Смело мы в бой пойдем…

— Что он там делает, матка бозка?!

— Сигналы какие-то подают.

— Какие сигналы?! — капитан начал злиться. Он нажал кнопку вызова бронепаровоза, — Машина — стоп!

— Так есть, машина стоп!

Коробовский выслал вперед солдат из штурмового вагона. Через десяток минут один из жолнежей бегом подбежал к командирскому вагону.

— Пан капитан! Уланы сообщают: впереди путь разбит. Бандиты, пан капитан!

В эту минуту к вагону подскакал уланский вахмистр. Козырнув, он доложил:

— Пан капитан! В полутора километрах впереди бандитами-диверсантами уничтожен путь.

— Благодарю, вахмистр. Сопроводите нас, мы починим путь своими силами.

— Слушаю, пан капитан.

«Poznanczyk» малым ходом двинулся вперед, и начал стравливать пары перед участком с подорванными рельсами. С контрольной платформы жолнежи начали сгружать ремонтный материал, рядом стояли двое офицеров, руководящих работами. Выйдя из броневагона, Коробовский подозвал к себе крепыша вахмистра:

— Участок охраняется?

— Так есть, пан капитан. Мой полувзвод рассыпался в ближнем лесу и ведет наблюдение.

— Благодарю, вахмистр. Тогда можно промять ноги.

С этими словами Коробовский пошел вдоль состава. Неожиданно ему пришла в голову мысль, и, проходя мимо бронепаровоза, он легко и быстро вскарабкался на тендер. Збыслав встал, и жестом заправского моряка приложил к глазам бинокль. Самому себе он представлялся сейчас капитаном старинного галеона, плывущего по бескрайним просторам океанов, мимо островов, населенных загадочными дикарями…

— А сейчас пан тихо-тихо опустит бинокль, медленно-медленно расстегнет ремень и портупею и отдаст их мне. А не то… — к горлу прикоснулось острое лезвие ножа. Коробовский ошалело выполнил приказ и только тогда, опомнившись, просипел:

— Вы кто?

— Спокойно. Мы — отряд русской армии, а ты — незванный гость на нашей земле.

Осторожно повернув голову, капитан Коробовский, увидел молодого, широкоплечего человека, в польской форме, но с трехцветным шевроном на рукаве.

— Вот и познакомились, — усмехнулся молодой человек, — разрешите представиться: доброволец Ковалёв. А теперь пойдемте, неудобно заставлять ваш экипаж ждать.

— Пся крев, — только и смог простонать Коробовский, глядя на то, как разоружают его солдат, как ведут к лесу и выстраивают в шеренгу. Его, безоружного и униженного толкнули к остальным…

— Именем Российской республики, — сильным, красивым голосом произнес «вахмистр», уже сменивший конфедератку на кубанку с полоской триколора, — именем сожжёных и городов, деревень и весок, именем наших жен и детей, именем всех убитых польско-жидовский нечистью — ОГОНЬ!!

Загрохотали пулеметы. В глазах Коробовского вспыхнул ослепительный свет, и через долю мига любая мыслимая ситуация с участием капитана Збыслава Коробовского была навеки исключена.

Трофейный «Poznanczyk» прибыл в Житомир почти вовремя. Прежде чем кто-либо сумел что-либо понять, бронепоезд уже разнес в пыль стоявший под парами эшелон с боеприпасами, смел водокачку и обрушил град снарядов на здание вокзала, где находились поляки из числа прибывших пополнений и из госпитальных поездов. Затем, прорвавшись вперед, «Poznanczyk» обрушился на маршировавший вдоль железной дороги пехотный полк и помчался дальше, сея ужас и разрушения на своем пути. Через день, оказавшись перед угрозой потери такого ценного трофея, Котовский взорвал бронепоезд. Отряд растворился в лесах.

За этот подвиг, Григорий Иванович Котовский был представлен к «Георгию» четвертой степени. Кроме того, ему был присвоен чин капитана российской армии.

Карл Шрамм. Резервист

31 июля 1923 года в приграничном городке Глейвиц было много людей. Гораздо больше чем жителей. По улицам сновали солдаты в верных старых «фельдграу», за их спинами висели потёртые рыжие ранцы из толстой телячьей кожи. За спинами солдат грозно щетинились в небо плоские ножевые штыки, примкнутые к винтовкам. Казалось, что время повернуло вспять и вернулся славный 1914 год, когда могучие войска кайзера сосредотачивались для удара по русским войскам на границе. Только сейчас шло пыльное лето двадцать третьего, и войска эти не принадлежали к куцему остатку старых доблестных армий: все солдаты были добровольцами и ветеранами прежних баталий. Все они были уже как правило людьми среднего возраста, но тем не менее попадались и молодые, и совсем седые, но крепкие мужчины. Командовал ими типичный прусский офицер с чёрно-красно-белой повязкой на рукаве. Его монокль время от времени пускал солнечные зайчики. Все чего-то ждали. Чувствовалось напряжение, повисшее в воздухе. Наконец вдалеке заклубилась пыль, и вскоре показалась колонна лошадей, тянущая тяжёлые орудия. Всеобщий вздох облегчения пронёсся над солдатами. Рейхсвер не обманул. Генерал фон Сект сдержал своё слово. Позади пушек в колонне виднелись полевые кухни, повозки с фуражом и провиантом, санитарные двуколки. Капитан фон Штеннес уже собрался подавать команду, как вдруг ровное тарахтение мотора из-под облаков привлекло его внимание: четыре невесть как уцелевших «Альбатроса» со знакомыми чёрными крестами и выкрашенными в цвета кайзеровского флага значками на крыльях заходили на посадку на ближайший луг.

— Коня! - бросил офицер коноводу, и уже через минуту нёсся бешеным аллюром к месту посадки лётчиков. Те, приземлившись, хлопотали возле своих машин, проверяя растяжки и тяги рулей. Доливали масло и топливо из канистр в расходные бачки, не обращая внимания на собравшихся зрителей. Когда фон Штеннес добрался до импровизированного аэродрома, ему пришлось проталкиваться через толпу зевак. Завидев офицера, лётчики быстро выстроились возле своих машин. Старший из них критически осмотрел строй, затем повернулся к капитану и отдал честь:

— Эрнст Удет. Командир добровольцев. Прибыл в ваше распоряжение. Со мной мои друзья — братья фон Рихтгофен и Герман Геринг.

— Гауптман Вальтер фон Штеннес. Командующий сводным полком добровольцев. Благодарю вас за помощь, господа, но как вам удалось спасти этих птичек?

Удет устало махнул рукой.

— Лучше не спрашивайте, капитан…

Они понимающе посмотрели друг на друга.

— Когда в поход, капитан?

— Через час. Думаю, вам нужно немного отдохнуть, да и артиллерия ещё не заняла свои позиции.

— Неплохо.

— Только вот авиационных бомб у нас нет. Даже представить себе не могли, что будет авиация…

— Надеюсь, ручные гранаты найдутся?

— О, этого добра — полно.

— Пока сойдут и они, а там разживёмся…

…Ровно через час загремела артиллерия. А после короткой, но яростной артподготовки через реку пошли ощетинившиеся штыками колонны «Чёрного Рейхсвера» при поддержке крохотной эскадрильи. Поляки, даже представить себе не могшие, что обезоруженная Антантой Германия найдёт в себе силы выступить против них, были в полном шоке! С востока к Варшаве рвутся озверевшие орды русских, а с запада — спаянные стальной дисциплиной непобедимые германские войска. О, уж кто-кто, а именно поляки хорошо испытали на своей спине не раз, на что способны тевтонские воители. Четыре самолёта, пилотируемые лучшими асами кайзера, в их сообщениях превратились в сотни, артиллерийская рота — в тысячи стволов, а шестьдесят тысяч добровольцев — в шесть миллионов штыков…

Герман Геринг. Доброволец. Польша. 1923 год

Ну и весело же было в Польше, ребята! Я такого бардака как там — в жизни не видел. Хорошо мы там полякам наваляли, от души и на совесть. Только наши к Варшаве подходить стали, мы ещё возле хутора стояли, не помню, как называется. Поле здоровенное, копны кое-где стоят. Удобно. Слетаешь на дело, из машины вылезешь, плюхнешься в копну, а сено — оно такое мягкое, душистое…

Короче, сидим мы раз так, вдруг от капитана фон Штеннеса курьер скачет, пакетом машет. Смекаю, задание очередное. Да пора бы уж, полдня сидим. Слетает, значит, солдат с сивой кобылы, кубарем к Эрнсту и пакет тянет:

— Фельдфебель Карл Шрамм, герр капитан! Пакет из штаба!

Наш Удет конверт взял, вскрыл, читает про себя. Потом поворачивается к нам, солдатику рукой так, мол, иди. Свободен. Тот опять на кобылу, и только пыль столбом.

— Геринг, у тебя вроде карта была?

— Была. А что?

— Ничего. Дело есть.

— Дело?

— Дело. Хватит представление устраивать. Доставай.

Пришлось лезть в сапог, вынимать. Разложили мы её, и Эрнст стал нам указания давать. Поляки откуда-то выкопали целый эскадрон конницы и гонят его спешным маршем к столице. Солдат там много, и нашим ребятам туго придётся, если мы его не задержим. Словом, как обычно: дцатый подвиг Геракла. Но не зря же мы считаемся лучшими? Не зря! Посидели, подумали. Мышцей головной пошевелили, ну той, которая на шее болтается. Сообразили, что и как делать будем. Сперва проверили свои птички: тяги подтянули, масла долили, бензинчику. Потом грузиться стали. Боезапас для пулемётов, гранаты вместо бомб, как обычно. Я ещё к своему «МП-18» запасной боекомплект взял. Ну, любил я эту игрушку вместо штатного оружия таскать… Вроде собрались. Попрыгали по кабинам, и началось:

— Контакт!

— Есть, контакт!

Апчхи, апчхи, гыр-гыр-гыр! Заработал, родимый. Погазовал я, режимы проверил, тяги подёргал, свечи прожёг. Тут Эрнст на взлёт пошёл, следом братцы, ну и я, любимый. Последним. Только солдатики отскочить успели от хвоста. Разогнался, благо поле большое. Ручку на себя, стал к облакам карабкаться. Красотища! Небо, оно ведь… Небо, короче. Внизу земля плывёт медленно-медленно. Облака — совсем рядом, рукой можно потрогать, кажется. Вообще, красота то красотой, но башкой я верчу на все триста шестьдесят в обе стороны. В прошлый раз откуда-то «Вуазен» вылез непонятный. Правда, Лотар его с первой очереди отправил вниз. Хорошо он горел. Хорошо. Мы потом приехали посмотреть, кто же это такой выискался наглый? Да ничего не нашли. Висит между оплавленных растяжек такой трупик копчёный, маленький. Словно там малыш годовалый за ручкой сидел. Да и попахивало… Не очень приятно. Я этот запах с большой Войны не нюхал. А тут опять довелось… О, вон Эрнст рукой крутит. Ясно. На подходе. Чертовщина! Вот бешеная корова и сто зелёных жаб!

Да их там, наверное, около тысячи! Ничего себе!..

Уланы спешили. Кони шли ходкой рысью, торопясь донести своих всадников до Варшавы. Конники нервничали, так как среди них гуляли страшные слухи о зверствах, учиняемых русскими и германскими войсками на захваченных исконно польских землях. Не у одного из них набухали желваки на скулах, при мыслях о том, что вскоре они смогут отомстить захватчикам. О том, что Речь Посполитая начала эту войну, как-то не вспоминалось. Главное, что надо дать отпор ненавистным москалям и проклятым германцам. Командир полка, полковник Марушкевич, происходящий из старинного шляхетского рода, приподнялся в стременах своего арабского жеребца и поднёс к глазам бинокль. Дорога вроде бы была чистой. Противника не наблюдалось. Он аккуратно вложил бинокль в чехол и обернулся к офицерам штаба, послушно следовавшим позади.

— А что, панове, всыпем москалям?

— А как, же пане пулковнику, всыпем!

— А до Москвы дойдём, панове?

— Да хоть до Урала, пане пулковнику! Ведите нас, а мы следом!

От льстивых речей в груди Марушкевича становилось теплее, а на душе легче. Он представлял себе, как его храбрые уланы сметут врагов, погонят их вначале до Москвы и Берлина. Как он проедет на белом коне по Красной площади, или мимо рейхстага, гордо подбоченясь в седле, кидая презрительные взгляды на покорённых схизматиков и прочих хлопов. Прекраснейшие панёнки Варшавы будут писать ему письма и признаваться в любви, а он, спаситель Отечества, станет правителем покорённых России и Германии. О, он научит их покорности! Покажет, как следует уважать ясновельможных панов! Пороть, их, пороть до полусмерти, чтоб только работать могли…

Додумать полковник не успел: с ужасающим рёвом что-то обрушилось на него с чистых небес, и гордый пан оказался на земле, прямо лицом в навозной куче. Не успел он откатиться в сторону, как рядом грохнул взрыв, затем ещё один. Большой осколок раскроил ему череп вместе со смелыми и гордыми мечтами, вываливая мозги в лошадиное дерьмо…

«Альбатрос» вышел из пикирования и стал уходить вверх, но его место заняли три других самолёта. Вниз летели гранаты, грохотали пулемёты, кося поляков, словно спелые колосья. Лошади, впервые услышавшие взрывы и рёв авиационных моторов, не слушали всадников и становясь на дыбы сбрасывали их прямо под копыта. Дикий визг и ржание неслись из свалки, всё заволокло пыльным облаком, из которого время от времени вырывались одиночные кони и неслись, куда глаза глядят. Вот один из улан пытается сорвать с плеча карабин, но лошадь скидывает его с себя и он падает прямо под копыта несущегося позади жеребца со сбившимся на брюхо окровавленным седлом. Это ерунда, что лошадь никогда не наступит на лежащего человека! Обезумевший конь со всего размаха ломает упавшему на живот позвоночник. Короткий хруст, не слышимый во всеобщем грохоте выстрелов и взрывов, в рёве моторов. Ещё один улан пытается подняться с земли и попадает под страшный удар задних ног непрерывно лягающейся лошади, по всей видимости, раненой в круп. Железные подковы вминают лицо внутрь черепа, брызгает кровь в разные стороны. Пуля авиационного пулемёта попадает одному из беглецов в грудь, и пика, которую тот сжал в смертной судороге, входит в спину блестящему офицеру, пытающемуся запрыгнуть на случайную лошадь. Ещё один улан поднимается с земли, сброшенный обезумевшим конём, и в этот миг возле него взрывается сброшенная с «Альбатроса» граната… Это, конечно, не бомба, но несчастный хватается за распоротый живот, пытаясь удержать выскальзывающие зелёные внутренности. И в этот миг чей-то конь перебивает толстую кишку с желтоватыми прожилками, лежащую на земле прямо на глазах раненого. Из неё выливается съеденное накануне, растекаясь грязной коричневатой лужицей…

Лотар завалил машине крен, всматриваясь в огромное пыльное облако, накрывшее всё вокруг. Давно он не получал такого наслаждения от полёта! Как раз на кучу обезумевших поляков, в которую превратился эскадрон, пикировал Герман. Вот на кончиках его пулемётов затрепетало неяркое пламя, а по земле побежала цепочка фонтанчиков пыли, прерывающаяся, когда пули попадали в людей или животных. При желании можно было рассмотреть, как свинец вырывал клочья мундиров, как брызгала кровь, как летели на землю мёртвые и раненые. Что это? Геринг выставил из кабины тупой ствол своего оружия и вёл непрерывный огонь, добавляя к пулёметам ещё и «МП-18». Наконец, пилот увёл машину вверх, и вниз скользнул крутившийся напротив Удет, продолжая штурмовку. Германские лётчики заходили крест накрест, сбивая поляков в кучу и не давая им разбежаться. Большинство всадников уже лежало на земле либо убитыми, либо сброшенными своими конями, которые сбились в табун потерявших от страха всякий рассудок животных. Поэтому германские пилоты старались ещё и гонять этих животных так, чтобы они каждый раз прорывались сквозь своих бывших наездников, внося свою лепту убийств и увечий. И это немцам вполне удавалось…

Удет взглянул на контрольный пузырёк топлива — пора возвращаться… Завалив машину в иммельман он помахал остальным рукой и повёл крохотную эскадрилью назад. Едва пропеллер перестал вращаться, как он лихо спрыгнул на землю и показал стоявшим в отдалении офицерам, с нетерпением ждущим его доклада, большой палец. Те сразу расслабились, что было видно по немного обмякшим фигурам.

— Господа, всё в порядке. Там сейчас КАША…

Стоны и вопли неслись из Варшавы. Как обычно, ясновельможные паны привыкли попадать мордой в грязь. Это всегда было закономерным результатом их самостоятельной политики. И так же привычно винить во всех своих неудачах шпионов, москалей, германцев. Мгновенно вспыхнули стихийные погромы русских, малороссов, немцев. Но так же быстро и прекратились. Передовые отряды Первой конной армии Шкуро обнаружили заваленный трупами маленький городок под Львовом, когда-то населённый малороссами. Рассвирепевшие от увиденного, казаки согнали всех поляков и евреев в округе и подвесили на просушку мужчин. Женщин выпороли шомполами, а затем отправили навстречу жолнежам с предупреждением, что за каждого убитого славянина будет вешаться десять поляков и евреев. Гонористые поляки пытались ещё что-то изобразить, но сионистские деятели этим очень обеспокоились: такое радикальное сокращение своих единокровных братьев пришлось им не по вкусу. Поэтому еврейские кагалы приложили всё своё усердие для того, чтобы данные эксцессы более не повторялись.

Через несколько дней части капитана фон Штеннеса вместе с присоединившимися к ним запоздавшими четырьмя полками встали на подступах Варшавы. С другой стороны их приветствовали конники Шкуро, Аненнкова, Котовского. На совместном совещании командиров обоих народов был выдвинут ультиматум правителям Варшавы, требовавший выдачи виновных в развязывании войны, а также возврата переданных Польше германских и российских земель. Но тут случилось, как потом говорили сами пшеки: Чудо на Висле. Встревоженная Антанта пригрозила масштабным вторжением в Германию, на что командующий русскими частями Лавр Георгиевич Корнилов заявил:

— Попробуйте.

Дипломаты опешили. И одумались. Они поняли, что части Корнилова не подчинятся своему правительству и уничтожив Польшу придут на помощь немцам. Запасов для этого, оставшихся после той войны хватало с избытком. Снова же воевать так, как в Мировую Войну, желающих не было. Тем более, что на горизонте маячил экономический кризис. Да и не готовы они были. Резко против выступила Америка, лишавшаяся европейских денег. Тем не менее, Антанта смогла надавить на продажных демократов, пообещав им очередной заём на кабальных условиях. Керенский согласился. Корнилову пришлось уступить нажиму, но всё же Лавр Георгиевич добился, что Франция отказалась от каких-либо претензий на Рурскую область. Дано было согласие и на выселение силезских поляков с территории, отошедшей к Германии. Большего ему, несмотря на все старания, добиться не удалось… Тем не менее, когда германские добровольцы вернулись в Германию население встречало их как героев. Недовольны остались только пилоты, принимавшие участие в боях с поляками. Их самолёты пришлось сжечь. Зато через год под небольшим русским городом Липецк появилась новая авиашкола, которую так и назвали: Липецк. Один из курсантов звался Герман Геринг…

Красногвардеец Алексей Ковалев. Ярославль. 1923 год

Ярославль просыпался приветствуемый ревом заводских гудков. С рабочих окраин потянулись бесконечные колонны двуногих муравьев. Тяжело шагая, сунув мозолистые руки в карманы измасленных тужурок и пиджаков или за пояса выцветших косовороток, чуть горбясь, ежась от утренней прохлады, шли рабочие заводов Нобеля и Дукса, резинщики с «Треугольника» и металлисты с казенного, брели каменщики и кузнецы, железнодорожники и мукомолы. Это двигалось одно из подразделений великой армии труда, строители и созидатели всего сущего.

Но сегодня они шли не на труд. Вот уже неделю как в городе идет тихая, незаметная простому глазу работа. То в одном углу, то в другом, то в цеху, то на улице собираются группки рабочих. Перешепчутся о чем-то — и нету их. Милиционеры, постовые да участковые, кабы заметили — сказали бы: «Дело-то не чисто. Не иначе, как к стачке или того хуже — к бунту собираются». Но не видели того милиционеры, а кто и видел, так внимания не обратил. А зря…

Вот взметнулось внезапно над одной группой красное знамя, вот над другой, вот затянул кто-то «Варшавянку»:

Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут. В бой роковой мы вступили с врагами…

А в другом уже запели:

Смело, товарищи, в ногу, Духом окрепнем в борьбе! В царство свободы дорогу Грудью проложим себе!

И мелькают уже то там, то тут винтовки с красными флажками. Плотнее сбиваются толпы, тверже идут. Грузовики вдруг появились. И телеги. С них оружие раздают: «Разбирай, товарищи!» Заметили постовые милиционеры, да поздно уже. Только свистни — тут тебе и конец придет. И бежать не вздумай: хорошо, коли в спину только булыжник кинут, а то ведь и выстрелить могут… Вот и стоят милиционеры, смотрят мимо, а сами в душе Богу молятся: «Господи, пронеси! Господи, не допусти!»…

А толпа уже на отряды разбиваться стала. Кто-то на заводы, на фабрики пошел: администрацию громить, у инженеров-кровопийц и мастеров-иуд ответ за весь трудовой люд спрашивать. Кто в город отправился: к Городскому Совету, к Управлению милиции, к банкам да конторам — потрясти гадов, хозяев да купцов. А кто и обратно к окраинам сворачивает: с лавочниками да с казарменными начальниками расквитаться. И все организовано, расчётливо: три отряда туда, два отряда — сюда… «Эй, товарищи, с „Нобеля“ есть кто? Ведите туда еще сотню!»

Идет вместе со всеми и командир красногвардейской сотни Алексей Ковалев. Он не из рабочих родом, из учительской семьи вышел. Гимназию три года назад окончил. А из университета выгнали, за большевистскую пропаганду. Знали, халдеи проклятые, что Ковалев — активист Красного молодежного союза, вот и завалили на экзаменах. Только разве этим настоящего борца с ног свалишь, с пути собьешь? Нет, не дождетесь!

Плюнул тогда Ковалев на высшее образование, и с головой в партийную работу ушел. И не зря. Хоть и молод, а уже есть чем гордиться! В Донецке вместе с Урицким работал, в Сормово — вместе со Свердловым. И сюда прибыл на партийную работу не последней спицей в колесе: командир группы у самого Семена Нахимсона!

Весело шагает Ковалев. В Питере сейчас бои идут, в Сормово — до сих пор Советы большевистские держатся. Еще чуть-чуть поднажать — рухнет старый мир, как прогнившая яблоня в саду. Поднимется над землей красное знамя труда, поднятое первым в мире государством победившего пролетариата.

Вот впереди выстрелы слышны. Это Ярославский военный комиссариат штурмуют. Тяжело товарищам приходится — вон из окон пулемет ударил. Развернул Ковалев свою сотню. Пошли красногвардейцы дворами, прячутся за поленницами, к длинному зданию красного кирпича подбираются. Вот уже и близко совсем.

Сжал Ковалев в руках браунинг, обернулся к своим и крикнул зычно, так что бы всем слышно было: «Товарищи! За народ, за революцию — вперед! Ура!» Закричали красногвардейцы «Ура!» и бросились в атаку. Полетели в окна гранаты, ахнули пачками винтовки, из окон им навстречу — пулемет хлестнул. Упали первые убитые товарищи.

Было бы в здании комиссариата не два пулемета, а пять и защитников не семь десятков, а сотни три — тут бы и полечь всей ярославской Красной гвардии. Но было как было, и вот уже над комиссариатом алый стяг развивается. А во двор, куда буржуи новобранцев загоняли, уцелевших защитников вытаскивают. Тут самое главное не ошибиться. Если солдат обманутый — объяснить, на кого оружие поднял. Если унтер — раз-два по морде сытой, да пообстоятельней растолковать, что против народа, против воли его, против свободы святой не должно идти. Вдумчиво так растолковать, да смотреть: понимает или нет. Если не понимает — к стенке. И офицеров-эксплуататоров туда же. Офицеров-то как раз больше всего и набралось. Первым — полковник Перхуров, кавалер георгиевский, стоит, одним глазом на всех смотрит. Второй-то выбили. Прикладом, надо полагать. Взглянул Ковалев на офицеров, рукой махнул: «Кончай, товарищи, гадов!» Треснул сухо винтовочный залп. Кончено.

Кто — то Ковалева за рукав тронул. Обернулся — стоит паренек в спецовке. «Вы, — спрашивает, — товарищ Ковалев? Вам от товарища Нахимсона приказ». Развернул Алексей лист, втрое сложенный, а там написано, что товарищ Ковалев назначается командиром восточной завесы, и имеет право подчинять себе любые другие отряды и группы повстанцев. Печать красная и подпись: Председатель Ярославского Революционного Военного Совета С. М. Нахимсон.

Теперь торопиться надо. На очереди вокзал. Только до него еще добраться надо. Не все милиционеры понимают, что раз они на защиту народа поставлены, так и против народа идти не должны. Некоторые участки сопротивляются и на телеграфе несознательные элементы засели. Из револьверов да карабинов огрызаются, так и норовят свалить зазевавшегося борца за всеобщее счастье.

Бегут красногвардейцы, торопятся. Вместе с ними спешат рабочие отряды. Вот с «Нобеля» три сотни бойцов подошли. С маху вынесли два участка, кинулись дальше, да на третьем застряли. Больше часа провозились. Да еще в одном сквере по ним пальбу дружинники открыли и с ними человек десять студентов. Так их тоже, пока передавили, время потратили. Теперь наверстывать надо. Телеграф — задача первоочередная. Вдруг смотрит Ковалев: в сторону вокзала человек пять улепетывают. На них шинельки юнкерские, у двоих — барахлишко какое-то в руках. Золотопогонники будущие. Остановился Алексей, у одного из красногвардейцев винтовку взял, прицелился было влепить одному промеж лопаток. А тот возьми, да и запнись. Фуражка слетела, сам по мостовой прокатился. И увидал тут Ковалев лицо однокашника своего гимназического, Соколова Севки. Семь лет за одной партой просидели. Дружбы особой между ними не водилось, а только за одной партой враги долго не сидят. И пронеслись тут перед глазами у Ковалева все эти семь лет в одну секунду, как, говорят, у человека перед смертью вся жизнь за один миг проходит.

Вспомнилось Алексею, что так и не вернул он Соколову книжку понравившуюся, Карла Мая «Верная Рука». А Севка и не вспоминал. Точно на яву увидал и даже запах почувствовал от тех марципанов, что вместе у Филиппова съели, когда географию прогуляли. Вспомнились пасхальные каникулы, когда вместе в Сокольники ездили, сани и коньки на масленную…

Опустил Ковалев винтовку, сказал: «Далеко, чего патроны зря жечь?» Пусть бежит Севка. От революции все равно никуда не уйдет…

Дружинник Всеволод Соколов. Петроград. 1923 год

Ночная улица ярко освещена отсветами пожаров и горящими автомобилями. Около окна, заложенного до половины мешками с песком, на столе стоит пулемет, уткнув свое тупое рыло в щель бойницы. Рядом с пулеметом сидят трое юнкеров: портупей-юнкер Соколов и двое первогодков Пашков и Никольский. Макаров съежился и сторожко курит, пряча огонек в шинель, Пашков выставил над мешками маленькое зеркальце и смотрит как в перископ на улицу. Никольский безучастно прислонился к стене и словно бы подремывает. Вокруг набросаны в изобилии расстрелянные гильзы, пустые обоймы от винтовок. Несколько жестянок из-под консервов напоминают о недавнем ужине, который столь невежливо прервали мятежники. Всего полчаса назад красногвардейцы и солдаты учебных батальонов в который раз пытались штурмовать Павлондию. Ну да не на таковских напали: на улице лежит десятка три тех, кто заплатил за столь необдуманную попытку самую дорогую цену. Да еще сколько-то раненых краснопузые унесли с собой.

Докуривая папироску короткими злыми затяжками, Всеволод размышляет о превратностях судьбы. Ведь совсем недавно самой главной заботой портупея были фортификация и математика, в которых, если честно, юнкер далеко не силен. Вся энергия уходила на то, что бы убедить преподавателей означенных дисциплин в своей преданной любви и бесконечном уважении как к преподавателям так и к дисциплинам, что бы выйти из училища первым разрядом если не за знания, то хоть за старание. И вдруг все в одночасье переменилось. Как говорит их ротный, штабс-капитан Тучабский: «И волшебно изменилось все и вся, вокруг и здесь!» Оказывается, что можно и вообще не выйти из училища, а погибнуть, глупо или со славой, во время страшного русского бунта. Соколов тщится вспомнить какие-нибудь подходящие к моменту стишки, которых он знает превеликое множество, но на ум ничего не приходит.

— Чаю бы что ль принесли, — бурчит он в пространство. — Обещались ведь.

— Чаю — это хорошо, — философски замечает Пашков, не отрываясь от своего увлекательного занятия. — Чаю — это замечательно. Особенно с булкой.

Пашков — известный на курсе обжора. Старшие юнкера из его роты, такие как Соколов, не раз заключали весьма выгодные пари о том, сколько и чего может съесть Пашков за известное время. Вот и сейчас, следя за улицей, что он делает со всем возможным тщанием, Пашков не перестает что-то жевать и чем-то похрустывать.

Неожиданно мерное похрустывание сменяется звуками судорожных глотков, а через мгновение Пашков громко кричит:

— Господин обер-офицер (именно так «звери» — юнкера первого года службы должны обращаться к старшему курсу), господин обер-офицер, на улице — отряд!

Всеволод мигом оказывается на ногах. Так и есть: вдоль улицы осторожно продвигается небольшой, штыков на пятнадцать, отряд.