Фантастика-1972

Воцарилась тишина.

– Ага! Вот у этого есть, - пробормотал судпсихиатр. - И у этого, хотя не столь ярко выражена…

– Что - есть? - Мельник нетерпеливо подался к нему.

– Складки Верагута. На обоих, между прочим, глазах.

– Где, где? - оживились сотрудники, сгрудились, рассматривая фотографии.

Действительно, верхние веки и у Тураева, и у Загурского имели характерные для людей с эмоциональной, психически восприимчивой, ранимой натурой скос вниз и к вискам.

– Да, верно. Смотри-ка, а мыто и не заметили, - сказал Шандыба.

– А вот у Хвоща нет, - сказал Стась.

– Так ведь Хвощ умер от инсульта, а они - нет, - сказал Бакань.

– А на паспортной вроде и у Хвоща есть, - сказал Канцеляров. - Или это ячмень, а, Кирилл Романович? Я не разберу.

– Постойте, постойте, - сказал Мельник. - Ну складки Верагута, и что?

– Штрих, - сказал Никонов. - Натуры.

– Так! - Мельник яростно хлопнул ладонью по столу, и все замолкли. - Ни черта вы все не можете придумать, потому что это не магазинные хищения, не насилия и не прочая уголовщина!… Не доросли вы, граждане, до интеллектуальной криминалистики. Впрочем, не стану скрывать, и я тоже… - Матвей Аполлонович помолчал, вздохнул, повернулся к Коломийцу. - Что ж, пан Стась, сочувствую, сожалею, переживаю… так, значит! - но помочь не в силах. Дело остается на тебе. Хоть сам изучи все теории о пространстве-времени, но выясни, в чем убийственная сила этих бумаг. И покойников, как ты сам понимаешь, больше быть не должно. Все!

После перерыва Коломиец ушел из отдела в Парк имени Тактакишвили, ушел от, сочувственных взглядов одних сотрудников и иронических - других, бежал от тягостного сознания своей беспомощности. Слева от его скамьи был пейзаж с киоском и двумя отцветающими акациями, справа - пейзаж с “чертовым колесом” и ракетной каруселью, позади несла воды, катера, окурки, пятна нефти река Катагань.

“Уволюсь, брошу все, не по мне это занятие! Первое серьезное дело - и уже два покойника на мне. На мне, на мне, потому что не сообразил, не раскрыл… То ли ума недостает, то ли характера?… И того и другого скорее всего. Ну вот что теперь делать? Все верно: иные варианты, кроме как с психическим ядом, отпадают. Но в чем он, этот яд?” Стась раскрыл портфель, достал листки с записями Тураева - четыре четвертушки с красным обрезом, исписанные нервным, бегущим почерком. Теперь на него от них пахнуло могильным холодом.

“Ну попробуем еще”.

…Искушенный читатель мог заметить, что автор упустил уже по меньшей мере три удобных места в своем повествовании, где можно было изложить содержание тураевских бумаг. По правде сказать, он охотно упустил бы и все остальные - но нельзя, не получается. Тем не менее, поскольку автор ничуть не заинтересован в уменьшении читательского поголовья, он от души рекомендует читать приводимые ниже записи - во всяком случае, по первому разу - бегло, не углубляясь в их суть. (“Читай ты эти клятые бумаги, только не вникай!” - как советовал своему приятелю один чеховский герой.) А то, не ровен час, и в самом деле не удастся иному читателю благополучно дойти до конца этой увлекательной истории. А уж коль скоро удастся, то можно будет и перечесть - с чувством, с толком, проникая в самые глубины мысли и духа покойного академика.

“Постигнуть можно мир, постигнуть можно жизнь… Но как постигнуть то, чем постигаешь?” - записал Тураев вверху первого листа.

И Коломиец представил, как он ходил по своему кабинету в дачном мезонине - от дивана к фикусу мимо стола и книжных стеллажей, потом обратно от фикуса к дивану, курил, морщил от дыма и размышлений свое тонкое, бледное лицо; потом останавливался у стола, записывал одну-две фразы, снова ходил, останавливался у окна, смотрел на темный лес над белесо-туманными прудами - и думал, думал, думал…

“Попробуем с самого начала: мир существует в пространстве (это три измерения) и во времени (еще одно). Всего четыре измерения, что бы под ними ни понимать. Начало координат в пространстве - это “я”, начало координат во времени - настоящее, следовательно, отсчет и ориентация в четырехмерном материальном пространстве - это “я - сейчас”, “мое” состояние в настоящее время… Утрамбовано. Мы часто пишем и говорим: представим себе то-то… Это не значит, что мы всегда можем все представить; это значит лишь, что мы можем произнести такие слова. Например: “Представим себе четырехмерное пространство…” - и не выйдет. Двухмерное, поверхность - пожалуйста; трехмерное - тоже. И все. А надо бы… Можно так: отбросить одно из трех пространственных измерений и представлять себе “трехмерное пространство-время”. В принципе это ничего не меняет: все тот же океан материи, часть коего - “мы”. Я.

Пусть я ввинчиваюсь по надлежащей траектории в материальную пустоту, пусть меня несет материальный поток времени - не в этом дело. А вот в чем: объемное пространство “я” обозреваю во все стороны от себя - вверхувнизу, позади-впереди, слева-справа. Четвертое же измерение - время - реально зарегистрировано “мною” (да и всеми нами) только в одну сторону от “я - сейчас”, в прошлое. Будущее нам неизвестно. Его как бы нет.

Это с точки зрения “я - сейчас”. А с точки зрения “я - год назад” - это ведь тоже было в свое время “сейчас”? С этой точки будущее - во всяком случае, за истекший год - определенно существует. Оно вполне однозначно и известно.

То есть весь опыт прошлого - того самого “прошлого”, которое раньше было “настоящим”, а еще ранее - туманным, неопределенным “будущим”, - убеждает нас, что и по 4-му измерению мир наш продолжается в обе стороны от “я - сейчас”. И, видимо, так же далеко в будущее, как и в прошлое, как и по пространственным направлениям. Может быть, даже бесконечно далеко…

Словом, мир существует во времени так же, как существует и в пространстве. Именно эта равноправность 4-го измерения и приводит к геометрическому 4-мерному океану материи, в коем потоки “времени” могут течь куда угодно…

“Мир существует в пространстве и времени” - какой зловещий смысл приобретает теперь эта фраза! Неужели нет выхода?

Прошлое однозначно. Весь опыт прошлого, который может быть подтвержден киносъемками, магнитными записями и т. п., неопровержимо свидетельствует, что во все прошлые моменты каждое тело (в том числе и “я”, и каждая часть моего “я”, и каждая часть этой части, вплоть до клетки) занимало вполне определенные места в пространстве. Что это значит? Если прикрепить к такому телу фонарик, то в черной пустоте 4-мерного пространства оно образует светящуюся линию - траекторию; у одних тел - плавную, у других извилистую, но у всех - единственную, без разветвлений.

А теперь продолжим эту светящуюся линию вперед от “я - сейчас”: там она тоже однозначна, без развилок - ведь когда это будущее станет прошлым, она будет только такой!

Но ведь “будет” объективно означает “есть”-. Мир существует в пространстве и времени. Существует целиком - холодный застывший мир материя, в коем все уже есть.

“Движенья нет”, - сказал мудрец упрямо.

Другой смолчал - и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не смог он возразить…” Первый мудрец - это Зенон, который в развитие идей своего учителя Парменида очень ловко доказывал, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит черепаху.

Нет, что вы, конечно же, догонит и перегонит, мы же это видим!…

Ах, милое относительное движение, которое мы видим! Мы, например, видим, мчась в поезде, как пейзажи по обе стороны колеи как бы поворачиваются, далекие предметы “обгоняют” близкие к нам. Но ведь ничего там не поворачивается н не обгоняет - земная поверхность все-таки цельная и твердая… А летящий в небе самолет может из поезда казаться неподвижным. Вот тебе и “смолчал и стал пред ним ходить”!

Два с половиной тысячелетия наука обходит стороной эти неопровергнутые Зеноновы парадоксы, делает вид, что их нет. Создает механику, паровые, электрические, ракетные двигатели… хотя сам факт движения принципиально сомнителен.

Теоретическая слабина рано или поздно обнаружится. Вот и выходит, что если иметь в виду цельное 4-мерное пространство, обозримое не только глазами, но и мыслью, то движенья в нем нет.

Что же есть? Иллюзия материальной суеты?…

Но… стоп, стоп! Ведь это явно противоречит сознаваемым мною (как и каждым) возможностям выбора в каждое “сейчас”: я могу нарисовать загогулину под этой записью (ниже действительно было намалевано шариковой авторучкой нечто вроде скрипичного ключа), могу лечь на диван, могу выпрыгнуть из окна, наконец… да о чем говорить! - от каждой точки моего существования идет множество возможных путей, выбирай любой. И если “я - сейчас” выбрал такой, а не иной путь, то ведь далее моя траектория будет такой, а не иной!

Но она все равно будет однозначной…

Да полно, выбираю ли я чтолибо на самом деле, если все уже выбрано стихиями, природой, все уже записано в 4-мерном пространстве, где нет ни “прошлого”, ни “будущего”, ни болезни, ни воздыхания, а просто все уже есть.

Мир существует в пространстве и времени… Выбираю - или мне это кажется? Это надо знать достоверно: ведь в таких выборах, волнениях, колебаниях, прикидках, размышлениях, мечтах… во всем, что связано с ними, - вся жизнь наша!

Переход тел от одного состояния к другому в пространстве и времени определяет принцип наименьшего действия. Образом его может быть текущая по естественной неровной поверхности вода: от каждого данного места найдется небольшой уклон по какому-то направлению - пусть малый, но наибольший среди всех здесь возможных, - по нему-то и направится поток. Воде тоже может казаться, что она выбирает, куда ей течь.

А все задано самой местностью.

Местностью, которая существу е т…

Так и у нас. В сущности, все наши “колебания-выборы” последовательны во времени. С н а ч а - лая намереваюсь поступить так, гготом иначе, затем склоняюсь к третьему варианту… Это значит, что пространственно-временная траектория того, что мы называем “колебаниями”, “выборами”, “самостоятельными решениями”, однозначна. Выбора нет… Значит, напрасно я намеревался пойти не в МГУ, а в летную школу, напрасно сердился на отца, когда он воспрепятствовал. Все было решено, ибо выбора нет.

Просто в последовательность наиболее близких по пространствувремени состояний “меня” включены и все те, в которых я “колеблюсь”, ощущаю ответственность, “решаю”… А на самом деле мы ощущаем свои - да и не свои, если уж совсем прямо-то, а просто этого участка материн - изменения в сравнении с соседним по времени состоянием.

И приписываем ему всякие смыслы.

Так выходит.

Боже мой! И все, что было со мной, что есть и что будет: хорошее и плохое, слава, которую искал, и неприятности, которых избегал, путешествия и болезни, знания и мысли, радующие своей новизной, награды и потери… всевсе, даже смерть - все это не “было” и не “будет”, а просто есть. И я здесь ни при чем, все уже случилось.

Приговор вынесен - я только не знаю его……и то, что я сейчас лягу на диван с сигаретой в руке, и каждая струйка дыма от нее, каждый синий завиток - все это уже записано в мире мертвой материи?

А если не закурю и не лягу?

Да все равно - значит, записано, что, придя к этой мысли, я буду сопротивляться ей.

…выходит, записано, что “я” - клочок живой материи под какимто названием - в таком-то месте, в такое-то время приду к этой мысли?

И пришел. Что дальше? Все?

Какая злая шутка!…»

Стасик со вздохом сложил листки, спрятал их в портфель. Ну ладно - драматический поиск истины (“Это драма, драма идей” - как же, слышали и мы это высказывание Эйнштейна; и про Зенона проходили…) - так что? Ну, похоже, что идея о геометрическом 4-мерном пространстве загнала почтенного академика в угол… Ну даже допустим, что он от огорчения и сомнений наложил на себя руки. Так нет ведь, не наложил: не застрелился, не удавился, не выкинулся даже из окна, а умер просто так. И те двое - Загурский и Хвощ - тоже. Почему?…

Мимо по аллее воспитательница вела стайку дошколят, остановила их у акации: - Дети, какой лист у акации: простой или сложный?

– Сло-о-ожный, - пропели малявки старательным хором.

“Смотри, чему теперь учат в детсадике! - поразился Стась. - Так бы умер и не знал…” Он проводил детишек завистливым взглядом: следователю Коломийцу вдруг захотелось стать маленьким и отвечать на простые вопросы… “Дать листки на заключение еще одному ученому?” Страшная картина представилась воображению Стася: он пересылает бумаги Тураева одному видному специалисту в области пространства-времени, другому, третьему, четвертому… И всюду результатом оказывается смерть эксперта. Не инсульт, так инфаркт, не инфаркт, так просто остановка сердца. Горы трупов, газеты пестрят некрологами, интеллектуальный мор среди научной элиты, паника и всеобщие стенания!… А кто-нибудь еще узнает (ведь узнают же!) об убийственной силе этих записей, снимет тайком копию и станет с преступными целями подсовывать своим ученым недругам. “Действительно, влез в халепу”, - Стась вытер вспотевший лоб.

Он поднялся, медленно зашагал вдоль набережной в глубь парка.

Самое обидное было то, что в записях все излагалось вроде бы простыми словами, без высокоученых выкрутасов; Стасю казалось, что он понимает и чувства Тураева, - а не понимал! “Черт бы взял эту цивилизацию, цивилизацию-специализацию, где каждый знает что-то свое - и никто толком не поймет другого!” Содержимое портфеля омрачало рассудок, сам портфель отягощал руку - Коломиец еле сдерживал великолепный порыв души: зашвырнуть его пода.ише в реку..”И делу конец, и покойников больше не будет… А иначе - что я могу? Ну могу поступить на вечерний физфак университета. Изучу все теории о пространстве-времени, проникнусь их духом - и лет через шесть доследую это дело… Или, постигнув суть, сам отдам концы?…”

ГЛАВА ВТОРАЯ

Иного ученого смело уподоблю чугунному заду: сел на науку - и ни обойти, ни объехать.

К. Прутков-инженер, мысль № 10

– Нет, все-таки чувствуется в твоей походке неверие! - произнес позади сочный, хорошо поставленный голос, и ранее, чем Стась обернулся, ему уже стало приятно: Борька Чекан!

Борька Чекан, земляк, приятель и сосед по парте в 5-й таращанской школе с 7-го и по 10-й класс… После окончания школы их пути разошлись: Чекан поступил в Московский физикотехнический, Коломиец провалился на вступительных экзаменах на юрфак ХГУ, оттрубил три года в армии, потом все-таки поступил и окончил. Они не переписывались, потеряли друг друга из виду, пока судьба и комиссии по распределению не свели их снова в этом городе. И здесь они не искали встреч, предоставляя это случаю, который вот и свел их в парке, - но от мысли, что Борька ходит по этим тротуарам, Стасю всегда становилось как-то уютней. Удивительная это штука - школьная дружба!

Сейчас аспирант последнего года обучения Б. Чекан, склонив к правому плечу кудлатую голову и морща в улыбке выразительное и с правильными чертами, но, к сожалению, густо-веснушчатое лицо, рассматривал младшего следователя горпрокуратуры С. Коломийца, который, в свою очередь, умильно щурил глаза, разглядывал его.

– Что, хреновая у нас с тобой жизнь? - сказал Чекан.

– А… как ты догадался? - сказал Коломиец.

– О себе я и так здаю, на тебе это написано крупными буквами. Самое время раздавить бутылочку сухого, а?

– Пошли, - сказал Стась.

Несколько минут спустя они уже сидели в летнем павильоне ресторана “Волна” и, закусывая, выясняли, кто кого из земляков и одноклассников видел да что о них слышно. Борис вспомнил, что прошлым летом он отдыхал в родимом Таращанске и убедился, что все их знакомые девочки уже не девочки, а дамы и мамы и полнеют, что к лучшему изменилась только Люська Носатик - да и то благодаря пластической операции. Эта тема скоро исчерпалась; и они, выпив по второй, принялись изливать друг другу души. Изливал, собственно, Борис.

– Понимаешь, заели богопоклонники! Ну какие, какие!… Те, что истово верят в физического бога, установившего законы природы. Нет, конечно, официально они не богопоклонники, не мистики - материалисты и вполне на платформе. Недаром же в первой главе учебников и монографий ведутся пышные речи об объективной материальности мира, о первичности материи, вторичности сознания… и прочая, и прочая. Как говорил Полесов из “Двенадцати стульев”, глядя в глаза Остапу Бендеру: “Всегда!” И поскольку присяга произнесена и принята, считают, что не так важно, что делается в остальных главах монографий, - а там-то самая суть!… Ты человек отдаленный, тебе физика кажется отлично слаженной строгой наукой, а вблизи, куда ни копни, мистика. Вот тебе простой пример: в ускорителях разгоняют частицы, соударяют их о мишень или друг о друга, получают новые частицы. Всякие: мезоны, антипротоны, альфа-лямбда-сигма-гипероны… И тем не менее в результате этой бурной, дорогостоящей деятельности количество элементарных частиц в нашем мире не увеличилось ни на одну, да-да! Распадаются, аннигилируют. А почему бы, казалось? Ведь природа решительно не против, что растет число людей, хотя, между нами говоря, человека сделать куда проще, чем антипротон или даже мю-мезон… Выходит, количество частиц во вселенной задано с точностью до одной? Мистика! И что ответствует на это наука? А вот что, - Борька откинулся на стуле, прикрыл глаза, продекламировал: - “После рассмотрения этих вещей мне кажется вероятным, что Бог вначале сформировал Материю в виде цельных, массивных, твердых, непроницаемых, - артикуляцией Чекан отмечал априорные, с большой буквы, понятия, - с такими Свойствами и Пропорциями в отношении к Пространству, которые более всего подходили бы к той Цели, для которой Он создал Их… Нет обыденных Сил, способных разрушить то, что сам Бог создал при Первом Творении… Из факта существования Мира следует поэтому, что изменения материальных вещей могут быть приписаны единственно Расщеплению и установлению новых Связей и Движений этих Вечных Частиц”. Уф! Ты думаешь, это Библия? Нет, дорогой, - это “Оптика” Исаака Ньютона, она и дает единственное - до сих пор! - объяснение казуса.

– Ну силен!… - сказал Стась.

– Кто - Ньютон?

– Нет, Борь, в данном случае ты. Наизусть шпаришь.

– Ну, дорогой, ты ведь тоже назубок знаешь уголовный кодекс или там процессуальный. А у нас это тот же кодекс, тот же талмуд… Ты не поверишь, но чем дальше я вникаю в свою родимую науку, тем более она кажется мне похожей… ну, на Пантеон физических верований, что ли, на полное собрание религий. Неспроста ведь слово “теория” у древних греков означало не только исследование, но и мистическое видение. Вот смотри: механика - это вроде христианства с богом Ньютоном во главе и с его первым пророком, заместителем по большим скоростям Эйнштейном. Электродинамика - это, так сказать, полевой ислам, возглавляемый аллахом Максвеллом. Квантовая физика - она уже больше смахивает на индуизм со многими богами, где каждый перед другими шапку не ломает: уравнение Шредингера - бог, принцип Паули - бог, соотношение Гейзенберга - бог, постулаты Бора - все боги… дельта-функция Дирака - ну, это вообще символ веры вроде троеперстного креста. А ядерная физика и физика элементарных частиц - это совсем темное дикарское язычество, где каждое свойство новой или даже старой частицы, каждый определенный факт - это божок, дьявол, дух, леший в подполье и прочие домовые. Ведь все это не выводится одно из другого, а взялось неизвестно откуда! Вот ты смеешься…

– Да не смеюсь я, - сказал Стась. Он не все понимал из гневной филиппики Бориса, но видел, что тот, как всегда, бодр, бурлит чувствами, жизненными силами - словом, жив-здоров, ничего плохого с ним не делается и не сделается. Это было приятно, и Коломиец улыбался.

– Вот ты смеешься, - продолжал Чекан, отхлебнув из бокала, - а не понимаешь, что все это очень серьезно. Ведь главное даже не то, что много непонятного, без этого в науке не обходится, а то, что непонятное возводится в ранг объективной реальности, которую понять не дано. Так, мол, есть - и все. Привыкли к этим фактам и не хотят отвечать. Достаточно-де того, что мы можем описать это непонятное уравнениями. Но ведь уравнения, если они сами необъяснимы, не выведены, а угаданы - это нынче такая мода в физике: угадать математический закон для нового явления - угадай-ка, угадай-ка, интересная игра! - то они и сами физические боги… Ты вот думаешь: “Нашел из-за чего нервничать!” - Да не думаю я!

– Думаешь, думаешь, я лучше знаю!… Но ведь, понимаешь ли, вопрос признания или непризнания бога - он не физический, не академический, а касается самого смысла человеческого существования. Да-да! Мы от него уходим в суету дел, в текучку, а надо всетаки договориться до полной ясности. Если мы признаем априорность, несводимость к более общему наблюдаемых фактов и законов природы, то тем мы явно или неявно, то есть не в первой, так во второй или третьей главе, признаем существование бога. Того самого ньютоновского богамастера, который создал Частицы, собрал из них приборчики-атомы и молекулы, а из них - тела, распределил это все в пространстве, запрограммировал в них по своему усмотрению определенные “мировые законы” - и делает то, что ему для его Целей с большой буквы надо, а что не надо, не делает. Этим самым мы признаем: все предопределено богом, Сцеплениями Ньютона и прочими штуковинами!… Это все не мы делаем, а с нами делается, вот ведь как!

“Ты смотри, - подумал Коломиец, почувствовавший в этих словах приятеля что-то близкое к последним размышлениям Тураева, - к тому же пришел с другого конца. Действительно, выходит, злая проблема”.

Официантка принесла им два полборща и тем прервала беседу.

Но ненадолго.

– Вот и у меня сейчас из-за этих богопоклонников дело рушится, - быстро очистив тарелку, вел дальше Борис. - Понимаешь, тема, идея, поворот - и стабильность количества микрочастиц можно объяснить, и даже уравнение Шредингера можно вывести. Э, ты небось и не слышал о таком уравнении!

– Нет, отчего же, читал както в “Технике - молодежи”. Но, Борь, раз оно есть - значит, уже выведено этим… Шредингером?

– Ха, santa simplicita! [Святая простота (л а т и н.).] В том-то и дело, что нет. Оно найдено им, постулировано, изобретено, если хочешь, подобрано под факты, попросту говоря. Отлично подобрано, многое объяснено, секешь? И можно объяснить, из общих представлений о единой материи с наименьшей порцией в квант действия… Впрочем, для тебя это уже совсем темный лес. Но куда там! На это уравнение вот уже полвека молятся, оно-святыня… Я предложил своему шефу - профессор, доктор физико-математических наук, заслуженный деятель республиканской науки и техники, завкафедрой КМ, член ученого совета университета Парфентий Петрович Басюк-Басистов, прошу любить и жаловать, - изменить мне тему диссертации на эту идею… Хорошая была бы диссертация, с шумом, треском, научным мордобоем! Да где там, милейший Парфентий Петрович, сделавший свою докторскую на двенадцатой поправке этого уравнения в применении к щелочным металлам, ужаснулся, замахал ручками: “Что вы, Борис Викентьич, как можно, это ведь спорно, рискованно, это не для вас!” Словом, не умничайте, делайте, что говорят старшие, будьте паинькой - ив награду вас признают ученым… точнее, узким… таким, знаешь, узким-узким, как лоб кретина, специалистом. Э, о чем говорить!…

Борис пригорюнился, разлил остатки вина по бокалам. Допили.

– Слушай, Борь, - жалостливо глядя на него, сказал Коломиец, - а зачем вообще ты делаешь эту диссертацию?

– Ну? - поднял голову тот.

– Что - ну?

– Ну дальше, в чем соль? Ты же рассказываешь анекдот?

– Да нет, какой анекдот! Я всерьез спрашиваю: зачем ты в это дело ввязался?

– Ха, привет! А что я - хуже других?!. - Борис замолчал, покрутил головой и расхохотался. - А вообще действительно… Со стороны я, наверно, кажусь дурак дураком: здоровый мужик, а черт те из-за чего переживает, занимается сомнительной с точки зрения общественной пользы деятельностью, хочет снискать… Бросил бы! Не брошу, что ты, не смогу. Нет уж, простите… И вот так все мы: толчемся на маленьком пятачке своего знания, своих проблем, тесним друг друга, ненавидим, каждый пустяк в своем деле принимаем близко к сердцу, а обойтись друг без друга не можем, бросить - тоже. Утвердить себя - это основное в человеческой природе. Зачем, почему - не знаю… Так что, дорогой Стась, это только со стороны наука кажется храмом, в коем все строго, чинно, а вникни поглубже, так такие страсти обнаружишь, что ой-ой!… Чтобы далеко не ходить, вот я ведь уже предательство замышлял.

– Иди ты!…

– Точно. Хотел идти к Александру Александровичу Тураеву, предлагать идею, искать поддержки. Он мужик был головастый, в теориях масштабный, его это могло увлечь. Если бы согласился руководить, предал бы я своего Басюка-Басистова со всеми его степенями, званиями и прочими аксельбантами. Понимаю, что этим отнял бы у него годы жизни, но ради такой идеи предал бы за милую душу и переметнулся. Как вдруг - бац! - “…с прискорбием сообщают…” Нет Тураева.

– Ты его хорошо знал? - оживился Коломиец.

– По работам да. Лично - почти нет, лекции его слушал да некоторые доклады. Вопросы задавал…

– И что он?… Как ученый, я имею в виду.

– Как тебе сказать… Он, конечно, тоже был из богопоклонников, верящих в разумное и простое для описания устройства мира. Но, я ж говорю, он был мужик с размахом, искал общее. Грубо говоря, его физический бог не мельтешил, не разменивался на частные закончики - тяготения, электромагнитной индукции, тому подобное, - а установил какой-то один, крупный, который мы и не знаем. Это он и искал, во всяком разе, его последняя идея о геометризации времени к тому и вела… Слушай! - спохватился вдруг Борис и остро взглянул на Стася. - А почему это вдруг тебя заинтересовало? Постой-постой, может, ты объяснишь эту чертовщину: вчера некролог о Тураеве, сегодня “с прискорбием сообщают” о Загурском… Хороший, кстати, был человек, студенты особенно будут горевать, у него был лозунг: “Загурский на стипендию не влияет”. В чем дело?