Помоги проекту - поделись книгой:
Мой последний шанс изменить обстоятельства — взрастить себе двойника-терминатора в мире, влияющем на мое существование. Это мои когти-створки-усики, моя дорога в ад, вымощенная благими намерениями, жестокими преступлениями и незаслуженным успехом. Смотрите, дидактики всех мастей, как я делаю ШАГ!
Я зашвырнула раковину подальше в воду. Боги тебя любят, моллюск. Твоя жизнь продолжается.
Мореход вышел из домика на фоне пиний и розовеющих закатных облаков и встал рядом со мной на волноломе. Потом положил руку мне на плечо и подтолкнул вперед. И я увидела, как бетонный брусок, с обеих сторон подпертый камнями, превращается в причал. А на дальнем конце стоит простая белая трехмачтовая яхта — ну прямо лос-анжелесская невеста, решившая выскочить замуж по-быстрому…
— А где паруса в лохмотьях и голая баба на форштевне? — изумленно вопросила я. — Что, следуем за быстротечной модой?
— Ну, мне-то пофигу, как оно выглядит, — махнул рукой Мореход. — Я самый беспечный капитан в мире. Команды у меня нет, пассажиров я вожу по одному, сколько бы их ни было, а ты будешь мне как…
— Попугайка на плече, — безапелляционно закончила я.
Я хорошо понимала: хоть лоцманом назови, только к штурвалу не ставь. И на рее мне тоже делать нечего. Потому что страх высоты у нас с Викингом общий. И я, в отличие от нее, не имею ни малейшего шанса возобладать над своими фобиями. Зато предоставлю такой шанс своей ипостаси.
— Кстати, как ты собираешься ее, гм, улучшать? — как бы между прочим задал Мореход САМЫЙ насущный вопрос.
— О-о-о… Побереги нервы. Рассказ об этом и будет темой наших бесед все время, пока ты будешь таскать меня по водАм, — усмехнулась я.
Хотя что там… Невелика хитрость подтолкнуть руку, наносящую оплеуху обидчику, подставить под падающее спиной вперед тело угловатый табурет, проследить события до хруста в шейных позвонках, потом выйти, запереть снаружи дверь черного хода — и все, остается лишь наблюдать, как поперек доселе благополучной судьбы паленым мясом взбухает клеймо убийцы. Или киллерской татуировкой — как знак, что обратного хода нет.
Пока нет.
Я тебя вытащу, аватара моя, вытащу. Когда ты сделаешь то, что мне надо. Когда ты станешь именно таким безжалостным ублюдком, как я хочу.
— А я тебе говорю: если они душевнобольные, ты тем более это поймешь! — бушевала Майя. Мне оставалось только любоваться ее могучей статью (имя богини, воплощавшей иллюзорный мир, почему-то нередко достается крепким девчонкам с зычным голосом и кавалерственным нравом) и уверенными движениями рук, двигающих книжный шкаф. От моей помощи Майка отказалась, а сына припахала двигать диван. Тоже в одиночку. Хорошо хоть дали мне сойти с того дивана.
Промозглый субботний вечер — идеальное время для воссоединения семьи на почве домашней работы или группового преступления. Сестрица затеяла перестановку, генеральную уборку и небольшой киднеппинг. Ну совсем небольшой. И я, в общем-то, разделяла ее намерения.
К тому моменту я, засевая душу своей подопечной семенами зла, сама вполне созрела. Для злодейства.
Чтобы повышать сопротивляемость ЧУЖОГО человеческого тела и души, быть злодеем необходимо. Добрые люди такими гадкими вещами брезгуют. Они лучше выслушают слезливую исповедь тряпки и неудачника, одолжат ему денег, пустят переночевать, похлопочут о работе для него, заступятся за него перед сплетниками и насмешниками… Но создавать из говна пулю? Помилуйте, зачем нужна вся эта грязная работа?
Которая к тому же не только грязная, но и сложная.
Если бы мне довелось снимать фильм о превращении нормального человека с уязвимым телом и душой в непрошибаемого маргинала с повадками одинокого хищника, я бы не зацикливалась на стандартных сценах: а) увеличения мышечной массы, б) фехтования ручным и древковым оружием, в) стрельбы из всего подряд.
Самые странные изменения в этом процессе претерпевает душа.
Душа похожа на дерево, которое еще в детские годы определилось со своей формой, решило, какую крону приобретет — пирамидальную, плакучую, зонтичную… И вот растет себе эта крона, растет, заполняя давным-давно намеченный объем, ее понемножку стригут и окультуривают, но никто, по большому счету, не пытается сделать из пальмы елку.
Но бывают обстоятельства, когда и пальма должна сделать выбор: умереть или стать елкой. Ну, второе попросту невозможно. Значит, остается первое? Не всегда. Можно умереть ровно настолько, чтобы притвориться елкой. Меньше потреблять солнца и дождя. Не растить на себе огромных питательных плодов. Не ждать, что вот-вот придут добрые люди и перенесут тебя с холодного крыльца в теплую оранжерею…
Пожилую страдалицу, встреченную мною в Горе, переделывать было поздно. Вот уж кто бы умер, так умер! Со всем своим удовольствием и со всеми атрибутами мученичества. Перековать мученика на бойца? Проще перековать орало на меч… Как ни старайся, а выйдет хреново.
Так что под улыбчиво-жестоким взглядом Морехода я, словно белка, переместилась по стволу подвластной мне души туда, где Викинг еще не была Викингом. Где молодая девушка, влюбленная в неподходящий, по мнению старших, объект, отстаивала свое мнение — путем недеяния того, что было велено, и неизменения вопиющего поведения на благонравное.
И отняла у девчонки всех, кто мог бы ее понять и провести по жизни за ручку. Их и было-то немного — мать да любимый человек. Вдобавок я подвела сиротку под кандалы, под одиночество, выедающее душу, под нестерпимое желание выжить, выжить во что бы то ни стало.
Главное в каждом деле — баланс.
Качаются весы, качаются. Чуть больше одиночества на одну чашу, чуть меньше надежды — на другую, — и у вас на руках аутист, который при опасности отключается, точно напуганный опоссум. Вернуть надежду, одиночество оставить — и получаете параноика, верящего в свое оружие и животные инстинкты с неистовостью фанатика. Уменьшаем дозу веры — опять нехорошо. Подопытная душа начинает кричать во сне, выть на луну — и неуклонно превращается в доходягу, ищущего забвения по опиумным притонам.
Мореход, наблюдая за моими стараниями, хохотал зловещим смехом, распугивая чаек, и наконец прозвал меня дьяволом-хранителем.
Через несколько то ли дней, то ли лет душевной качки я осознала: желание выжить — не цель, а инструмент. Нельзя окружить ореолом вожделения киркомотыгу или маникюрные ножницы и ждать, что душа оживет и потянется к идеалу. Идеал — за пределами выживания. Ради того, чтобы обрести нечто, недостижимое в смерти, человек готов бороться со смертью за свое опостылевшее тело.
Мечта о комфортной жизни, пришедшей на смену каторжным мукам, — идеал, подходящий для мужчины. Мечта о мести, осуществить которую можно только на свободе, — идеал, пригодный для женщины. Особенно для женщины, которую не отвлекает от мести ни любовь, ни семья, ни хозяйство.
Вот ради чего я стала Каменной Мордой.
Каменная Морда была одновременно подсказчиком и мучителем. Я слилась с ненавистным голосом в голове, изводившим меня многие годы, — и впилась в мозг Викинга. С той только разницей, что бедной заключенной Каменная Морда являлась и наяву, вылезая из стен и скал у развилок жизненного пути. Морда непрерывно намекала на тайный заговор, благодаря коему девушка из приличной семьи и докатилась до жизни такой. В ее речах каждое слово разжигало жажду мести и желание вершить суд правый или неправый, но скорый и суровый — как минимум.
Хорошо, что в верхнем мире попросту не существовало историй про Эдмона Дантеса, графа и маньяка, а то бы Викинг мигом просекла в поведении Каменной Морды приемчики аббата Фариа, просветителя и следователя…
То лаской, то таской я подводила ожесточившуюся душу к одной мысли: простить им этого нельзя! Не уточняя, кому «им» и чего «этого». К моменту бегства Старого Викинга с кичи (я была уверена, что ей необходимо сбежать, а не отмотать срок и идти себе на свободу с чистой совестью) я надеялась довести Викингова недруга до полного душевного и телесного разложения… Такую мразь и без конкретной вины прихлопнуть не жалко!
Словом, у меня была уйма планов на будущее. Хотя мысль о "перед смертью не надышишься" регулярно приходила в голову. И сейчас, слушая Майку, я понимала, в каком деле мне бы стоило испытать свое… пожилое детище в седых косах и маскирующих татуировках.
А Майя Робертовна, пыхтя и нажимая на шкаф в стратегических точках, все излагала мне свои планы и излагала:
— Они, конечно, идиоты, причем оба. Не в клиническом смысле, а в бытовом. И притом ролевики. Тоже оба. Рыцарь Ахрендир и его полуэльфийская возлюбленная Ахрениэль — или что-то в этом роде. Ездят на сборы. Оружие куют, плащи с сапогами тачают, под бздынник какой-то поют — то орочьи частушки, то рыцарские гимны, не знаю, что гаже. Дерутся стенка на стенку, у местных картошку жрут, словно колорадский жук… Пф-ф-ф-ф-фу-у-у… — шкаф, безнадежно ахнув, встал в предназначенный ему судьбой простенок. Я принялась пихать книги на полки. — Стой! Офигела? Надо их щеткой потереть! Смотри, пыль как въелась. Щас! — и великая гигиенистка по имени Майя метнулась в ванную.
— Герк, че делать будем? — угрюмо буркнула я племяннику, глубокомысленно ставящему диван на попа. Это был единственный способ переноски дивана в одиночку из одного угла в другой. Геру этот способ не смущал.
— А что? — искренне удивился мой могучий родич. — Я снизу подлокотник тряпочкой обмотал, не бойся. Вот занесу его в тот угол, опущу — и тряпочку размотаю…
— Герка! Дубина ты народной войны! — застонала я. — Ты чего, не слышал, что мать предлагает? Это ж статья! Откажись, Герочка, Христом-богом прошу, давай я сама, мне-то ничего не будет, я сумасшедшая со справкой!
— Но все-таки не ниндзя, — покачал головой Гера. — В одиночку не справишься.
И тут я увидела, что Майя Робертовна стоит в проеме, сложив ручки на объемистой груди (из одной ручки жалобно выглядывала намыленная щетка) и постукивает носком тапка по полу. Я немедленно прекратила сопротивление.
— Значит, сперва я должна поговорить с этой парой, гм, юных эльфов, определить, насколько они нормальны, а потом украсть их с собственной свадьбы?
— С помолвки. И только его. Девчонка будет ждать тебя с машиной у Поклонной горы, знаешь, поближе к Давыдково и к мосту, — углубилась Майя Робертовна в ненужные детали. То ли твердо решила, что ее план гениален, а бог — в деталях, то ли все-таки испытывала некоторую неловкость.
— А почему сама отлыниваешь? — ехидно осведомилась я. — Вот и сходила бы на дельце, развеялась! Или на стреме постояла бы, а то вдруг девчонка сдрейфит? Как нам тогда от погони уходить? На сто тридцатым автобуси? — в голосе моем неожиданно прорезались сварливо-пенсионерские нотки.
— Да не отлыниваю я! — искренне изумилась Майка. — Я и сама там буду. На помолвке. Меня как устроителя пригласили. Вот я все и устрою! — Майка подмигнула мне с таким видом, точно предлагала лучшую развлекуху в мире.
— Как устроителя? — я с трудом ввернула челюсть на место. — Слушай, как ты ухитрилась к ним в… — я запнулась, — …влезть-то? На них что, амнезия коллективная напала? Они не помнят, какой ты им скандал закатила, когда они затеяли этот… династический брак?
— Трудно сопротивляться женщине, знающей, чего хочет! — выдала Майя свою любимую поговорку. Да уж…
Двое юных ролевиков, затравленных окружающей действительностью… С некоторых пор я по-своему оцениваю то, что люди не моргнув глазом называют сумасшествием. Наверное, побывав на палубе корабля, дрейфующем по водам подсознания, я больше не вижу четкой границы между морем и сушей. И понимаю, что суша может стать морем, а море может отступить с суши когда угодно. И если это случится, куда вы денете прилепленные вами ярлыки, люди?
Шитье плащей из портьер бархатных, превращение в шлемы котелков походных и прочий эскапизм средневековый — чуднЫе обычаи, принятые на крохотном островке, вокруг которого кружит и кружит по волнам Мореход на своем — теперь уже нашем — судне без команды. А на соседних островах практикуют другие пути бегства от реальности. И почему-то каждый остров считает свой контингент совершенно нормальным, зато соседский — совершенно чокнутым.
Опять соперничество между людьми, ни на йоту не отличающихся друг от друга. Как же оно мне надоело.
Люди чаще всего соревнуются не профессионализмом и не красотой, а… способами эскапизма. Одни кичатся тем, что читают без разбора или с разбором толстые книжки в твердых обложках. Другие — высокими административными постами в компьютерной вселенной. Третьи — длительным пребыванием на пленэре без репеллентов и плееров, зато с гитарой. И всяк из них презирает недоумков, предпочитающих ДРУГОЕ. Что за кретин станет убегать от действительности тропою аркад или любовных романов? Только бардовская песня гарантированно и качественно вырвет вас из этого мира! Все прочее — чистой воды шизофрения!
Поверьте знающему человеку, островитяне: если кто-то развлекается иначе, чем принято здесь, он не пытается ничего у вас отнять. Наоборот, он дает вам пространство и право выбора. А шизофреник… шизофреник ничего этого не имеет и вам не даст. Поверьте знающему человеку.
Словом, хватит меряться выключенностью из окружающего мира и клеить ярлыки на таких же, как вы.
И в самом деле ребята оказались вполне здравомыслящими. Особых надежд на то, что любовь страстная заменит им хлеб насущный, не питали, но и обращаться ради хлеба насущного в покладистую скотину не хотели.
— Понимаете, — внушал мне юношеским баском сэр… не помню. Пусть будет Галахад. В миру — Саша. — Понимаете, мы ничего еще в этой жизни не сделали. И не видели ничего. А родителям кажется: чего тянуть-то? Двадцать лет — отличный возраст, чтоб жениться и детей завести. В их время так и делалось…
— Ничего в их время так не делалось! — усмехнулась я. — Ты уж нашу с твоими родителями юность в эпоху царизма не задвигай. По-всякому бывало. Кто и после школы женился — по залету или от армии откосить, а кто и до сорока гулял, даром что за бездетность налог с зарплаты брали…
— Но они-то мне втюхивают: это, мол, — традиция! — басок сорвался на фальцет. — Объясняют: ты уж такой взрослый мужик… еще немного — и вообще зажлобеешь. Женись, пока пузо не отросло и темечко не залоснилось. Ну там, хорош в бирюльки играть, стерпится-слюбится, пользу семейному бизнесу принесешь, хоть чего-то в жизни добьешься… — Саша-Галахад махнул рукой и замолчал.
— Кстати, — вступила в разговор его полуэльфийская подруга, — мы, например, жениться не собираемся. Просто считаем, что дальше это терпеть нельзя. Сашка — добрый. Ему родителей жалко. А им его — нет. Додавят и женят. И будут потом всю жизнь с руки кормить, будто канарейку.
— Кенаря, — поправила я. — Канарейка — особь женского пола. А мужчина — кенарь.
— Да какой мужчина… — усмехнулся Александр, — из того, кто с рук ест. Одно название.
— Это ты правильно говоришь! — кивнула я. — В общем, надо вам, ребята, драпать из дома. Только почему в последний момент, прям с помолвки, почему не раньше?
И увидев, как мстительно сузились глаза грозного сэра и его дамы, лишь подумала: жестокий народ эльфы-рыцари! Если бежать, так уж по-шекспировски, чтоб родичам позор да наука. Опять же и претендентке нахальной все как есть продемонстрировать: у Саши-Галахада своя голова на плечах и своя девушка в кустах. С транспортным средством наготове. Эх, сэр ты мой, сэр неугомонный! Доведет тебя любовь к эффектным жестам до бубновой масти…
Детали, извергнутые на мою голову Майей Робертовной, только подтвердили опасения.
Ребенок по имени сэр Галахад (или как-то еще, но тоже на "ад") собирался отомстить. Совсем как Тайный Советник Снежной королевы — по пунктам. "Я: а) отомщу; б) скоро отомщу; и в) страшно отомщу"!
Впрочем, я на его месте хотела бы того же. Отмщение людям, держащим тебя в клетке, — разбег перед прыжком. Ты до последнего не уверен, что прыгнешь в новую, отнюдь не прекрасную и даже не комфортабельную, но все-таки СВОЮ жизнь, поэтому и разбегаешься, чтобы уж под влиянием инерции или на волне адреналина, а вырваться из прежней судьбы, разбив ее в звон.
Устроить скандал на пафосном торжище (не от слова «торжество», а от слова "торг"), где тебя, как в водевиле каком, без твоего участия женят на ком семья решила — это святое.
Я понимаю: желание отомстить — и у молодых, и у немолодых — практически всегда вырастает из желания привлечь к себе внимание. Ну хоть намекнуть, что ты живой и что у тебя тоже есть планы, потребности и чувства. Которые вы, окружающие меня уклончивые люди, непрерывно оскорбляете.
Мысль о мести приходит с пониманием того, что близкие НЕ СЛЫШАТ нас, что наградой за попытку открыть душу будет рассеянное "Да-да, конечно, дорогой!", снисходительное "Ты еще ничего не понимаешь!" или возмущенное "Что за глупостей ты напридумывал?" И — возврат к прежним планам близких насчет твоей персоны. Иногда от более прямолинейного плана А родня переходит к более извилистому плану Б. Это можно считать проявлением наивысшей деликатности.
И чем дольше родственный аутизм атакуешь, тем крепче желание отомстить. Так себя показать, чтоб уж профиль твой незабвенный семье навек запомнился. А также фас, анфас и затылок. Пусть попомнят, как не верили в способность "нашего инфантила" мутировать из человекоподобной комнатной собачки в полноценную личность!
Конечно, любая красивость снижала шансы на успех. Но ведь ради красивостей оно и было задумано, это леденящее душу шоу с исчезновением жениха в день помолвки!
Мореход умирал со смеху, слушая Майкины оптимистичные прогнозы: мы, трое весьма колоритных персонажей, прекрасно смешаемся с толпой; фактически взломав дверь, выведем парня из его комнаты; пересечем нехилую жилплощадь в сталинском доме, где назначено, гм, мероприятие; спустимся вниз и пройдем мимо консьержа, у которого наверняка с родней сэра Галахада уговор — тащить и не пущать! И все — на голубом глазу. Мореходу нравилась Майя Робертовна. Он, похоже, жалел о ее занятости под завязку всякими бренными глупостями (вот уж чью душу бездомной не назовешь!), а иначе предпочел бы ее общество моему.
Но я не ревновала. Я усиленно размышляла над тем, как осуществить план моей безбашенной сестры.
И придумала.
Глава 7. Смерть в Саду яшмовых бабочек
Стояла зима. Морозистая московская зима с немалыми минусами, с ледяным воздухом, пахнущим выхлопами и хвойным освежителем, с ночным небом, как загустевшая нефть, через которую не пробиться колючим мелким звездам. Мертвенно фосфоресцировал нетронутый снег в полузнакомом лесопарке, холмистом и безлюдном.
Кто надумает стылой зимней ночью рассекать по тропинкам московских лесопарков? Только мы с Дубиной. Да еще со скоростью метеора пробежит вдруг собачник, питомцу коего резко и неотвязно приспичило.
И все же кто-то прятался в лощине между двумя холмами, пытался скрыться (от кого? от звезд? от собачников? от морозоустойчивых маньяков?) за кустами и одновременно курил, выдавая себя с головой вспыхивающим, как сигнал тревоги, красным огоньком.
Геркулес, не обращая внимания на фигурку за кустами, стоял, как вкопанный, и сканировал пространство — ну прямо Терминатор. У меня даже возникло ощущение, что перед глазами моего приятеля разворачивается этакая трехмерная сетка оврагов, распадков, логов, междухолмий и прочих ландшафтных морщин и складок, как их там ни назови…
А я занималась тем, что припоминала: кто тут прячется и зачем. Ага, вот оно. Девчонка, насмерть перепуганная и намеренная стоять на своем. Тоже насмерть. Она собирается вызволить кого-то из усадьбы на краю леса. Или как это здесь называется? "Коттедж в природоохранной зоне" — прозвучало в голове. Один хрен. Полоса препятствий, вот это что. Сейчас девица накручивала себя, изо всех сил посылая нам мысленный приказ: проникнуть в здание, найти этого кого-то и увести. Увезти. Спасти. Выхватить из пасти.
Эх, спасительница, нам бы толику везения… Без везения нифига у нас не выйдет. А оно не придет, коли стоять на морозе столбами. Пора идти и делать свое дело.
Успех был важен не только для девчонки, но и для меня. Я смутно помнила свои прошлые (отнюдь не героические) деяния. Но это было первое дело, на которое я шла не в качестве марионетки, а в качестве человека. Пусть и не совсем свободного.
Проклятая Каменная Морда, мертвой хваткой держащая мою судьбу, дала понять: соверши это — и я освобожу тебя. Если мы и встретимся когда-нибудь, то только на равных. Я перестану давать тебе советы, звучащие как приказы и подлежащие исполнению как приказы, а не как советы.
Человеку всегда кто-то приказывает, называя прессинг заботой. Мы хотим тебе добра! — ухмыляются господа начальники, попирая твою жизнь кованым сапогом. Мы знаем, как привести тебя к благополучию и безопасности. А если нет, то хотя бы к свету и праведности. И однажды ты либо отрываешь ненавистный сапог вместе с ногой, либо так и лежишь мордой в грязь, утешаясь воздаянием за послушание. А какое тут может быть воздаяние? Одобрительное похлопывание "Хорошая собачка!" и брошенная сверху кость?
Вот почему я, пренебрегая уколами опасений, рискуя собой и напарником, шла по плану, точно ледокол по торосам.
Вот она, усадьба. Есть здания, созданные внушать отвращение. Причем не только к себе, но и к своему архитектору, к своему владельцу, к друзьям владельца, к профессии владельца, к его образу мыслей и образу жизни. Дома-фурункулы. Они не строятся — они зарождаются органическим путем и вызревают прямо на местности, окруженные зоной воспаления.
Сооружение выглядело так, словно монстрюозную дачу госчиновника, разжиревшего на миллионных откатах, скрестили со слащавым пряничным домиком — а порожденного ими ублюдка окружили бетонным забором и поставили в жиденьком московском лесочке, чтоб общественность позлить.
Нас с Дубиной одновременно передернуло. Но мы побрели ко входу, утопая в сугробах.
Если вы помните, внешность у нас с Дубиной довольно специфическая. Ну так на момент задания она ни капельки не изменилась. Я по-прежнему напоминала пожилого викинга в татуировках через всю физиономию и с седыми косами по периметру головы, а Дубина — глыбу песчаника в застарелых шрамах. И все же облик значения не имел. Я знала: нас примут за кого надо. Вот кого им там сейчас надо, за того нас и примут.
На пороге дома стояла тетка, одетая в тренировочный костюм, вызывающий АДСКОЕ раздражение. Подобные наряды навевают образы уголовных элементов, выслушивающих приговор в зале суда — именно в таком прикиде. О дебиловатых пацанах, которые в аналогичных костюмчиках зарабатывают себе на приговор в зале суда. Словом, тетенькины треники сочились тошнотворной совковой чернухой.
Неожиданно мне стало скучно. До отвращения, до депрессии скучно. Бог ты мой, — подумала я, — во что я ввязалась? В очередную серию приключений мадам Каменской? И вся наша судьбоносная авантюра будет изгажена лицезрением унылого быдла?
Не извольте беспокоиться. Чичас все исправим! — усмехнулась где-то вдали Каменная Морда.
На второй взгляд, тетенька не сильно преобразилась. Зато ее наряд превратился в стилизацию китайской куртки и штанов из дивного шелка-атласа-муара, покрытого искуснейшей вышивкой. Юдашкин, увидев такое, самолично удавил бы своих вышивальщиц, а после и сам бы удавился. И поделом.
Заодно и дом приобрел пагодообразное благородство и таинственность. Китайский колорит меня удивил, но и освежил. Я поняла: не все еще потеряно. Я могу повлиять на этот мир. Хоть он и чужой мне. Совсем чужой. И я в нем уязвима как нигде и никогда.
Прежде чем я воззвала непосредственно к китайским богам, тетка оглядела меня и процедила: "Ну наконец-то!" — странно знакомым и оттого еще более неприятным голосом. Но я уже устала удивляться странностям этого вечера. В чужих мирах первой отрубается способность удивляться. Надо только привыкнуть к мысли, что самое удивительное здесь — ты.
Мысленно приказав себе не паниковать, я вошла.
И буквально с порога шагнула в пиршественный зал.
Общее ощущение крепко бюрократизированной роскоши ударило по мозгам. Много света, много мозаичных панно, много дорогих тканей и много изысканных яств. Выделить что-нибудь одно и рассмотреть как следует — никакой возможности. Тем более, что для меня нашлись дела и поважнее.
Навстречу мне шел опасный сумасшедший. Человек, в глазах которого плескалась лава застарелого безумия. Глядя в эти раскаленные дыры на заурядном человеческом лице, я сказала себе: вот она, смерть. Медленная, мучительная, беспричинная. Этот псих не остановится, пока не вымотает мне всю душу, а что останется, бросит… Ну куда-нибудь бросит. Собакам. В темницу. В безымянную могилу. В замковый ров. Все равно. Тому, что останется, будет уже все равно.
И тут существо с глазами, как жерла вулкана, вдруг… улыбнулось. Счастливой детской улыбкой. И раскрыло объятья. И заявило: наконец-то. Наконец-то ты здесь, мой дорогой названый братец.
Поделиться книгой: