Корзинка с бриллиантами

Я высунулась из туалета и увидела Любаню. Она кралась на конюшню, тоже стараясь не цокать каблуками. Я поняла, что дядя Вахтанг, впустив прибабахнутого Яшку, задремал, не заперев дверей, и она проскочила незаметно. Мне совершенно не хотелось объяснять ей сейчас, как я сюда попала, и я переждала, пока она скроется в конюшне. У нас с ней одна беда — полные ноги, и каблуки — наше единственное спасение. Вот и мучайся теперь из-за этого спасения. Я благополучно выскользнула из цирка и пошла к остановке. Конечно, мне совершенно нельзя есть эти чертовы пончики, но больше я сейчас все равно ничего не раздобыла бы, и еще по случаю стресса у меня опять жор. Пусть будут пончики, подумала я, все равно Макаров предпочитает генеральских дочек с машинами и фамильными бриллиантами…

Я действительно прибыла с рынка в половине девятого и привезла Любане пакет с пончиками. Я так рассчитала, что она сварит кофе, я съем один пончик, она — два, и еще три останутся для Ласьки.

— С кем ты девку оставила? — спросила я, отыскав Любаню на конюшне. Она чистила боксы и была одета кошмарно — в драные тренировочные штаны, резиновые шлепанцы и фуфайку образца тысяча девятьсот четырнадцатого года.

— Дежурную по этажу просила присмотреть, — мрачно сказала Любаня. — Ее разбудят и чаем напоят, а потом я им туда позвоню. Если Ласька не очень кислая, сбегаю приведу в цирк.

— Как же ты ее одну на всю ночь оставила? — спросила я.

— А вот так, растудыть и так далее… — ответила Любаня. — Вот так и оставила! Ведь им же никому не объяснишь, что такое больной ребенок! Гаврилов, сука, разве поймет, что это такое? У него же своих нет и не будет!

Глубоко внутри я хихикнула. Любаня даже от меня решила скрыть, что ночевала в гостинице. Так что моя совесть чиста — я тоже ей не скажу, что ночевала в цирке.

Если бы я вспомнила тогда про привидение, которое лазило в бочку с овсом, то, наверно, сказала бы Любане — хотя бы ради лошадей. Но я про него намертво забыла, а вспомнила только вечером. Впрочем, до вечера у меня и не было такой возможности. День навалился на меня — я и охнуть не успела.

Пока я печатала кооперативный устав, пришел директор и сунул кучу всяких дурацких приказов на перепечатку. Сразу же заявился зам с кошмарными транспортными накладными, или как их там. Это когда нужно впечатывать всякие адреса и цифры в узенькие графы. Ненавижу такую работу. Потом я отправила письма и позвонила Светке, чтобы вместе пообедать.

— А ты знаешь, что у Макарова завтра последний спектакль? — спросила она. Это был неприятный сюрприз.

— С чего ты взяла?

— Таську сегодня видела.

— Постой! У него же еще «Лес» в пятницу! — завопила я.

— Фиг вам! В «Лесе» его заменит Филенко, а он в четверг утром уматывает на киносъемку, и сезон закрывают уже без него.

— Кошмар, все закрывают сезон, — потерянно сказала я. — В театре закрывают, у нас в цирке закрывают… А Таська не сказала, что это за киносъемка? Где это?

— Она сама не знает.

Так получилось, что вчера я в последний раз видела Макарова. Не вообще в жизни, а в этом сезоне. Теперь прощай, Макаров, до осени.

Мне ведь и нужно-то от него было так немного! Я просто хотела иногда с ним разговаривать, смотреть в его лицо, в его глаза. Светка называет меня дурой, и, наверно, она права. Это все — развлечение для малолеток. А мне скоро восемнадцать, и я еще девочка, стыд и срам… Светка стала женщиной еще в девятом классе.

Нельзя сказать, что я ей на самом деле завидовала, но она знала что-то такое, о чем я могла только догадываться, и это меня раздражало.

Наверно, потому, что я хотела, чтобы это у меня случилось с Макаровым, а он завел себе генеральскую дочку. Или потому, что я этого смертельно боялась. Как-то у нас с мамкой зашел разговор на эту тему, и она сказала: «Сперва это очень неприятно». «А потом?» — спросила я. Она хмыкнула и пожала плечами.

Я, видимо, дура. Я верю Светке, я верю мамке, я верю и Любане, когда она рассказывает про Ласькиного отца. Но при всем при этом я чувствую, что у меня обязательно все будет не так, как у них. И я чувствую, что к этому нужно себя как-то подготовить. Ну, похудеть, что ли. И научиться как следует краситься. И сходить в хорошую парикмахерскую. И купить дорогое белье. Иначе я буду чувствовать себя отвратительно. Все равно что пойти в дорогое кафе и набрать на кварт всяких заедок, отлично зная, что в кошельке у тебя — жеванная трешка.

Я знала, что своей неприятной информацией Светка добивается от меня решительных действий. А что я могу? Он же на меня даже не смотрит толком! Нам предстоит разлука минимум на три месяца, и сам бог велел предпринять что-то решительное.

Ну, не могу я надраться до поросячьего визга, ворваться к нему в коммунальную квартиру и повалиться на диван! И она сама тоже не может, хотя и плетет всякую чушь о своих похождениях!

В общем, разговорчик получился тошнотворный. Положив трубку, я достала из сумочки фотографию Макарова. У меня их две. Та, где он в роли Дон Гуана, с приклеенной бородкой, и просто фотография. Я выбрала Дон Гуана, поставила его в письменный прибор и стала на него смотреть. Он был так красив, что жутко делалось. И в ушах звучал его голос, приглушенный, хрипловатый и настойчивый.

Так я просидела весь обед.

А потом прибежал зам за своими бумажками, пришли за халтурой, завпост пришел ругаться — я ему, оказывается, что-то нечаянно наврала. И в конце концов я вспомнила про Любаню.

Мамкина подруга работает в кассах Аэрофлота. Я об этом почти никому не говорю, а вот Любане сказала. А у нее свои проблемы. Она увольняется из гавриловского номера и переходит в другой. Там она будет не конюхом, а ассистентом. Она даже будет выходить на манеж, и ей сошьют костюм. Любаня уже подала заявление, все бумажки ей подписали, и вот осталось мне достать билет ей и Лаське, потому что пилить на поезде до Симферополя с малым дитем — сомнительная радость. А у нее там уже все схвачено, она будет работать в очень хорошем номере с дрессированными собачками, ее уже давно туда звали, и вот она наконец отвязалась от Гаврилова, который ей надоел хуже горькой редьки.

Я дозвонилась до тети Лены и утрясла вопрос с билетом. А билет на симферопольский рейс в конце мая — это вам не так-то просто. И я пошла к Любане рассказывать, куда и к кому ей идти за этим самым билетом.

Любаня скатывала в рулончики бинты, которыми коням бинтуют ноги.

— Давай, помогай! — велела она. Я села рядом и взяла из кучи бинт покороче. У нее их тридцать две штуки — по четыре на жеребца. И лежала рядом недошитая уздечка. Любаня умеет сама мастерить сбрую, она работала на ипподроме и все лошадиные дела знает туго. — Эти не обязательно, — сказала Любаня. — Борька сегодня не работает. Гаврилов его уже лечил, лечил… Все без толку! Вместо того, чтобы вызвать наконец врача, он сам его лечит! Чучело!

Борька — это Берилл. Он повредил левую заднюю и еще у него вылезла на пузе какая-то шишка. Любаня говорит, что это грыжа. Гаврилов утверждает, что какая-то другая штуковина, и они в воскресенье смертельно разругались из-за этого Борьки. Впрочем, сколько я их вижу вместе, они все время ругаются. То Гаврилов взял у Любани в контейнере ножницы и не вернул, то Любаня плохо забинтовала Саньке ногу, и в манеже во время выступления бинт развязался. Чем так собачиться, лучше уж разбежаться в разные стороны.

Мне еще нужно было позвонить мамке на работу, что мол, жива и не померла. Но я все оттягивала этот счастливый миг. Я катала на колене бинты и думала, что как все опять грустно получается. Я увижу Макарова издали на сцене, и он исчезнет на все лето. Николай Макаров. Звучит-то как! Коля Макаров. Серые глаза в совершенно девичьих ресницах и эти две складочки на переносице, когда сдвигаются пушистые брови… Мне все равно, сколько лет Макарову. Еще два года назад, когда Светка сказала: «Да он тебе в отцы годится!» — я гордо ответила: «Ну и что?» Наверно, ему уже сорок. Или меньше. Какое это имеет значение? В общем, я засиделась на конюшне до самого представления. И помогала Любане седлать лошадей. Обычно я, когда остаюсь ей помочь, нянькаюсь с Хрюшкой, а потом вожу его по широкому коридору перед форгангом. Занавес открывается, я вижу, что делается на манеже, но и из зала меня, оказывается, видно. Как-то у мамки с подбрыком спросили, так кем же я все-таки в цирке работаю. Она битый час утверждала, что секретаршей, а ей не верили! Спустился сверху Гаврилов в гусарском костюме и сразу начал ворчать — где шамбарьер, где миска с сухарями, и чтобы Любаня не забыла пристегнуть арниры.[1] Я водила Хрюшку, он подошел и, не здороваясь, взял Хрюшку под уздцы и повел его сам. Этот Гаврилов — настоящий сморчок. Маленький, щупленький, и лицо очень неприятное — темное и в морщинах. Какой-то нечеловеческий цвет лица. А теперь он еще повредил пятку и хромает, а чтобы снять боль, втирает в ногу всякую дрянь, и от него пахнет аптекой.

Я пошла на галерку посмотреть, как будет работать прибабахнутый Яшка. Он идет вторым номером. На манеже он мне страшно нравится. Он так смотрит вверх на свои мячики, что я тащусь!

По фойе навстречу мне шли Кремовские — она в потрясающем плаще и в невероятных темных очках, и он — в белой куртке и в белых брюках.

Глядя на Кремовскую, никогда не скажешь, что ей пятьдесят четыре года. Когда она выходит в манеж в золотистых лосинах и таком же коротеньком фраке, в сапожках, с хлыстиком, все балдеют. Правда, на ней пуд косметики, и за те три месяца, что она здесь, я ни разу не видела ее без парика. У нее их штук десять!

А Кремовский — это вообще уникум. Я впервые увидела мужчину, который, женившись, взял фамилию жены. И вообще он чуть ли не на двадцать лет ее моложе. Чушь невероятная! Любаня говорит, что он женился не на ней, а на ее аттракционе. Она унаследовала аттракцион от покойного мужа, а потом вышла замуж за этого чудика и сделала из него человека. Так говорит Любаня.

Я верю, что в Кремовскую можно влюбиться. Хотела бы я в пятьдесят лет иметь такую фигуру! И вообще однажды Алка где-то вычитала афоризм: «Лучше быть красивой сорокалетней женщиной, чем некрасивой двадцатилетней».

Кремовские ушли переодеваться и вообще готовиться к выступлению, а я забралась наверх и действительно получила огромное удовольствие от Яшкиной работы.

Но я не поглядела в авизо[2] и не знала, что из программы выпал один номер. Не смогли выбраться из Москвы Буйковы, музыкальные эксцентрики. Обычно артисты ездят в Москву на понедельник и во вторник прибывают к представлению, а они не достали билетов.

Это я узнала уже потом, а когда после Яшки отработал коверный и зазвучала гавриловская музыка, я испугалась — надо же бежать за кулисы и помогать Любане! Но я сразу же поняла, что, не видя меня поблизости, она попросила помочь кого-нибудь из униформы. И осталась наверху.

Гаврилов выезжает очень эффектно — стоя на двух лошадях сразу. Лошади несутся галопом по кругу, а он стоит, как ни в чем не бывало, потом лошади расходятся чуточку в стороны и между ними пробегает третья лошадь, и так далее. Очень красиво начинается номер. И Гаврилов в синем гусарском костюме с ментиком издали выглядит совсем неплохо. Публике неизвестно, что он маленький, вредный и от него разит аптекой.

Каждый раз, когда в финале номера Гаврилов, стоя на лошадях, прыгает через барьеры, мне хочется зажмуриться. Я не понимаю, как он на них удерживается. Лошади несутся попарно — две первые несут Гаврилова. И потом все лошади уносятся за кулисы, а он на полном скаку спрыгивает в манеж и вскидывает вверх правую руку, будто выстреливает.

Но этого я ожидать не стала. Я побежала к Любане.

Конечно, мне следовало бы позвонить домой и сказать, что я цела и невредима. Но я не сделала этого днем, а сейчас звонить хотелось все меньше и меньше. Я понимала, что она там волнуется, — но, в конце концов, она наверняка уже сто раз звонила Светке, а со Светкой я сегодня говорила и сказала, что переночевала в цирке. Видимо, она и мне звонила, но поди прозвонись, когда у нас сплошные междугородние звонки!

Финал номера — трудное для Любани время. Все лошади чуть ли не одновременно прибегают с манежа, надо их поймать и водить, это шесть-то штук, потому что Хрюшка и Ромка прибегают раньше. Мы водим их, пока не остынут, а потом ставим в боксы, водим сразу по два жеребца, а они никак не угомонятся после представления, и иногда так и висишь на уздечке.

Я догадываюсь, что ей поможет униформист Эдик. Ему девятнадцать, он хочет быть клоуном, а пока тренируется, ухаживая за мной. Он думает, если покажет мне репризу с воображаемым шмелем на пятачке между конюшней и зверинцем, то я так сразу и побегу с ним целоваться в пустую столярную мастерскую!

Эдик уже водил Хрюшку с Ромкой. Я поймала Борьку, взяла Хрюшку у Эдика и стала шагать с ними по широкому коридору. Сорок шагов, поворот назад, сорок шагов, поворот назад. С Борькой у меня дружбы не получилось, он вообще странный, почти не попрошайничает, а Хрюшка, естественно, узнал меня и стал баловаться — останавливаться и хватать меня губами за рукав. Я завертелась в поисках миски с сухарями. Обычно Любаня ставит подкормку на большой контейнер в коридоре, но может и на ковер, который перед гавриловским номером скатывают, и он лежит на тачке у форганга.

И тут подбежал Гаврилов с шамбарьером.

Он схватил Хрюшку под уздцы, оттащил его в сторону и стал лупить шамбарьером. Хрюшка шарахался и приседал на задние ноги. Я обалдела.

— Сволочь! — кричал Гаврилов, да так, что его наверняка слышали в зале. — Останавливаться будешь, да? Останавливаться ты мне будешь! Так тебя!

Он стукнул Хрюшку ногой по крупу, отскочил, чтобы еще ударить, но тут я опомнилась.

— Не смейте! — крикнула я и встала между Гавриловым и Хрюшкой. — Не бейте его! Он не виноват!

Гаврилов замахнулся на меня шамбарьером. Я так и думала, что ударит. Но если бы он меня ударил, ему бы это даром не прошло! Я бы на него в суд подала! Я не Любаня, которая допускает всякие мерзости.

Гаврилов замахнулся, но, видя, что я не отстраняюсь, медленно опустил шамбарьер.

— Люба! — крикнул он. — Возьми Хрюнделя! И чтоб я эту дуру на конюшне больше не видел!

Пока не подбежала Любаня, мы так и стояли: Хрюшка — забившись в угол, Гаврилов — со свирепой рожей, и я — между ними. А его дурацкие приказы мне до лампочки. Он через неделю уезжает. Жаль только Хрюшку. В плохие руки попал.

Подождав, пока Люба уведет жеребца, я медленно пошла прочь с конюшни. И проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, остановилась. В цирке делалось что-то странное. Народ галдел.

— …и побежал звонить в милицию! — услышала я.

* * *

Оказалось, я правильно сделала, что не спешила домой. У нас разворачивались кошмарные события.

Дело в том, что цирк старый и стоит впритык между двумя домами. За цирком довольно большой двор, а к цирковой стене пристроен гараж. И окна шести гримерных выходят на этот гараж.

То есть с крыши гаража запросто можно попасть в гримерную.

Конечно, ворота во дворе постоянно заперты. Но в том-то и беда, что на крышу гаража проще всего попасть не со двора, а из обоих соседних домов. У них окна лестничных клеток как раз над этой крышей.

Сколько я помню, постоянно, когда приезжает новая программа, а их уже три сменилось, это четвертая, вся цирковая администрация первые две недели ходит вечером между гримерными и орет, чтобы окна на ночь закрывали! И трагическими голосами перечисляет все оконные кражи за последние двадцать лет. Там и магнитофоны, и норковые манто, и вообще все на свете!

Казалось бы, поставьте вы на эти дурацкие окна решетки, и делу конец! Так нет же — поставили однажды, и сами артисты возмутились. Сидим, говорят, в этом цирке с утра до ночи, как в тюрьме, а тут еще решетки! Окна освободили, и на следующую неделю у кого-то благополучно попятили сумку с импортным барахлом. Но это было еще до меня.

На сей раз пострадали Кремовские. Главное, они два дня в цирке не были. В воскресенье отработали и ускакали в Москву ночным поездом. А сегодня прилетели тем самым самолетом, на который не попали Буйковы. Так что даже непонятно, когда их обокрали — в ночь с воскресенья на понедельник, в понедельник или в эту ночь. Влезла какая-то скотина в окно, все переворошила и унесла не более не менее, как коробку с золотом и всякими украшениями. А плейер, кожаную куртку и всякое тряпье даже и трогать не стала.

То есть вор, видимо, собирался взять и плейер, и куртку, и еще какую-то мелочевку, все это лежало в одной куче на столе. А потом он нашел в кофре коробку. И остальное уже показалось ему незначительным.

С одной стороны, надо быть феноменальной дурой, чтобы держать такие вещи в цирке. А с другой — где еще Кремовская могла держать эту коробку? В гостинице, где каждый день в номер приходит убираться горничная? Или нет, они же, кажется, квартиру сняли у каких-то алкоголиков… Куда ни кинь — все клин. Причем, что характерно, в коробке, кроме золота, были всякие дешевые блестяшки. И даже интересно, как вор догадался, что в этой куче мишуры есть и что-то стоящее?

И вот я проторчала в цирке весь вечер. Видела и рыдающую Кремовскую, и ее свирепого муженька, который твердил, что он сто раз предлагал ей оставить драгоценности у тети в Москве. А ей, понимаете ли, никак нельзя выходить в манеж без бриликов в ушах! Видела милицию. Видела, как все лазили на крышу и прыгали возле тех окон. С них на крышу спуститься легко, а обратно вскарабкаться — уже не очень. Во всяком случае, для Гаврилова это сложная задача. Дело осложнялось тем, что в понедельник и сегодня с утра на этой крыше многие загорали. Она в заветренном месте, когда солнышко, там очень здорово загорается. Если там и остались следы, то их давно затоптали.

Наслушавшись всяких детективных соображений, я наконец побрела домой — навстречу очередному скандалу. И скандал, конечно, состоялся. Почему я не вернулась сразу же домой?! А я не могла вернуться. Как она этого не понимает?

И неужели я не соображаю, что у нее мог быть инфаркт?! Какая я все-таки неблагодарная скотина!!! Однажды Светка сказала мне так: «Все ваши скандалы объясняются очень просто — ты ей мешаешь. Она еще молодая женщина, ей пожить хочется, а тут ты, как бельмо на глазу. Она еще с подружками по ресторанам бегать хочет и мэнов кадрить! Она, может, уже себе кого присмотрела, а домой привести не может — из-за тебя!»

Я не знаю — вряд ли ей нужен любовник… У меня такое ощущение, что она без этого прекрасно обходится. Скорее, ей нужен муж, чтобы все было, как у людей. Я же вижу, как она у себя на работе разговаривает с мужчинами! Она не хочет им нравиться, вот что. Во всяком случае, после этого Светкиного выступления я стала очень внимательно за ней наблюдать. Ни отчима, ни просто мужчину я пока на горизонте не увидела. А жаль — может, она наконец-то переключилась бы с меня на кого-то другого? Бывают же чудеса на свете, а?

Наконец мы устали грызться и сели пить чай. А потом легли спать. И, уже засыпая, я вдруг поняла, что знаю что-то очень важное. Я вспомнила того человека и бочку с овсом. Вспомнила — и поняла, что они мне не приснились.

Конечно, я не заснула. Я вспоминала подробности, но подробностей не было. Появился силуэт, сунул руку в бочку, и все тут. Рост — непонятный. Я же лежала и смотрела снизу. Толщина — непонятная. Если бы у него пузо трехведерное было, или там горб, я бы заметила. А так — две руки, две ноги, тулово и голова… голова… а волосы? Я задумалась — эта прическа могла быть и мужской, и женской. Опять же — в брюках теперь ходят и мужчины, и женщины. Даже я иногда хожу, хотя они мне противопоказаны. Но юбка так надоедает, кто бы знал!

Я засыпала и просыпалась раз десять.

Утром я сказала мамке, что мне сегодня в девять, надо кое-чего поделать, и увеялась. Вообще я не люблю рано вставать, но тут уж так торопилась, так торопилась, что даже на улицу выскочила радостно, хотя там было прохладно и начинался дождь.

Когда я влетела на конюшню, там никого не было. Я, озираясь, подкралась к бочке и запустила туда руку по плечо. Трудно было прокопаться сквозь тяжелый овес, но я ввинтилась в него и действительно что-то нашарила. Овсинки забивались под ногти, но я ухватила это что-то, скользкое и неприятное, и с трудом вытащила на свет божий. Это оказался полиэтиленовый пакет, а в нем сверток.

Я забралась в шорную, на сундуке осторожно вынула сверток из пакета и развернула его. Внутри была дешевая пластмассовая коробка, а в коробке!..

Конечно, там было много и всякой дряни, блестки, сломанные брошки, мотки люрекса и прочая чушь. Но я понемногу выбрала из кучи настоящие вещи. Между прочим, их было не так уж и много. Три красивых кольца, сережки с какими-то желтыми камушками и просто золотые, цепочка с медальоном, отдельно кулон с маленькими зелеными камушками, браслет от часов, а сами часы были почему-то выломаны, и еще цепочка с маленькой золотой корзинкой. Корзинка была сделана очень искусно — такой крошечный изящный барельеф, и из нее торчали три цветка и два бутона, ну, и ветки с листьями, разумеется. Все это было с булавочную головку величиной — сомкнутые лепестки бутонов, крошечные листочки. А в сердцевинах трех распустившихся роз было по маленькому бриллианту. Как они блестели, когда я их подставила солнцу! Ой, как они блестели!

Я опять сложила все это добро в коробку и задумалась — а как с ним быть дальше. Можно было, конечно, немедленно отнести в милицию. Но я не могла расстаться с этими штучками. Я вдруг поняла, почему из-за них так рыдала Кремовская. Вот держишь в руках трехрублевую эту дурацкую коробку — и ощущаешь себя женщиной! Роскошной женщиной, которой все на свете по карману. Я впервые поняла, зачем нужны дорогие украшения.

В общем, ни в какую милицию я не пошла. То есть, я знала, что завтра или послезавтра отнесу все это по назначению, и мне еще спасибо скажут. Причем напишу в показаниях почти правду — помогая Любане, полезла с миской не в ту бочку с овсом. Еще скажите спасибо, что не скормила ваши брилики Хрюшке!

Я хотела хоть день быть хозяйкой бриллиантов, изумрудов, и что там еще блестело в золотой оправе. Ведь это в первый и последний раз в жизни.

У меня был с собой большой пакет. Я опять завернула коробку, сунула ее туда и отнесла к себе, в приемную. И до самого обеда, печатая и отвечая на звонки, чувствовала себя королевой!

Обедать я пошла к Светке. Пакет я взяла с собой.

Не доходя десяти шагов до дверей ее конторы, я вдруг безумно захотела надеть цепочку с золотой корзинкой. Это же не цирк, тут никто не знает про кражу. И так обидно было бы целый день проносить в сумке эти десятки тысяч рублей! Конечно, от сознания, что вот иду я, не красавица, не генеральская дочка, но вот в этом пакете с полуоторванной ручкой у меня целое состояние, тоже было здорово приятно, но мне хотелось большего. Чтобы вот было так — иду я, в кофтенке своей простенькой, в старой джинсовой юбке, в курточке летней, а на шее — блестяшка такая махонькая. И никто из прохожих не подумает, что это бриллианты. Но вот ударит солнце, они загорятся, и кто-нибудь наверняка остолбенеет.

Я прямо на прилавке закрытого газетного ларька выкопала из пакета цепочку с корзинкой и надела ее.

Дальше я шла как королева. Чушь какая-то — оказывается, эти побрякушки здорово меняют походку…

Светка первым делом уставилась на корзинку.

— Это у тебя что такое? — спросила она.

— Так, в цирке дали поносить.

— Ишь ты, играют… Юлька! Это же совсем как бриллианты!

— Это и есть бриллианты, — спокойно ответила я. — Мне одна заслуженная артистка дала выпендриться. На пару дней.

— Юлька… — прошептала Светка. — Юлька, я знаю, что мы сделаем с этими бриллиантами!

И тут мне стало страшно.

— Пошли лучше обедать, — торопливо сказала я. — Бриллианты все равно завтра возвращать. Ничего ты с ними не сделаешь.

— Сделаю! — воскликнула она. — Становись в очередь, возьми мне гуляш с гречкой и компот. А я побежала!

И она действительно побежала. Вернулась она, когда гуляш уже остыл, а я доедала ореховый крем. Конечно, мне крем противопоказан, но настроение из-за корзинки было безумно праздничное, и я решила, что раз в жизни могу себя побаловать.

— Порядок! — доложила она. — Я сейчас звонила Алке. У нее есть бутылка шампанского. Сегодня сбудется вековая мечта человечества!

— Коммунизм, что ли, наступит? — поинтересовалась я, уже догадываясь, что она затеяла.

— Ага! Коммунизм! Юлька, — тут Светка взяла меня за руки, — ты только не бойся. Мы с Алкой все берем на себя. Ты только проглоти то мы для тебя разжуем, ладно? Понимаешь, Юлька? Это твой единственный шанс!