Певцы Гимнов с Бонд-Стрит

В конце концов выбор спать или не спать принадлежал не ей. Она заснула – и, вздрогнув, проснулась, зная, что больше не осталось времени на сон, что Рождество уже наступило, хотя за окном все еще было темно. Она внезапно почувствовала, что ее тошнит от возбуждения. Сегодня будут подарки и это особое чувство, приходящее в Рождество, она помнила его по прошлому году.

Ее также немного подташнивало от мрачного предчувствия. Она знала, что нужно действовать быстро, не давая себе времени на раздумья. Возможно, его лошадь или экипаж будет под ее окном, и она узнает, что ее рождественское желание исполнилось. Она спрыгнула с кровати, не чувствуя холода, подбежала к окну и одной рукой отодвинула занавеску. У нее открылся рот, а глаза удивленно расширились.

Снег! Горы и горы белого снега, только и ждущего, чтобы в нем поиграли. На какой-то момент ее захлестнула радость, и она была уже готова развернуться и с криком поспешить в комнату Мэттью, находившуюся рядом. Но тут она заметила, что на снегу не было ни лошади, ни экипажа, ни человеческих следов. А по снегу очень тяжело путешествовать. Он был глубоким и скользким. Кэти помнила это по какому-то случаю в прошлом. Он не сможет прийти. У нее не будет нового папы на Рождество.

Она отпустила занавеску и поняла, что замерзла. И хочет к маме. Она тихо, чтобы не разбудить няню, спавшую в комнате напротив, открыла дверь и направилась к материнской комнате. Она тихо вошла и закрыла за собой дверь. Мама спала и не пошевелилась, когда Кэти остановилась рядом с ее кроватью.

Будет мило получить куклу, подумала она. Конечно, ей ее подарят. И она будет счастлива. Она сможет играть с ней целый день. Эта кукла, вероятно, уже была здесь, и ей не придется пробираться сквозь сугробы. Возможно, папа у нее будет на следующий год.

Она залезла на кровать и зарылась в одеяла. Мама проснулась, сонно ей улыбнулась, крепко обняла и поцеловала в макушку – туда же, куда ее поцеловал джентльмен тем вечером, когда она надевала свой белый бант. Мама была такая теплая. Кэти прижала к ней свои холодные ножки и сама прижалась еще теснее. Вздохнув, она снова уснула.

Снег! Толстое, пушистое, белое покрывало из снега. Лорд Хит стоял у окна своей спальни и хмуро смотрел на сугробы. Он не сможет сегодня отправиться к Люси. Она жила довольно далеко, и он знал, что не станет рисковать здоровьем своих лошадей, пока снег не растает. Такой глубокий снег не сойдет еще по меньшей мере день или два, и тогда слякоть станет еще опаснее.

Прошлым вечером он получил от Люси письмо. Оно было написано с кучей ошибок и пахло ее любимыми духами. Если он не может приходить на запланированные встречи, перед которыми сам же посылает ей особые указания, из-за которых она дважды отказывалась от своих планов и оставалась дома, писала она, тогда она знает одного – да что там, полдюжины – джентльменов, которые будут только рады воспользоваться ее услугами.

Эта записка привела барона в ярость. Его бросила какая-то простая содержанка? Да еще та, услуги, дом и одежду которой он весьма щедро оплачивал. Он решил, что отправится к ней на Рождество и разъяснит ей все по пунктам. Он проведет с ней столько времени, сколько ему будет угодно, – а потом бросит ее. Незрелость этого плана только усилила его недовольство. Он полагал, что даже шлюхи имеют право на честное обращение. А он в последние дни не совсем был верен Люси.

Кроме того он не хотел проводить с ней часть дня. Он и сейчас этого не хотел. У него было только одно желание, но оно было невыполнимо, несмотря на его вчерашний поход по магазинам.

До нее можно было дойти пешком.

Вероятнее всего, она хлопнет дверью перед его носом.

Он не хотел портить ей Рождество.

Барон не знал, собиралась ли она провести его наедине с детьми. Вероятно, нет. Возможно, у нее были планы присоединиться к какой-нибудь компании. Но этим утром они, наверняка, были одни. Если он пойдет сейчас или через час, после завтрака…

Она с нетерпением будет ждать утра наедине с детьми. Она будет дарить им подарки. Вероятно, они рано поужинают, чтобы куда-нибудь отправиться. Его, своего несостоявшегося две ночи назад соблазнителя, она захочет видеть в последнюю очередь. Хотя она также страстно желала этого, как и он. Дело было вовсе не в том, что она этого не хотела.

Чертов снег! Он планировал пойти к Люси, чтобы отвлечься от того, куда ему действительно хотелось направиться. Он рассчитывал удовлетворить свои потребности с ней, представляя, что…

Нет, нет и нет! Это было бы просто отвратительно. Да и все равно невозможно.

Он мог бы зайти на полчасика – чтобы вручить мальчику подарок в качестве благодарности за его выступление на концерте. И малышке, потому что она действительно была малышкой, а это было Рождество. Это был правильный поступок. Публичная благодарность во время концерта должна быть подкреплена более личной день или два спустя. Тот факт, что это оказалось Рождество, был простым совпадением.

Она в мгновение ока разгадает его уловку.

И что из этого? Он пробудет полчаса и вернется домой, чтобы насладиться днем покоя, который он давно для себя запланировал.

Однако ему было чертовски одиноко. Эта мысль поразила его прежде, чем он успел от нее отгородиться. И теперь было слишком поздно это отрицать. Он никогда раньше этого не осознавал. Но на расстоянии нескольких улиц от него жила женщина, с которой он хотел переспать. Нет, это было не совсем так, хотя он, без сомнения, действительно хотел затащить ее в постель. И очень сильно. Однако больше всего ему хотелось, чтобы она улыбнулась ему. Она никогда ему не улыбалась. Он никогда не чувствовал тепла в ее отношении. Ее улыбка смогла бы значительно облегчить его одиночество… Какая странная мысль!

Также на расстоянии нескольких улиц жил мальчик, смотревший на него с доверием и симпатией… и маленькая девочка, которая протягивала к нему ручки, забиралась к нему на колени, трогала его щетину маленьким пальчиком… и пристально смотрела ему в глаза.

На расстоянии нескольких улиц от него жила семья, к которой он не имел никакого отношения. Они праздновали Рождество. Без него. Он же в одиночестве смотрел на снежное покрывало за окном.

Он грустно улыбнулся и даже усмехнулся, поймав себя на таком повороте мыслей. Но ему не слишком от этого полегчало. Всего полчаса. Он не станет дольше ее беспокоить.

Ему снова захотелось увидеть этих детей.

И ему просто необходимо было снова увидеть ее. Всего разок. Всего на полчаса.

Он оставил на столе срочную записку для секретаря. Когда тот вернется на работу, ему предстояло разобраться с Люси, довольно мирно и довольно щедро. Он больше не станет с ней встречаться. Барон почувствовал огромное облегчение от этой мысли.

Чуть позже, подняв молоточек на двери миссис Берлинтон и отпустив его, он размышлял, не слишком ли рано он пришел для утреннего визита. Улица была пустынна. Только следы его собственных сапог нарушали ровную снежную поверхность. Но ведь это было Рождество, и вокруг не было торговцев. На самом деле было не так уж и рано, как ему казалось. Дверь открылась.

В салон, куда его провели, она спустилась одна. Он поклонился ей, она сделала реверанс.

– Доброе утро, мэм. Счастливого Рождества!

– И вам того же, милорд, – ответила она и густо покраснела, прикусив нижнюю губу.

– Я принес детям подарки, – указал он на свертки, лежащие на столе.

– Это очень мило с вашей стороны, хотя и не обязательно. Благодарю вас, я отнесу их наверх. – Она замялась. – Спасибо.

Значит, он не сможет провести с ней даже задуманного получаса. Или увидеть детей. И она не улыбнулась, только покраснела.

Но дверь за ее спиной вновь открылась, и дети вошли в комнату. Мэттью всего распирало от волнения.

– Я получил почтовую карету с лошадьми, – закричал он, – с пассажирами, сумками, которые можно загружать и выгружать, и открывающимися дверцами. Когда карету везешь за собой, лошади скачут вверх-вниз. А у кучера есть рожок и…

– Мэттью, – сказала его мать немного резко, – вспомни о правилах приличия и поклонись лорду Хиту.

Мэттью неуклюже кивнул, изобразив нечто похожее на поклон, и лорд Хит улыбнулся ему и малышке, стоявшей в дверном проеме с волнением и удивлением в огромных глазах, устремленных на его лицо.

– А ты, малышка, что получила на Рождество? – спросил он.

– Куклу, – прошептала та, не двигаясь с места, не отводя глаз от его лица и не мигая.

Он улыбнулся ей и почувствовал странную боль в сердце. Он вспомнил, что девочка сказала ему несколько дней назад. Она рассказала ему о своем тайном рождественском желании. Она хотела нового папу. И у нее был кто-то на примете – некий не существующий жених, о котором он спрашивал ее мать.

Внезапно словно кто-то зажег свет у него в сознании. Неожиданно он все понял. Она хотела нового папу – и она уже кого-то выбрала.

"Нет, малышка, нет", – пытался он сказать ей глазами.

Но она лишь немигающе смотрела на него.

– Вам никто не разрешал спускаться вниз, – говорила миссис Берлинтон. – Мы отнимаем у лорда Хита слишком много времени, в то время как он зашел лишь для того, чтобы отдать вам подарки. Вам очень повезло. Поблагодарите же его.

Глаза малышки стали еще больше, если это вообще было возможно. Но она не взглянула на свертки, как с радостным воплем сделал ее брат, а продолжала смотреть на него. Барон почувствовал, что в некотором смысле предал ее. Знала ли ее мать об этом тайном желании? Наверняка нет.

– Я хочу, чтобы вы открыли подарки, – сказал он детям. – Я никуда не спешу. – Теперь он нечестно поступил с их матерью, которая надеялась выставить его за дверь чуть ли не до того, как он вошел.

Мэттью разорвал обертку на своем подарке и с благоговением уставился на миниатюрные мужские часы.

– Ой, прямо как у дяди Джона. Лучше, чем у него. Спасибо, сэр. Это лучший подарок в мире. Смотри, мама.

Малышка развернула меховую муфточку и маленький зонтик от солнца более аккуратно. Она скользнула ручками в муфту и потерлась об нее щекой.

– Спасибо, – прошептала она. Но в ее глазах затаилась обида.

– Я хочу показать его светлости свою почтовую карету, – воскликнул Мэттью, вспомнив о первом подарке. – Можно, мама? Рожок кучера действительно издает звук, сэр, хотя это больше похоже на свисток, чем на рожок.

– Полагаю, его светлости хочется продолжить свой путь, Мэттью, – твердо сказала его мать. – Мы не должны его задерживать.

– Но я с радостью посмотрю на карету, – сказал барон. – И на куклу тоже. Вы позволите, мэм? – Он пробудет не дольше получаса, пообещал он себе. Ей не следует так пораженно на него смотреть.

– Вы не должны позволять им себя задерживать, – сказала она, когда Мэттью побежал к лестнице. Она посмотрела на дочь: – Кэти, ну зачем ты опять сосешь палец? Беги, принеси в гостиную свою куклу, чтобы лорд Хит мог на нее посмотреть.

Девочка, вновь засунув ручки в муфту, подчинилась. Лорд Хит посмотрел на миссис Берлинтон и предложил ей руку.

– Я позвоню и попрошу принести горячий пунш и сладкие пирожки, – сказала она. – Вы, должно быть, замерзли от пребывания на улице. С вашей стороны очень мило пройти по всем этим сугробам и принести подарки. Но вы не должны чувствовать себя обязанным надолго оставаться у нас или позволять детям вам докучать.

– Меня больше нигде не ждут. И не думаю, что мне будет скучно.

Она покраснела.

– Вы очень добры, – пробормотала она. Он нее пахло розами.

Она хотела, чтобы он оказался как можно дальше отсюда. Когда слуга пришел в детскую и сообщил ей, что внизу в салоне ее ожидает лорд Хит, ее первым порывом было ответить, что их нет дома, но это было бы грубостью. Как только она увидела его, она пожалела о том, что не сделала этого. А когда узнала, что он собирается пойти в гостиную, чтобы посмотреть на детские подарки и отведать пунша со сладкими пирожками, она пожалела, что не увезла детей за город. Она жалела о том, что вообще встретила его.

И все же, когда он обратил все свое внимание на куклу Кэти, а потом на почтовую карету Мэттью и даже опустился на одно колено, чтобы посмотреть, как лошади скачут при движении, она без малейших сомнений поняла, что это и был ее рождественский подарок. Именно это момент. Тайный подарок, который она будет лелеять в последующие дни. Возможно, недели. А вероятнее всего, годы.

Она видела, как он улыбается ее детям, при этом лицо сурового аристократа приобрело привлекательность, от которой у нее перехватило дыхание. Она слышала, как он сказал, что больше его нигде не ждут, отказавшись от предложенного ею пути отступления. Она прикасалась к его руке, чувствовала жар его тела и запах его дорогого одеколона. Она слышала, как он сделал какое-то замечание по поводу белого шелка, кружевных оборок и атласных бантов на кукольном платье и заявил, что кукла была почти такой же хорошенькой, как Кэти. И она видела, как он попытался подуть в рожок возницы почтовой кареты и рассмеялся, когда смог извлечь только печальный тихий писк.

Спустя полчаса у нее было уже достаточно воспоминаний, чтобы поддерживать ее длительное время. Она даже не пыталась лгать самой себе: она, без сомнения, была в него влюблена. Было бы странно, если бы это было не так. Одинокая вдова и привлекательный мужественный джентльмен с репутацией повесы. Конечно, она в него влюбилась.

Она задержала дыхание, когда он поднялся на ноги и повернулся к ней. Полчаса прошло. Ему было пора уходить. Лучше бы он вообще не приходил. Ей хотелось, чтобы он остался навсегда.

– Не могу не думать, – начал он, – что ваши дети заперты в четырех стенах, мэм, когда за окном лежат целые сугробы свежевыпавшего снега. А Гайд-парк всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Я планировала взять их на прогулку после обеда, милорд, – сказала она, вспыхнув. Он, что, думает, что она лишает своих детей всех удовольствий? И Гайд-парк был в целых десяти минутах ходьбы отсюда.

– Но бьюсь об заклад, что вы не поведете их кататься по заледеневшим дорожкам, не устроите с ними ожесточенную перестрелку снежками, не слепите с ними снеговика, такого высокого, что он сможет задеть головой небо. – Он посмотрел на Кэти, которая, как обычно, смотрела на его лицо. – И не научите их делать снежных ангелов.

– Да-а-а! – Мэттью начал подпрыгивать на одном месте. – Снежная перестрелка!

– А его голове не будет больно? – шепотом спросила Кэти.

– Мы сделаем ему шляпу, – ответил лорд Хит.

"Мы?"

– И мне кажется вполне вероятным, что снег к полудню может начать таять, – сказал он, выглядывая в окно.

Мы? Что он имел в виду под этим "мы"?

– Нам лучше пойти с утра, – сказал он, глядя прямо в глаза Фанни. – Вы так не думаете, мэм?

– Да. – Она не знала, почему они говорили шепотом. Она откашлялась. – Да, милорд, если вы можете уделить нам это время и это вас не затруднит. – Она поспешно продолжила, прежде чем успела себя отговорить от этого: – Возможно, вы захотите потом присоединиться к нам за рождественским обедом.

Он кивнул:

– Пожалуй, захочу. Так, кто хочет отправиться гулять по сугробам? В ближайшие десять минут?

Мэттью одобрительно закричал, а Кэти прошептала:

– Я хочу.

Поднимаясь вместе с Кэти наверх, чтобы переодеться, Фанни размышляла, что поступает очень глупо. Его мотив для проявления такого интереса к ее детям был кристально очевиден. Это был самый верный способ заслужить ее привязанность. Конечно, ему не было дела до ее любви. Но он явно не оставил надежду уложить ее в постель. Он полагал, что таким образом завоюет ее. И, вполне возможно, был прав. Она вовсе не была уверена в своих силах сопротивляться.

Было что-то невероятно привлекательное в мужчине, который был добр к чужим детям. Она никак не могла себе представить элегантного и безупречно одетого лорда Хита возящимся в снегу.

Кэти сделала миллион снежных ангелов. По крайней мере так сказал джентльмен. Сама она досчитала до одиннадцати, но она знала, что считает не очень хорошо. Мама сделала двух. После первого ангела она сказала, что снег, попавший ей за шиворот, ужасно противный и что больше она их делать не будет, но джентльмен назвал ее трусихой, и она сделала еще одного.

Они играли в снежки, пока Мэттью с хохотом не повалился на спину в снег, а она, Кэти, не начала хихикать так, что не могла больше кинуть ни одного снежка. Джентльмен назвал их всех трỳсами, и мама бросила снежок, попав ему прямо в лицо. А потом он бросил – и попал в лицо ей, а растаявший снег потек ей за воротник. Джентльмен сказал, что битва закончилась вничью, но поскольку они с Кэти бросили последний снежок, он объявляет маму и Мэттью побежденными. Поэтому мама бросила ему в плечо еще одним снежком, и на этом все закончилось.

Они построили высокого, худого снеговика. Он был таким высоким, что джентльмену пришлось поднять ее, чтобы она налепила снег ему на голову. Они принесли с собой с кухни угольки для глаз, носа и пуговиц и морковку для трубки.

Кэти не считала, снеговика достаточно высоким, чтобы он мог задеть головой небо, но, возможно, позже облака спустятся пониже.

– А где же его шляпа? – спросила она джентльмена, и тот снял свою и надел ее на голову снеговику под таким забавным углом, что Кэти снова начала хихикать. Однако она не позволила джентльмену оставить там шляпу, сказав, что у него может замерзнуть голова. Он поклонился ей и сказал, что она сама доброта.

Мама ни за что – это ее собственные слова, "ни за что" – не собиралась кататься по скользкой дорожке, которую сделали джентльмен и Мэттью. Кэти боялась попробовать. Она вцепилась в материнскую руку и наблюдала. Но потом джентльмен наклонился к ней и предложил взять ее на руки и кататься вместе с ней.

– Я не дам тебе упасть, малышка, – заверил он ее.

Кэти знала, что он не позволит ей упасть, хотя Мэттью уже несколько раз опростоволосился. Она подняла ручки. И, конечно, он не дал ей упасть. Кэти чувствовала себя в полной безопасности, пока они скользили быстрее ветра. Она просила повторить снова и снова, и, прокатившись несколько раз, он все-таки упал, но не уронил ее. Он просто крепче прижал ее к себе, и она приземлилась на неровную, но довольно безопасную широкую грудь джентльмена. Растянувшись на спине, он рассмеялся.

– На этот раз мои сапоги двигались быстрее нас, малышка, – пошутил он.

А потом мама начала кудахтать над ним, стряхивать снег, прилипший ко всей его спине и говорить, что он такой же глупый, как ребенок, и что, если они не поторопятся, их обед пропадет и она скажет повару, что во всем виноват он.

Так что они отправились обратно домой, а Кэти с некоторым нетерпением думала о теплых каминах в детской и гостиной. Она поглубже засунула руки в свою новую муфту.

Никто пока не сказал ей, что джентльмен был ее новым папой, и она не хотела спрашивать. Но он, конечно, должен был им быть. Он восхищался ими, играл с ними и дарил им подарки. Ему нравилась мама, а он нравился ей. Но никто пока ничего не говорил, и она не могла до конца избавиться от беспокойства. Возможно, они скажут ей – и Мэтту – за обедом. Или за чаем. Или перед сном.

Он был чудесным папой. Гораздо лучше дяди Джона, хотя она никогда не скажет этого кузенам. Она широко зевнула, а джентльмен наклонился, поднял ее на руки и нес до самого дома, хотя мама говорила ему, что она уже больше не маленькая.

Но ведь именно этим и занимались папы. Они относились к тебе, как к ребенку, если ты замерз, устал и хотел по-настоящему быть еще ребенком. Папы никогда не заставляли все время помнить, что ты уже большая девочка. Она снова зевнула.

Он поступил очень эгоистично и нечестно по отношению к ней. К вечеру стало абсолютно понятно, что у нее не было планов на Рождество. По крайней мере включавших какую-нибудь компанию или званый прием. Как и он, она, вероятно, хотела тихо отпраздновать Рождество дома – только она и дети. А он, чужой человек, нарушил ее планы своим вмешательством.