Вне закона

Муж ничего не сказал, но по его лицу она видела — доволен. Вид у него был усталый. Сеточка тонких морщинок вокруг глаз стала гуще, да и на висках седых волос прибавилось. Как он ни жаловался, как ни отрицал, а отдых ему нужен даже больше, чей ей. Нужны дни без служения партии, без решений; ночи, когда можно поспать, не опасаясь, что разбудит телефон; необходима возможность поговорить, не взвешивая каждое слово, чтобы не поняли превратно и не процитировали неточно. Она вновь ощутила легкий трепет удовольствия и улыбнулась мужу.

Тот не заметил. Ушел, закрыв за собой дверь.

Бриджит была потрясена, хотя и понимала, что это глупо. Слишком много приходится ему держать в голове, чтобы обращать внимание на сентиментальные пустяки. Он вправе ожидать, что жена воспримет подобные вещи как должное. За двадцать четыре года их брака он ее ни разу не подвел. Он никого никогда не подводил! Чего бы то ни стоило, всегда держал слово. И вся Северная Ирландия знала это — и католики, и протестанты. Обещанию Коннора О'Молли можно было верить, оно было крепким, как скала, непреложным, как слово Бога, и таким же жестким.

Бриджит ужаснулась. Да как она могла подумать о таком! Он ведет войну духа, в ней нет места полумерам и нельзя прельщаться на приманку компромисса. И он выбрал верные слова. Бриджит чувствовала, как ее одолевает искушение умерить недовольство и добиться хоть немного мира, поступиться истиной только для того, чтобы передохнуть от постоянной борьбы. От борьбы устали и душа, и сердце. Она изголодалась по смеху, дружбе, по обычным вещам повседневной жизни — без гнета внешней добродетельности и непреходящего внутреннего гнева.

Ему же это покажется слабостью, даже предательством. Праведное никогда не может пойти на компромисс с неправедным. Такова цена руководства другими — тут нет места снисходительности к себе. Сколько же раз он повторял это и действовал соответственно?

Бриджит бросила взгляд на брюки, выложенные из чемодана. Они удобные… и с ними можно носить легкие, на плоской подошве, туфли. Ведь считается, что они едут на отдых. И Бриджит опять сунула в чемодан две пары брюк — на самое дно. Все равно распаковывать вещи ей, муж не узнает.

Уложить вещи супруга труда не составляло: пижамы, нижнее белье, носки, побольше сорочек, чтобы он всегда ходил в свежей, свитера, повседневные брюки посветлее, туалетные принадлежности. Книги и бумаги он принесет сам — это область, которой, как считалось, она не должна касаться.

Три чемодана средних размеров и портфель Коннора легко уместятся в багажнике машины. Телохранители, Билли и Иэн, поедут отдельно, в машине следом, и они не ее забота. По правде говоря, она постарается представить, что их нет вовсе. Они необходимы, разумеется. Коннор находился под прицелом у ИРА, хотя, насколько ей было известно, республиканцы ни разу не угрожали ему физической расправой. Политически такой поступок был бы большой глупостью, став тем, что объединило бы все разновеликие протестантские группировки в едином мощном порыве возмущения.

А что касается словесных нападок, то Коннор платил своим хулителям той же монетой, а то и похлеще. Он обладал даром слова, знаниями, но главным была страсть, так что его проповеди и политические выступления (порой трудно было определить, где заканчивается одно и начинается другое) изрыгались как раскаленная лава, чтобы испепелить тех, кого не устраивало его представление о выживании и свободе протестантизма. Порой они с той же яростью обрушивались и на тех, кто позволял себе колебания или, с его точки зрения, был повинен в величайшем из грехов — отступничестве. Труса он презирал даже сильнее, чем ненавидел явного врага.

В дверь позвонили, и не успел еще никто подойти, как Бриджит услышала, что дверь открылась, а следом донесся голос Ройзин:

— Мама, здравствуй! Ты где?

— В спальне, — ответила Бриджит. — Заканчиваю укладываться. Чаю выпьешь?

— Я приготовлю, — отозвалась Ройзин, появляясь в дверях. Двадцати трех лет, стройная, с пушистыми каштановыми волосами, такими же, как у матери, только темнее, без высветленных до цвета меда прядей. Чуть больше года назад она вышла замуж и с тех пор будто светилась изумлением и счастьем.

— Вы все собрались?

В ее голосе Бриджит уловила легкое раздражение, натянутость, которую дочь старалась скрыть. «Силы небесные, — подумала она, — только бы не размолвка с Имонном!» У молодых хватало любви, чтобы одолеть любые противоречия, однако Бриджит не хотелось уезжать на неделю, оставляя Ройзин расстроенной. Дочь очень ранима, а Имонн походил на Коннора страстностью убеждений, приверженностью им и ожиданием такой же приверженности от тех, кого он любит. И он пребывал в полном неведении о том, как мало отдавал себя семье, так же забывал объяснить, словом или лаской, что, по его мнению, семье знать положено.

— Что с тобой? — спросила она вслух.

— Я должна поговорить с отцом, — ответила Ройзин. — Честно говоря, за тем и пришла.

У Бриджит от удивления широко раскрылись глаза.

Ройзин, судорожно вздохнув, извинилась:

— Мам, прости. Я и тебе пришла пожелать хорошенько отдохнуть. Небесам известно, как тебе нужен отдых. Но об этом я могла и по телефону сказать.

Бриджит внимательно посмотрела на дочь, заметила, как заалели у той щеки, как неловко прижаты руки к бокам.

— У тебя все нормально? — пробормотала она с тревогой. Едва не спросила — может, дочка беременна… что-то подталкивало ее к подобной мысли, однако сочла это нескромным. Если так, Ройзин сама признается, когда соберется с духом.

— Да, конечно же, нормально! — быстро воскликнула Ройзин. — Где отец?

— Разговор о политике? — Прозвучало это скорее выводом, нежели вопросом. Мать заметила, как глубже стали тени в глазах Ройзин, как сжалась у той правая рука в кулак. — Нельзя разве подождать до нашего возвращения? Я прошу!

Когда Ройзин заговорила, лицо ее сделалось неописуемо чужым, замкнутым.

— Имонн попросил меня прийти. Есть вещи, которые не могут ждать, мама. Я поставлю чайник. Он не в отъезде, а?

— Нет…

Не успела мать продолжить, как Ройзин резко развернулась и ушла. Бриджит еще раз осмотрелась. Она всегда забывала что-нибудь, но, как правило, пустяк, без которого можно обойтись. Да и не за границу же едут, в самом деле. Домик на берегу одинок — в этом вся прелесть, — но в паре миль есть деревня, а с автомобилем это расстояние не проблема. Хотя они и берут с собой необходимые продукты, все же довольно часто придется ездить в магазин.

Она пошла через кухню и увидела, что Ройзин готовит чай, а Коннор стоит у окна и не сводит глаз с цветника на заднем дворе. Бриджит предпочла бы избежать конфликта, однако понимала — вмешиваться бесполезно. Рано или поздно она все равно узнает, о чем шла речь. Если отец и дочь придут к согласию, появится повод отметить это, и она присоединится к ним. Если же нет, холод между ними расползется по всему дому — словно в кухне ледяной столб вырастет.

Ройзин обернулась, держа в руке чайник:

— Отец?

Тот даже не пошевелился, так и стоял, повернувшись спиной. Дочь разлила чай в три чашки.

— Отец, Имонн разговаривал с некоторыми из умеренных о новой инициативе в образовании… — Она осеклась, увидев, как напряглись у него плечи. — Выслушай их по крайней мере! — Голос звучал напряженно и настойчиво. — Не отказывайся, пока не выслушаешь их!

Коннор наконец резко обернулся. В скупом свете лицо его было жестким, почти серым.

— Я выслушал все, что мне требовалось, о католических школах и их методике, Рози. Разве не иезуиты говорили: «Дайте мне ребенка, которому нет еще семи, и я дам вам мужчину»? Папистский предрассудок, основанный на страхе. Его не выбить из сознания. Это яд на всю жизнь.

Ройзин глотнула, словно у нее пересохло в горле.

— То же самое они думают о нас! Ни за что не уступят в том, что касается обучения их детей так, как они хотят. Они просто не могут себе позволить такого, иначе им просто не сохранить свой народ!

— Я тоже уступать не собираюсь. — На лице Коннора не дрогнул ни один мускул. Зубы были стиснуты, а в голубых глазах стоял холод.

Бриджит до боли тянуло вмешаться, но она сочла за благо сдержать себя. Коннор считал, что в мыслях своих она склонна к мягкотелости и нереалистичности, а рецепты ее предписывают уклониться, шаг за шагом отступая, от открытой битвы. Он часто высказывался на этот счет. Свое мнение Бриджит никогда не отстаивала. Не могла отыскать слов или набраться смелости возразить, вступить в спор. Кто-то должен уступить, иначе не бывать миру в доме. Ее тяготила цена гнева: не только уничтожение жизней, несправедливость и тяжкие утраты, но еще и потеря здравомыслия, смеха и возможности созидать в надежде на что-то прочное и непреходящее без необходимости вершить суд и расправу.

Ройзин не уступала:

— Но, отец, если мы чуть-чуть уступим в том, что не имеет значения, то сможем увереннее настаивать на том, что имеет. И по крайней мере мы положили бы начало! Мы выглядели бы людьми здравыми, может, привлекли бы кого-то из нейтральных партий.

— К чему?

— К тому, чтобы они стали на нашу сторону, разумеется!

— И надолго? — В голосе отца слышался вызов и что-то очень близкое к гневу.

Дочь недоуменно воззрилась на него.

— Рози, — утомленно выговорил отец, — мы потому разные партии, что у нас принципы разные. Хотят встать на нашу сторону, пожалуйста: дверь для них всегда открыта. Я не изменяю своим убеждениям ради того, чтобы ублажить толпу или добиться чьей-то благосклонности. И не только потому, что это неправильно, но еще и оттого, что это глупо. Стоит им добиться уступки в одном, как они постараются получить еще одну и еще… Пока не останется ничего, за что мы сражались, гибли все эти годы. Всякий раз, когда мы уступаем, становится труднее держаться стойко в дальнейшем, пока не утратим к себе доверие. Ты либо с нами, либо с ними. Середины быть не может. Если Имонн пока этого не осознает, то еще узнает!

Ройзин не отступала. Логика ее была сокрушена, воля — нет.

— Но, отец, если никто и ни в чем не сдвинется с места, мы так и будем вечно сражаться друг с другом. Мои дети будут жить и умирать за то же, что и их родители, как мы это делаем сейчас! Когда-нибудь наступит день, и нам придется жить вместе. Так почему не теперь?

Коннор будто смягчился. К дочери он относился терпимее, чем к Бриджит. Он взял чашку обеими руками, будто замерз и хотел согреться.

— Рози, я не могу себе это позволить, — проговорил он тихо. — Я дал обещания, которым должен следовать. Если перестану, то потеряю право просить о доверии. Моя работа состоит в том, чтобы объединить людей, наделить их мужеством и надеждой. Но я могу вести их за собой только туда, куда они с охотой за мной последуют. Вырвусь слишком вперед — потеряю их. И тогда ничего не добьюсь. Люди почувствуют, что их предали, и выберут себе нового вождя, более склонного к крайностям, который вряд ли, как и я, уступит хоть в чем-то.

— Но, отец, ведь нам в чем-то да придется уступить! — упорствовала Ройзин. — Если не хочешь в образовании, тогда, может быть, в промышленности, или в налогах, или в цензуре? Должно же быть что-то, где мы сойдемся! Или все это бессмысленно и всем нам суждено всю жизнь — всю нашу жизнь! — разыгрывать одни и те же шарады, каким конца не будет? Мы делаем вид, будто хотим мира, а мы его не хотим! Мы желаем только, чтобы все было по-нашему!

Бриджит уловила нотки истерии в голосе дочери и в тот же миг поняла — Ройзин беременна. Слишком уж отчаянно оберегает она будущее, которое важнее, выше и глубже обычного разумения. Наверное, то была единственная настоящая надежда.

— Они всего лишь люди с иной верой и иными политическими целями, — воскликнула Ройзин. — Должна быть точка, где мы можем сойтись. За последние двадцать лет они во многом смягчились. Больше не настаивают на папской цензуре книг…

Коннор изумленно глянул на нее, резко вскинув брови.

— О! И ты называешь это умеренностью? Может, надо признательность выразить за позволение выбирать, что нам читать, какие философские и литературные произведения покупать и какие нет, а не следовать в этом указке папы римского?

— Ах, перестань, отец! — Ройзин резко взмахнула рукой. — Все не так, как было когда-то…

— Мы не живем по законам римско-католической церкви, Ройзин, ни в вопросах брака и развода, ни в вопросах контроля за рождаемостью или абортов, ни в том, о чем нам можно и о чем нельзя думать! — Отец, словно под действием невидимой силы, подался вперед. — Мы часть Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии, и это гарантия нашей свободы — иметь законы, которые являются волеизъявлением народа, а не римско-католической церкви. Я скорее умру, нежели поступлюсь этим единственным правом. — Коннор уперся кулаками в столешницу.

Ройзин побледнела. Вид у нее был усталый, взгляд такой, словно поражение ошеломило ее. Когда она заговорила, ее было едва слышно:

— Отец, ты знаешь, не все в партии идут за тобой. Много тех, кто хочет хотя бы выслушать другую сторону, показать себя разумными, даже если в результате ничего существенно не удастся изменить. — Она потянулась к отцу, но замерла на полпути. — Опасно представлять дело так, будто мы ни за что с места не сдвинемся. — Дочь отводила взгляд, словно боялась, что ее остановят, прежде чем она выскажет то, что хотела. — Люди теряют терпение. Мы устали от убийств и смертей, от того, что видим, как это продолжается и продолжается, а жизнь не становится лучше. Если мы вообще намерены избавиться от этого, то надо с чего-то начать.

Печаль покрыла лицо Коннора, и у Бриджит, хорошо видевшей это, душу защемило от жалости. Она знала, что муж собирается сказать. Может, и был когда-то выбор, но те времена миновали давным-давно.

— Мы не начинаем с отказа от суверенитета, Ройзин, — вздохнул он. — Всю свою жизнь я старался найти с ними общий язык. Стоит нам на дюйм уступить, как они прихватят следующий, потом следующий — пока у нас не останется ничего. Им не примирение нужно, им нужна победа. Порой я даже не уверен, что они хотят мира. Кого они ненавидят, если не нас? И кого им винить всякий раз, когда что-то происходит не так? Нет. — Он покачал головой. — Мы стоим твердо. И не пытайся сбить меня с толку. Имонну скажи, пусть свои поручения сам исполняет, а не посылает жену. — Отец поднял руку, словно хотел дотронуться до волос дочери, но та отпрянула, и Бриджит увидела слезы в ее глазах.

— Я боюсь за тебя, — тихо выговорила Ройзин.

Коннор резко выпрямился. Движение дочери отозвалось душевной болью, и это удивило его.

— Когда стоишь за свои убеждения, всегда отыщутся люди, которые вступят с тобой в борьбу, — ответил он, плотно сжимая губы и не скрывая горечи во взгляде. — Некоторые из них — насилием.

Бриджит знала, что на уме у мужа тот, десятилетней давности, взрыв, из-за которого его наставник потерял обе ноги, а четверо бывших с ним внуков погибли. Тогда что-то разладилось в душе у Коннора, и боль от этого иссушила в нем чувство сострадания.

— Ты бы предпочла видеть меня трусом? — воскликнул он, глядя на Ройзин. — Смерть бывает разная. Свою я встречу лицом к лицу, веруя в Бога и в то, что он защитит меня, пока я служу ему. — Эмоции исказили лицо Коннора, на миг ставшее вдруг удивительно беззащитным. — Рози, неужели ты восторгалась бы человеком, который склоняется под ветром только потому, что стоять прямо ему может дорого обойтись? Разве этому я тебя учил?

Дочь покачала головой, глотая льющиеся из глаз слезы. Она подалась к нему, ткнулась губами в отцовскую щеку, но проскочила мимо раньше, чем он успел протянуть руку, чтобы удержать ее и ответить на поцелуй. Ройзин мельком взглянула на мать, стараясь улыбнуться. Голос ее слишком дрожал, чтобы она смогла выговорить что-нибудь, кроме слов прощания. Она поспешно ушла. Родители слышали, как простучали ее каблуки по коридору, как хлопнула входная дверь.

— Это все Имонн, — сурово произнес Коннор, избегая встречаться взглядом с женой.

— Я знаю, — кивнула та.

Ей хотелось оправдать Ройзин, дать мужу понять, какой страх владеет дочерью, страстно желающей оградить от бед ребенка, которого, Бриджит уже не сомневалась, она вынашивает. И ей хотелось смягчить обиду Коннора, в ком усомнилась и кому не поверила дочь, которую он любил, даже если она и представления не имела об этом, а он не знал, как ей сказать.

— Ему хочется произвести на нее впечатление, — попыталась объяснить Бриджит. — Ты вождь протестантизма в Ирландии, а он любит твою дочь. Ему нужно, чтобы она видела в нем еще одного сильного человека, вождя, а не последователя. Он искренне восторгается тобой, однако не в силах оставаться в твоей тени — особенно с Ройзин.

Коннор сощурился, устало провел ладонью по лицу, но все же наконец посмотрел на жену. Во взгляде его сквозило удивление и угадывалась признательность.

Бриджит улыбнулась:

— Такое случалось, когда юноши ухаживали за дочерьми великих людей, и, полагаю, так будет всегда. Трудно влюбиться в человека, который по характеру очень похож на твоего отца, только моложе и слабее. Он сам в чем-то должен преуспеть. Неужели ты не понимаешь? — Она сама испытывала такое чувство к Коннору двадцать пять лет назад. Видела таящуюся в нем силу, пламенную страсть к успеху. Самое большое впечатление производила его несокрушимая воля. Тогда она мечтала работать рядом с ним, делить горечь поражений и радость побед. Она так хорошо понимала Ройзин, словно все повторялось с ней самой.

Тогда Бриджит была такой же хорошенькой, как Ройзин сейчас. И в ней была страсть, изящество, вот разве что веселья чуть побольше… Однако дело становилось все суровее и беспощаднее. Много жестокости пережито с тех пор. Сердце сжималось от великого горя всякий раз, когда приходилось бывать на похоронах и молчаливо сидеть со вдовами.

К Коннору вернулась чопорность. Краткий миг пролетел. Муж взглянул на часы:

— Почти пора ехать. Через двадцать минут будьте готовы. А где Лайам? — Спросил, будто и не сомневался, что жена знает, хотя она все время находилась на кухне вместе с ним.

— Пошел к Майклу. Лайам знает, когда должен вернуться, — ответила Бриджит.

Ей не хотелось спорить сейчас, а потом до самого побережья ощущать напряженность. Лайам, конечно, сядет рядом с отцом и будет жадно ловить его одобрение. Бриджит видела, как сын неосознанно подражает Коннору, а потом вдруг, поймав себя на этом, нарочно делает по-другому. Мальчик все время следит, прикидывает, тесно зажатый между обожанием и порицанием. Ему хочется быть несравненным и независимым, и необходимо, чтобы с ним считались.

Коннор пошел мимо нее к двери, предупредив:

— Пусть только попробует не явиться домой через десять минут.

Поездка до побережья получилась лучше, чем она ожидала. Телохранители ехали сзади так незаметно, что большую часть времени Бриджит и не подозревала, что они рядом. Обычно она даже не знала, как их зовут, и, лишь внимательно разглядывая, замечала, как они напряжены, какой у них цепкий взгляд да и, пожалуй, как слегка топорщит их одежду оружие, когда они резко повернутся или когда порыв ветра сильно прижмет пиджак к телу. Порой раздумывала, что они за люди такие — идеалисты или наемники? Ждут ли их дома жены с детьми, платят ли они по закладным, есть ли у них собака? Или эти парни все время такие, какими она их видит?

Бриджит все еще сожалела, что они не поехали на Атлантическое побережье с его темными холмами, пурпурными зарослями вереска, обширными болотами и пронизывающими ветрами. Там такой простор, такая девственная земля — всегда повелительница человека, а не его прислужница. Хотя и этот, более смирный, берег вполне хорош. У них появится время побыть вместе и в покое, поговорить о важном, вновь обрести немного здравомыслия обыденной жизни. Возможно, даже удастся вернуть себе хоть немного былых веселья и нежности. Ну не могли же ни он, ни она измениться настолько, чтобы такого не случилось?

Мать говорила мало, довольствуясь тем, что слушала, как толкуют сын с мужем о футболе, как делятся своими соображениями о будущем сезоне или как обсуждают, будет ли по-настоящему хорошей рыбалка в эту неделю, в каких речушках и ручейках ловить лучше всего, где самые хорошие тропы, а где виды, на какие непременно стоит взглянуть с высоты, а также как они соревнуются в рассказах о потаенных местечках, найти которые под силу лишь людям смекалистым и сведущим.

Бриджит улыбалась при мысли о том, как эти двое займутся делами, в которых окажутся умелыми на равных — никакого предводителя, никакого послушника, — и была готова не напоминать о себе. Лишь бы эти двое нашли общий язык. Ее радовало, что у Коннора появилась возможность несколько дней не говорить ни с кем из партии, а главное — не выслушивать их ссоры и свары. Она и одна с удовольствием прогуляется по пляжу, прислушиваясь к шуму и плеску воды, кутаясь в его извечность и заживляя мелкие царапины непонимания, которые кровоточили и саднили дома.

Было чуть больше пяти вечера, когда они доехали до деревни. Солнце все еще нависало над холмами и только-только начинало смягчать воздух нежной предзакатной позолотой. Сделали остановку, чтобы купить свежего молока, яиц, яблочный пирог и обжаренных цыплят — вдобавок к привезенному с собой, а потом поехали дальше по дуге залива к дальнему мысу. Похоже, даже Коннора восхитил вид коттеджа, стоящего в защищенной от ветра излучине. Он озирался, разглядывая холмы, деревенские дома, в окнах которых зажегся свет, темную линию мола, разрезавшую золотистую воду, и неяркую арку угасающего неба над головой. Он ничего не говорил, но Бриджит видела, как исчезает напряжение в его лице, и вдруг поняла, что улыбается.

С помощью охранников, Билли и Иэна, они разгрузили машину. Билли был сухощав и подвижен, темные волосы вихром свисали у него надо лбом, а Иэн — светловолосый, с веснушками и сильными, умелыми руками. Это он наладил и пустил газовый водонагреватель, освободил наглухо заделанное окно во второй спальне.

Когда все было перенесено в дом, охранники откланялись.

— Мы немного повыше поднимемся, — сказал Билли, махнув рукой. — Палатку себе поставим. Она прилично замаскирована и там, среди вереска, считайте, что невидимой будет.

— Только не волнуйтесь, сэр, — тут же добавил Иэн. — Один из нас будет бодрствовать, и мы все время с вас глаз сводить не будем. — Он издал легкий смешок. — Хотя и не сказать, чтобы я себя жуликом не чувствовал, получая деньги за то, чтобы неделю загорать на солнышке. Хорошего вам отдыха, мистер О'Молли. Если кто его и заслужил, так это вы. — Он бросил взгляд на Бриджит, улыбаясь чуть застенчиво. — И вам того же, мэм.

Бриджит поблагодарила, парни уселись в машину и поехали вверх по склону холма. Она повернулась и пошла в дом. Воздух делался все прохладнее, и Бриджит ощутила, как же ей хорошо!

На ужин закусили холодными цыплятами с салатом и яблочным пирогом. Лайам отправился с книжкой к себе в комнату.

Бриджит посмотрела на Коннора. Было сумеречно, и в свете лампы лицо его словно бороздили тени, подчеркивая худобу щек и резко обозначая складки в уголках губ.

— Не хочешь по пляжу прогуляться? — предложила она. — Ну пожалуйста…

— Бриджит, я устал, — уныло протянул он. — Мне не до разговоров, особенно если ты собираешься разъяснить, что с Ройзин. Тебе незачем стараться. Я отлично понимаю, что она молода, думает о будущих своих детях, а потому хочет мира. Оставь это в покое.

— Я и не собиралась разговаривать! — вспыхнула Бриджит. — Ни о Ройзин, ни о чем другом. Просто хотела прогуляться.

Про себя же добавила, что было ведь время, когда они могли говорить о чем угодно — просто от удовольствия делиться мыслями, чувствами… но это звучало как-то сентиментально и слишком явно обнажало ее обиду. Совместная прогулка или беседа теряют ценность, когда их приходится выпрашивать.

Бриджит вышла за дверь. Миновала линию прилива с подсохшими водорослями и пошла по песку, ставшему мягче, прохладнее и нежно проседающему под ногами. Вечер был тих, волны, белесые от света звезд, едва-едва плескались у берега. Она шла, ни о чем не думая, и пыталась при этом даже не предаваться мечтам. Когда вернулась, лицо и руки у нее были холодными, но на душе разливалось тепло.

Утром Коннор, похоже, расслабился и даже загорелся отправиться с Лайамом на рыбалку — довольный, гудел что-то себе под нос, выбирая снасти и указывая сыну, что следует взять с собой. Лайам глянул через плечо на Бриджит и скривился, однако советы отца воспринял добродушно, втайне очень польщенный. Рыбаки взяли с собой бутерброды, холодный пирог и воду, и мать долго, пока не скрылись за гребнем холма, смотрела, как отец с сыном взбираются по склону, оживленно переговариваясь.

Без них день тянулся долго, но это не мешало Бриджит радоваться. Она знала, как будет доволен Лайам. Коннор многим пожертвовал ради дела, и самой большой потерей было время, которое он не уделил сыну. Сам он никогда об этом не говорил, но Бриджит видела сожаление на лице мужа, видела, как он напрягался, когда приходилось объяснять, почему не сможет присутствовать на школьном торжестве, пойти на футбольный матч или просто поговорить с сыном. Временами казалось, что для Коннора любой человек значит больше, чем собственная семья, хотя Бриджит и понимала, что это неправда.