно замирало и болело, и Тамаре не нужно было расспрашивать о его здоровье врачей, она сама могла им много чего рассказать.

Вот как все было.

А теперь она вспомнила о его сердце только потому, что две незнакомые девчонки об этом упомянули. И то, скорей всего, их интересовало не его сердце, а эта его Оксанка, которой в сердечном санатории делать было нечего. Тамара попыталась покопаться в собственных переживаниях, но с некоторым чувством вины поняла, что копаться не в чем — нет у нее никаких переживаний по этому поводу. Ни по какому поводу — ни по поводу его сердца, ни по поводу его Оксанки. Оксанка — его личное дело, сердце — личное дело его врача. А ее дело — сторона.

Первая рабочая неделя кончилась, и начались выходные, на которые у нее были грандиозные планы. Она так давно не занималась хозяйством, не готовила для своей семьи чего-нибудь вкусненького, не придумывала какого-нибудь семейного праздника! А главное — стирка. Хороший порошочек и горячая водичка. Чтобы духу больничного никогда больше не было. И придется, наверное, все-таки ушить еще и бежевую юбку — что-то она никак не потолстеет, хотя бы даже и совсем чуточку. А на работу в одном и том же ходить все-таки нельзя.

Она все успела — и пирогов напечь, и целую гору белья перестирать, и устроить большой воскресный обед для всей своей семьи и для Ленки, которая, впрочем, тоже уже могла считаться членом ее семьи. И бежевую юбку она ушила — замечательно сидела юбка, лучше любой фирменной! Натуська в своем гардеробе отыскала к этой юбке кремовую блузку, а Анна отдала очень нарядную кремовую сумку, и Тамара с удовольствием представляла, как она утром в понедельник придет на работу, и все опять будут смотреть ей вслед, а бабы будут по секрету рассказывать друг другу, что ничего Тамара не болела, а провела все это время в страшно дорогой зарубежной клинике, в институте красоты, где ей сделали лицо и фигуру.

В понедельник она пришла на работу, и все было именно так, как она и предполагала: все смотрели ей вслед, и бабы шушукались о ценах на фигуру, и она опять наткнулась на Евгения в коридоре за тем же поворотом, и он опять растерялся, и опять сказал:

— Ты хорошо выглядишь…

— Это потому, что отдохнула как следует, — объяснила Тамара. — Главное для внешности — это как следует высыпаться. А я так хорошо выспалась, так выспалась…