Газета День Литературы # 126 (2007 2)

Известный петербургский поэт, прозаик, переводчик, автор интереснейших эссе о культуре и вообще, как сказал бы критик Владимир Бондаренко, яркий представитель нового "поколения сорокалетних" – Евгений Лукин – выпустил в издательстве "Союз художников" датированную уже 2007 годом книгу своих эссе, статей и переводов "Пространство русского духа", содержащую глубокий анализ произведений русского героического эпоса и русского авангарда XX века, проецируемый на завершающие книгу переводы стихов древнегреческого поэта Тимофея Милетского, знаменитого скальда Харальда Хардрада и других зарубежных поэтов. Читателя ждёт удивительное путешествие в таинственный мир пушкинского Лукоморья, он будет исследовать перипетии и метания судьбы вещего князя Олега, погрузится в лабиринты поэтики Велимира Хлебникова, проанализирует особенности жанра русских эпитафий и совершит другие историко-филологические экскурсы.

Сразу несколько интересных книг появилось за последнее время в городе Воронеже. Среди них два сборника необычайно чистого и светлого по духу поэта Ивана Щёлокова – "Страждущий ветер" (Воронеж: Центр духовного возрож- дения Черноземного края, 2004) и "Готовит любовь для полёта крыло" (Воронеж: Издательство Е.А. Волховитинова, 2006), в которых поэт, продолжая следование русской классической традиции строгого стихосложения, говорит с читателем о таких основополагающих для жизни каждого человека вещах, как любовь, патриотизм, человечность, стремление к истине и верность нравственным заветам наших предков. Это также книга стихов Сергея Попова "Вопрос времени" (Воронеж: Издательство Е.А. Болховитинова, 2005), включающая в себя стихи и поэмы этого оригинального автора из его прежних книг. В отличие от поэзии И.Щёлокова у Сергея Попова можно встретить стихи, написанные без знаков препинания, а также другие новаторские приёмы, которые, впрочем, не заслоняют собой того, о чём хотел поведать читателю автор. Изданы также две книги исторических и краеведческих этюдов Николая Сапелкина – "Свете тихий" и "Церковная старина" (Воронеж: Издательский Дом "Алмаз", 2006), в которых автор исследует жизнеописания легендарного разбойника Кудеяра, размышляет о судьбе и личности святых Митрофана Воронежского, Тихона Задонского и Иосифа (Богословского), рассказывает о православных диаспорах Африки и Латинской Америки, воссоздаёт историю воронежских храмов и монастырей, анализирует деятельность существующих в области религиозных сект.

Елена Павлова ГИПЕРБОРЕИ

ЖД. Дмитрий Быков – М.: Вагриус, 2006, – 668 с.

Не собиралась ничего писать по поводу этой книги. Не смогла прочесть. Отшвырнула бледный том. У каждого, даже у Быкова, может случиться неудача, нехорошо злорадствовать. После "Пастернака" автор взял глухую ноту, не будем тыкать пальцем. "Пастернак" книга хорошая, и не только потому, что получила большую премию. Будем благодарны писателю за то, что удалось, и не будем топтать за то, что не удалось. Но стали появляться статьи, в которых авторы захлёбывались от восторга именно в связи с "ЖД". Типичный случай – госпожа Пустовая с её новомировским панегириком. Задело. Пришлось сесть, дочитать. Заглянуть в лицо каждой странице. Доказала себе, что первое впечатление не обмануло. Текст – словесное мыло. Но об этом чуть позже.

Сначала о, так сказать, концепции.

Госпожа Пустовая хвалит Быкова за то, что он слишком привычную нашему сознанию линию векового противостояния Восток – Запад в своём лихом сознании "повернул на девяносто градусов" и устроил тем самым новую смысловую, историческую и всякую другую оппозицию Север – Юг. По Быкову, оказывается, что многострадальная, безответная, подлинная Россия терпит от одновременного нашествия злых северян, викингов-Рюриков, и от коварного южного Каганата, как известно, организованного хитрыми евреями для поработительных целей. В общем, гипербореи и гиперевреи.

Россия настоящая, исконная покорно, жизнелюбиво претерпевает всё это безобразие, варит щи, обстирывает вояк, ставит на сексуальное довольствие, буде они забредут на территорию деревни. В данном случае Дегунино. Этой своей безропотностью она и победит, или хотя бы выживет. Такая вот мысль.

Мысль как мысль. Таких конструкций можно настроить сколько угодно. Если эту воображаемую линию повернуть не на девяносто, а на сорок пять градусов, то получим противостояние Юго-Запад – Северо-Восток. Староверы – турки, или староверы – униаты, Валентин Катаев – Мельников-Печерский.

Можно эту линию расположить на манер клубного шеста, по линии верх – низ, почвенники – циолковцы, трансвеститы – марсиане. Потом, почему линия оппозиции должна пролегать обязательно в пространстве? И потом, почему обязательно оппозиция? Возможна большая историческая смысловая рифма. Много писалось, что двадцатый век в поразительной степени идейно и психологически повторяет век восемнадцатый. Чем не основа для какой-нибудь беллетристическо-демагогической контрукции.

В общем, попахивает от всех таких построений обыкновенным интеллектуальным развратом. Автору "хочется" так, и это единственное обоснование идейной конструкции сочинения. Критику хочется что-то во всём этом увидеть. В конце концов, пусть. Это пустовое дело. "Всякий имеет право обнимать столб, но не каждый пользуется этим правом."

Перейду к более существенному на мой взгляд моменту. Идеи идеями, они как угодно могут возникать и существовать в сознании того или иного человека, но если он хочет ими поделиться, то просто обязан их "выразить". Если это сочинение, претендующее на имя художественного, то выражать идеи надо художественным образом. С помощью пластического языка, системы персонажей, сюжета и т.п. Пока этого не произошло, то идеи этой, собственно говоря, и нет, и обсуждать просто нечего.

Порок нашей критической мысли в последнее время состоит в том, что мы то ли от потери реального художественного вкуса, то ли от всеядности, переходящей в брезгливость, научились ненужному искусству обсуждать не результат, а замысел. Начинаем разговор о романе, опуская самый главный пункт – выяснение, а имеется ли в наличии факт романа.

Семьсот страниц в хорошем переплёте, это ещё не роман. Замысел как таковой редко обладает сам по себе суверенной художественной ценностью, независимой от способов выражения. Набивший оскомину классический пример – замысел "Божественной комедии". Из новейшего времени пример – "Парфюмер" Зюскинда. Эту идею можно было бы записать на одном листке бумаги и поместить в банковский сейф. В подавляющем же большинстве случаев, "что" просто не существует без "как". Все критики это знают, и почти все это соображение игнорируют. Патриотические рецензенты ищут вместо художества "боль", "жизненность" и т.п., либеральные "мысль" – "новизну".

Так вот: "ЖД". Такое ощущение возникает при чтении, что идёшь против медленного мутного течения. Совершаешь, совершаешь честные читательские усилия, переживаешь приступы необязательной игры слов, назойливое копошение скрытых и явных отсылок, без которых вполне можно обойтись, глотаешь мучительно раздувшиеся абзацы, и вдруг обнаруживаешь, что никуда, ни на сколько не продвинулась.

Ещё одна метафора рвется с пера. Магнитофон, катушечный старинный магнитофон. Наверно, каждый видел, что происходит, когда принимающая катушка вдруг останавливается. Передающая продолжает и продолжает гнать пленку, она закручивается в мутные кружева. Наконец, перед вами просто куча глухой музыки. Таков язык Быкова.

Слово к слову он приставляет вроде бы и правильно, но какая-то это напрасная правильность. Не слова, а трупы слов, взявшиеся за руки. Предложение к предложению то же привинчены вроде бы по правилам. Но… Классик как-то написал – как бы ему хотелось, чтобы при прочтении каждой его фразы читатель плотоядно улыбнулся. А Быков нас пытается накормить холодными макаронами. Семьсот тарелок с этой нудной едой. А при таком положении дел с языком не имеет никакого смысла разговор об идеях, о востоках-западах и прочем.

В одной из предыдущих статей я ополчилась на Владимира Сорокина за "День опричника". Мне не понравились его образы, но это были ОБРАЗЫ. То, что хотел сказать Сорокин, он выразил художественным способом, и тут другая проблема: как Господь попустил, чтобы столь неприятные мне мысли могли явиться в столь стройной литературной форме? Есть предмет для рефлексии и обсуждения.

Быковский случай совсем другой.

"ЖД" – это трактат, притворяющийся романом. Впрочем, ничего удивительного в этом факте нет. Почти всё, что пишет Быков, из той же породы. Положа руку на сердце, не станете же вы утверждать, что в благосклонно принятой публикой "Орфографии" действуют живые люди. Персонифицированные идеи в нём действуют. Историко-публицистический трактат, расписанный на голоса. И "Эвакуатор" продолжение всё того же метода.

Почему я всё это пишу, если всё тут так скверно? Потому что Быков не безнадежен. Тот же "Пастернак" это доказывает. Правда, есть один нюанс. В "Пастернаке" изначально есть главный герой, есть и иные человеческие персонажи, они достались автору в подарок от самой жизни. Их не надо создавать. И сюжет не надо рожать. Можно вышивать по канве известнейшей биографии, и в этих вышиваниях проявить и энергию, и образованность, и изобретательность.

Совершенно очевидно, что Быков талантливый литератор-публицист, но не художник. Обидно, наверно, – обидно.

Но, будучи несомненно умным человеком, Быков начинает это понимать, как мне кажется. Осознаёт свою истинную роль в литературе. В подтверждение тому информация о том, что он пишет в "ЖЗЛ" книгу об Окуджаве. Я убеждена, что это будет интересная, даже интереснейшая книга. И Быков вложится в неё всею душой. Ведь не ради же только денег он сочинял "Пастернака".

Александр Бобров БАЗАР ВОКРУГ ГЕНИЯ

Так и в природе бывает: чем сильнее и чище река, тем больше пены по закрайкам берегов. Газета с характерным названием "Русский базар" из Нью-Йорка снова решила пополоскать имя великого Шолохова и откликнулась на презентацию в Академии наук России факсимильного издания "Тихого Дона".

Это высокое литературоведческое собрание, которое было отражено в многочисленных СМИ и найдет свое продолжение в стенах Института мировой литературы имени Горького 5 февраля, казалось бы, должно окончательно поставить точку в пустой возне вокруг авторства эпоса ХХ века. Но как смириться с восторжествовавшей правдой! И "Русский базар" затеял новую склоку – опубликовал еще один пасквиль по поводу "Тихого Дона", пытаясь выдать пену за мощную волну. Конечно, "Завтра" и "День литературы", говоря на "новорусском" сленге, за базар не отвечают, но меня заставили вернуться к избитой теме два обстоятельства.

Во-первых, заметка "Месть литературного раба" принадлежит перу Сергея Баймухаметова – бывшего сотрудника "Литературной России", с которым мы проработали несколько лет в одной редакции. Он подвизался в отделе очерка, и лучшие его материалы (например, описание путешествия на лодке по рекам Казахстана) говорили, что он умеет смотреть, подмечать и запечатлевать. Почему с годами литературной поденщины в либеральной и русофобской прессе он утратил эти профессиональные навыки? – уму непостижимо. Вот, например, его главный вопрос и тезис, который следует за рассказом о приобретении рукописи "Тихого Дона": "Но зачем? Какая цель преследовалась? На вопрос ответил председатель Международного Шолоховского комитета и попечитель издания Виктор Черномырдин: "Когда держишь в руках это издание, ни у кого не повернётся язык сказать, что автор романа – не Шолохов".

Виктор Степанович – не филолог, – иронизирует Баймухаметов. – Но то же самое говорит известный критик и литературовед, научный руководитель издания Феликс Кузнецов: "После публикации факсимильного издания никаких научных аргументов в дискуссии не осталось. Спор будет продолжаться, но только на маргинальном уровне. Для противников авторства Шолохова это уже не категория знания, а вопрос веры".

А одна из авторитетных газет, – намекает автор на "ЛГ", – заключила: "Публикация факсимильного издания "Тихого Дона" ставит окончательную точку в самом тяжелом литературном споре ХХ века". Значит, цель – подтверждение и утверждение авторства Шолохова?

Всё это более чем странно, – резюмирует несостоявшийся прозаик. – Можно понять Черномырдина, даже газетчиков – они люди неискушённые. Но почему Феликс Кузнецов и другие вот уже много лет используют рукопись как несомненное доказательство авторства Шолохова? Уж они-то должны знать, что в данном случае рукопись ничего не доказывает. Будь Михаил Шолохов автор, будь плагиатор, переработчик чужого труда – в любом случае не мог же он отдавать книгу на перепечатку машинистке, не написав или не переписав её своей рукой?!

В самом деле, смешно. Долгое время отдельные листы рукописи, а затем и вся найденная рукопись преподносились в прессе как "черновики великого романа". На самом же деле это беловик – аккуратно написанный рукой Шолохова текст с небольшой правкой описок".

Ну что на это скажешь? – только одно: в самом деле, смешно! Ведь надо, по старой привычке очеркиста, хотя бы глянуть на то, о чём судишь. Даже так называемый беловой, найденный и факсимильно изданный вариант, показывает, как продолжалась работа гения над отдаваемыми для перепечатки главами романа. Это классическая правка русского литератора – уже в конце, когда, казалось бы, всё написано. Сплошные вставки, переносы, перекидываемые куски. Исследователи еле 6-ю главу отыскали среди правок и переделок. Берёшь, например, страницу 41 четвертой части романа. Боже мой, неужели это разбирала машинистка? Памятник надо ставить. Какие-то вставки с полей, стрелки и зачеркивания. А какие улучшения! Вот две правки навскидку: "…щёки его, усеянные чёрной порослью давно небритой бороды…" Но в сцене наступления действие разворачивается среди зимних полей и Шолохов одним словом как бы приближает портрет персонажа к месту действия: "…щеки его, усеянные черным жнивьём…"

А вот как передаётся волнение перед схваткой: "Он говорил Чубатому, глядя на седой, припорошенный снегом гребень окопов…", но Шолохов усиливает нервное состояние ожидающего: "Он говорил Чубатому, щуря неверный взгляд на седой, припорошенный снегом гребень окопов…" Не просто "глядя", а "щуря неверный взгляд". Как это точно передает напряжение! Да был ли хотя бы раз Баймухаметов в серьёзной драке, в учебном пускай бою, в решающей спортивной схватке? Если бывал – то оценит это улучшение и усомнится в своих кабинетных обличениях и склоках. Даже после беглого знакомства с рукописями опытный литератор должен понять, если это – только переписка и мистификация, то Мериме со своей "Гузлой", вдохновившей Пушкина на "Песни западных славян", – просто отдыхает. После такой гениальной мистификации надо Нобелевскую премию только за неё давать. Но кому?

Вот тут и всплывает вторая причина, заставившая взяться за перо, которая даже и к "Тихому Дону" имеет косвенное отношение. Автор мстительной заметки, похоже, целиком разделяет пространные измышления российского, а потом израильского филолога Назарова-Бар-Селлы, что писателя Шолохова вообще не существовало, а был проект НКВД и других органов – "писатель Шолохов". Изучая тексты, исследователь пришел к выводу, что и "Тихий Дон", и "Поднятую целину", и "Они сражались за Родину" писали разные люди.

Кстати, любопытно, что в редколлегии "Русского базара" есть опытные и хорошо знакомые нам литераторы: Георгий Вайнер, Виталий Коротич, дочка известного советского писателя и борца с западной идеологией – Надежда Кожевникова. Уж они-то должны кое-что понимать в природе творчества, в рождении рукописи, в создании цельного художественного мира? Но, видимо, и они придерживаются этой крайне лестной для НКВД и уничижительной для русской культуры версии. Если все романы Шолохова столь ярко сфальсифицированы, если удался такой грандиозный художественный проект "писатель Шолохов", то какие же светочи должны были работать в спецслужбах?! И куда они подевались сегодня, судя по беспомощности и бездарности многих действий на идеологическом фронте? Почему произошло такое вырождение со сталинских времен? Вот загадка почище стремени "Тихого Дона"!

А мне кажется, что в истории русской культуры и общественной мысли всё было с точностью до наоборот. Поэт Державин стал видным сановником славных екатерининских времен, дважды губернатором, который вытеснялся с должностей за гуманизм, бескорыстие и борьбу с коррупцией, говоря новоязом. Поэт Тютчев был выдающимся дипломатом, философствовал при дворе и отстаивал там дерзкие мысли о национальных интересах – "русскую точку зрения на всё происходящее". Или вот мало известный пример. В семье небогатого рязанского дворянина-чиновника родился замечательный лирик и незаурядный художник Яков Полонский. В Рязани он закончил гимназию, приобрел первые опыты стихосложения. Наверное, по заслугам видному и способному гимназисту было доверено прочесть стихи наследнику престола Александру, посетившему древний город на Оке вместе с воспитателем своим – Василием Жуковским. Наставник будущего государя и самого Пушкина высоко оценил стихи юного Полонского, торжественно вручил золотые часы. Остался один путь – в литературу! Впрочем, в Московском университете Полонский учился на юридическом факультете, что позволило ему потом, после многих мытарств и литературной поденщины, занять в 1860 году место в Комитете иностранной цензуры и дослужиться через 36 лет до члена Совета главного управления по делам печати, то есть до сегодняшнего уровня руководителя федерального агентства. При этом он написал море песен, включая истинно народную "Мой костер в тумане светит". Вот какие славные цензоры и начальники в сфере печати были – тот же Тютчев, Гончаров, Случевский, Полонский… Сравните-ка с нынешними!

Но если верить логике и измышлениям Бар-Селлы-Баймухаметова, то все великие произведения русской литературы должны были фабриковаться в тайной канцелярии да в 3-м отделении. Но, к нашей гордости и печали, самые лучшие интеллектуальные и нравственные силы державы всегда были на всенародном виду и на беспощадном ветру эпохи. Шолохов тут – не исключение, если знать биографию гения, понимать величие его писательского и гражданского подвига. Но это, конечно, на базарном уровне – не достижимо.

В воспоминаниях литературоведа Юрия Жданова, которому, помню, возражал критик Юрий Карякин, написав либерально-программную статью про наступание на одни и те же грабли, есть эпизод спора Шолохова с крупными партийными бонзами. Чтобы прервать надоевший разговор, писатель позволил себе резкость: "Шолохов внезапно посуровел, поднялся и сказал: "Вы все пройдёте, о вас забудут, а я вечен!" И вышел". Эти весомые слова относятся не только к нынешним идеологам и серым кардиналам, но и ко всем авторам и даже членам редколлегии "Русского базара". Их мелкая зависть и последние наступания на шолоховские грабли – понятны.

Алексей Иванов КРИМИНАЛИЗАЦИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

"На просторах литературы всегда орудовали шайки разбойников, но никогда ещё их не наводняла, не эксплуатировала, не объявляла своим законным достоянием столь многочисленная, разношерстная и тем не менее хорошо организованная банда, на знамени которой написано: "Жить за счет пера!" Однако то ли из презрения к ней, то ли из робости все молчат, и зло становится всё более явным; серьёзные умы, украшение нашей эпохи, замкнувшиеся в тесных границах своих научных интересов, обходят молчанием бесчинства, которые они не знают даже, как назвать. Тем временем подлинные высокие таланты, ослеплённые и увлечённые общим примером, уступают напору потока и плывут по течению, не пытаясь бороться с бедствием и приспосабливаясь к нему в надежде, что сами они сумеют спастись, не обесчестив себя". Так говорил Сент-Бёв почти сто семьдесят лет назад о французской литературе. На этом можно было бы и закончить, не начиная статьи, но кажется, пользуясь современным материалом, можно найти несколько свежих акцентов, а кое-какие и переставить.

Начнём с того, что сильно криминализировался современный язык, как в просторечье, так и в литературе. Для сравнения: как часто употребляется блатное выражение "тусовка", "тусня" вместо "общества". Но, говоря словами Бахтина, какая мыслеформа у слова "тусовка"? Гораздо беднее, чем у слова "общество", мыслеформа которого невероятно развита, представляет собой целый мир, вызывает бесконечный образный ряд. В языке возникают слова "расклад", "кинуть", "развести", "поставить на кон", "попал на деньги", даже президент употребляет блатное выражение "мочить". Что стоит за этими словами, какой культурологический образный ряд они могут вызвать, кроме блатных песен? Такими словами думать опасно, приводит к слабоумию и потребительскому мышлению.

В простонародной лексике огромное место сейчас занимает карточный лексикон: "Черви, бубни, вини, а для меня кресты" (А.Розенбаум); расшифруйте, о чём, к примеру, речь в другой песне: "Владимирский централ, ветер северный, пускай я банковал жизнь размеренно, но не очко порою губит, а к одиннадцати туз" (М.Круг). Приведён не частный случай, популярность этой песни неслыханная, ее можно сделать гимном современной криминализированной России.

Немного отвлекусь, и скажу, что сам задор этой песни мне не понятен, как и многим русским людям, предки которых прошли сталинские лагеря, и не по песням знают, что это за место такое – Владимирский централ.

Часто употребляемое слово "пацан" тоже из блатного жаргона, а с ним шалава, лярва, путана, встречаются даже гораздо чаще, чем блядь, шлюха, поскольку последние потеряли свою экспрессию, а первые являются "лингвоэпистемами" блатной романтики, т.е. теми самыми словами, которые из песни не выкинешь. Картёжный лексикон сродни ноздрёвскому "загнул паралипе – и отыгрался". Помните "ноздрёвскую подмену" у Булгакова из "Записок на манжетах", когда на юбилей Пушкина вместо поэта на плакате изобразили Ноздрёва. Можно спорить, что заядлыми игроками были и Пушкин, и Достоевский, и Некрасов, но ведь играли они не скрестив ноги на нарах, здесь же мы наблюдаем смешение фени с игровой лексикой.

Кто ходит в героях? В последнее время приобрел героический ореол образ Чичикова, того самого, Павла Ивановича, дельца. Аферист, не сделавший никому ничего дурного, наживающийся только лишь на недостатках системы налогообложения. Просто святоша, да нет, – человек как человек, как ты да я. Хотя в некоторых странах манипуляции с налогами считаются самым тяжким преступлением против общества. Современные литературные союзы мечтают об услугах подобных чичиковых, и даже делают их своими секретарями, ведь нищете писательской расплатиться с дельцами нечем – отдают бартером, почётным званием, славой, литературной премией. И не беда, что дельца никто писателем не считает. На худой конец, если делец начнет смущаться, совершенно по-чичиковски, можно легко убедить его, что он так-таки писатель. Убежден, и Чичикова легко можно было бы убедить в этом же. Если бы за это дело принялся ради смеха Гоголь, он бы его убедил.