Смело мы в бой пойдем…

Они уходят. Наконец-то покидают многострадальную землю Испании. Десятки, сотни лучших представителей трудового человечества, его самых прогрессивных сыновей пали, защищая идеи Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Этих светочей будущего, доказавших, что капитализм — это тюрьма народов. Мы не хотим жить в тюрьме, не хотим быть рабами. Мы будем драться за светлое будущего всего человечества. Вот они идут по улицам Бильбао. Фашисты. Убийцы. Стёршие с лица земли ни в чём неповинную Гернику. Расстреливавшие самых лучших сынов Испании, которые взяли в свои мозолистые руки винтовку для защиты своих убеждений и своей земли. Я ненавижу их. А они идут, пачкая своими ногами мостовые города, оскверняя своим дыханием саму Землю. Как она может только терпеть таких людей? Нелегка была битва. Пали самые лучшие: русский Алексей Соколов, командир полка интербригады имени стойкого борца за свободу мирового пролетариата товарища Троцкого. Зверски убит гениальный испанский поэт Федерико Гарсиа Лорка, замученный палачами. Во время налёта фашистской авиации погиб великий полководец и писатель Матэ Залка, известный под именем генерала Лукача. Самые лучшие. Самые непримиримые борцы. Мы будем вечно чтить их память. Когда-нибудь. Когда над всей планетой взойдёт солнце свободы, а вся буржуазия будет уничтожена до последнего человека. Тогда мы соберём всё золото мира и отольём гигантский памятник павшим за освобождение человечества. И на доске из лучшего мрамора будут гореть выложенные алмазами их имена. А сейчас по улицам Бильбао идут фашисты. Палачи и мракобесы. Пусть убираются в свои страны. Мировое сообщество вступилось за нас, и они вынуждены уйти. Мы, конечно, благодарны поддержавшим нас в справедливой борьбе Франции, Англии и другим странам Антанты. Но придёт и их черёд. Мировая революция неизбежна. Мы уничтожим буржуазию. Рано или поздно. Придёт их очередь. Завтра я тоже покину Испанию. Меня ждёт поезд, который доставит меня в Кале, где я пересяду на пароход. Меня будут ждать в Дувре. Сменивший генерала Лукача команданте Григорио, товарищ Котовский, направляет меня в распоряжение штаб-квартиры III Интернационала, находящейся пока в Лондоне. Когда-нибудь мы выстроим новую столицу, дайте только нам немного времени. Сволочи! Что творят! Вы только посмотрите — грохочут барабаны, и они вдруг начинают маршировать. Резкий счёт, дробный грохот каблуков по камням мостовой. Мои коллеги из комиссии Антанты, призванные следить за порядком, начинают нервничать. Мало ли что сейчас может произойти. Все на взводе. Все нервничают. Мы столько ждали этот день, день освобождения, день, когда древнюю землю Испании перестанет осквернять фашистская сволочь, и вот, они опять показывают свой коричневый нрав. Ничего, ничего! Мы ещё схлестнёмся! Ещё придёт час последней битвы!

С этими мыслями я отворачиваюсь от марширующей колонны своих бывших соотечественников и спешу в городской комитет партии. Там меня ждёт отряд проверенных бойцов. Нам необходимо до моего отъезда проведать одного капиталиста. Нам доложили местные товарищи, что он тайно помогал фашистам, лечил их. Революционный трибунал вынес ему смертный приговор…

Тупоносый «Ситроен» несёт меня и пятнадцать бойцов в небольшую деревеньку под Бургосом. Нас уже ждёт местный коммунист Хуан Паблес. Сразу видно, что настоящий пролетарий из крестьян! Порванная от непосильного труда одежда. Заскорузлые грязные руки. Его дом грязен, видно, некогда даже навести порядок, так он занят работой на местных кулаков. Ничего, мы поможем ему навести справедливый порядок в деревне. За спиной я слышу короткое ругательство — один из бойцов поскользнулся на пустой бутылке, в изобилии валяющихся на полу, и чуть не упал. Через переводчика товарищ Паблес объясняет нам, что этот врач подлый гад. Скрытый фашист. Но всё это нам известно и без этого из его письма в горком… Наконец мы подходим к дому предателя. Она закрыта. На стук выходит пожилая сеньора. Товарищ Паблес объясняет, что это мать предателя. Тогда можно не церемониться, один из бойцов ударом приклада отшвыривает её от калитки. На крик старухи из дома выскакивает молодой мужчина и бросается к ней.

— Вот он, фашист! — пронзительный голос товарища Хуана покрывает всё вокруг. Тут же бойцы заламывают руки предателю и волокут его назад в дом. Мы располагаемся в гостиной. Скромно. Даже, пожалуй, бедновато. Я сажусь в кресло. Напротив меня на коленях поставили фашиста со скрученными за спиной руками.

— Обыщите дом на предмет оружия и подрывной литературы! — Командую я бойцам. Те рассыпаются по дому. Через некоторое время слышен женский вскрик. И задушено замолкает. Предатель пытается встать, но я сбиваю его обратно ударом ноги. Не унимается. Придётся дать ему понять. Кто теперь главный. Бью его по почкам. У меня отличные английские ботинки на тройной подошве со стальными вставками в носках. Слышу довольный смех бойцов, затем один из них спускается по лестнице и докладывает:

— Товарищ Штайн. Ничего не нашли. Хорошо спрятал, сволочь.

— А кто там кричал?

— Да вроде жена его. Сейчас ей бойцы текущий момент разъясняют.

— Понятно. Не слишком увлекайтесь разъяснением. У вас полчаса. Пока я с этим гадом разберусь. Как кто первый освободится, пусть разожжёт огонь в камине. Видно этот гад из закоренелых. Добровольно ничего не скажет…

Минут через десять, застёгивая на ходу брюки, спускается один из бойцов отряда, Леонид Рабинович. Мы помогли ему бежать с каторги, на которую он угодил по ложному доносу одного фашиста. Он торопливо разжигает камин, ставит калиться кочергу…

Этот гад ничего не сказал. Кричал, стонал. Но ни в чём не признался. Да, он врач. Его отец был крестьянином и скопил денег ему на учёбу. Лечил всех, кого ему приносили и приводили. Ходил по вызовам. Но он же врач, он давал клятву Гиппократа! Он не имеет права отказать в помощи никому! Поймите!.. Я не хочу понимать. Главное, что он помогал фашистам. Это — предательство. Пусть его отец был крестьянином, но он отрёкся от него, предал своё происхождение. Не зря трибунал заочно вынес ему смертный приговор… Пора кончать. Всё равно молчит. Мы быстро составляем протокол допроса. Подписываем его вместе с двумя бойцами. Остальные сгоняют народ на сельскую площадь. В угрюмом молчании толпы мы ведём предателя к месту казни. На площади уже сооружена импровизированная виселица. Честь казнить гада доверена товарищу Хуану Паблесу. Он, правда, подвержен дурным привычкам проклятого капиталистического прошлого, но справится. Товарищ Хуан делает глоток вина и отставив бутыль надевает мешок на голову фашиста. При этом правда, задевает выбитый глаз, болтающийся на какой-то жилке, и тот вскрикивает. Толпа начинает гудеть. Мне это не нравится. Я залезаю на грузовик и обращаюсь с короткой речью:

— Товарищи! Мы собрали вас здесь для того. Чтобы на ваших глазах привести приговор, вынесенный этому франкисту городским комитетом Коммунистической партии Испании. В вашей деревне оказался настоящий коммунист, товарищ Паблес, который не стал покрывать эту сволочь, помогавшую фашистам, лечившую их. За это товарищу Паблесу переходит в собственность всё имущество приговорённого. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Смерть фашистам!

Мои бойцы дружно рявкают в ответ:

— Они не пройдут! Но пассаран!

Грузовик взрыкивает мотором и отъезжает. Приговорённый повисает в петле. Некоторое время он извивается, затем затихает и вытягивается, журчит тоненькая струйка. Из толпы вываливается давешняя старуха и с диким криком обнимает обожженные до черноты ноги повешенного. Бойцы занимают места в кузове, с чувством исполненного долга мы едем в Бильбао, на доклад. Так мы казним каждого предателя в этой стране. Товарищам предстоит ещё много работы. Жаль, без меня. Завтра я уезжаю в Англию…

Обер-лейтенант Макс Шрамм. Германия.1937 год

Встретились мы с Севой в следующий раз уже на награждении, в Берлине. Причалили к берегу, специально подгадали, чтобы оба судна одновременно к берегу подошли, и тут началось такое… Ну, то, что в порту митинг стотысячный был, я молчу. Что вдоль всей дороги до самого Берлина через каждые сто метров факельщики из «Гитлерюгенда» стояли, я тоже промолчу. Но когда мы на перрон вывалились под звуки такой песни:

Дружба — Фройндшафт, Дружба — Фройндшафт, Навеки вместе, навеки вместе, Третий рейх и Россия, наш друг!

Опять дорожки ковровые на перроне раскатаны, вдоль всего перрона эсэсовцы в парадных мундирах, оркестр сводный на тысячу человек приветственный марш играет. Столько же барабанщиков в литавры бьют. На особой трибуне, которая вся флагами стран Союза обвешана, перед всей этой толпой целый хеересмюзикиспициент, весь разряженный как петух, жезлом своим здоровенным, с кисточками машет, дирижирует. Я чуть не оглох от грохота и рёва труб, хотя к шуму привычен. Провели нас под куполом, вывели на площадь перед вокзалом… Огромный плакат — Дуче, Фюрер, Верховный Правитель. Стоят они на фоне восходящего солнца. Только стали нас в машины усаживать, как словно из-под земли толпа юных медхен с цветами. Лезут напропалую, букеты в руки суют. И поцеловать норовят. Одна маленькая, а настырная — прорвалась к «Витязям», в Севу вцепилась и не оторвать. Гляжу: Господи правый — у моего боевого майора натурально, слезы на глазах… Я думал, расчувствовался наш майор, а у него, оказывается, аллергия. Но ничего, все поняли как полагается.

Везли нас в открытых «майбахах». Сверху дирижабль плывёт, под ним наши портреты здоровенные висят на тросах, с этого агрегата листовки раскидывают, с балконов цветы, соответственно, между окон гирлянды цветочные растянуты, флаги опять же висят. Вдоль всей трассы опять эсэсовцы при полном параде, сапогами сияют начищенными до блеска, между ними блондинки, из «Союза немецких девушек», и перед ними юнцы из «Гитлерюгенда», в шортах своих кожаных коричневых. Барабаны грохочут, литавры бухают, трубы воют. Хромой Йозеф расстарался на совесть… Постановка — обалденная. Привезли нас не куда нибудь, а на новенький берлинский стадион. Там все трибуны забиты до отказа, хроникёры бегают, сама Лени Рифеншталь руками как винт у моего самолёта машет, ими руководит. Гул на стадионом даже давит немного. Вижу, «Варягам» уже не по себе становиться, но держатся бодро, не роняют честь русского офицерства. Машины нас к здоровенной трибуне подвезли, прямо по полю. Адъютанты дверцы открыли. Вывалились мы наружу, построились — шум сразу затих, нам шепчут, мол поднимайтесь наверх. Пошагали мы… Тут сам фюрер вышел и… я обалдел — он Врангеля по русскому обычаю трижды расцеловал. Орден ему повесил и так с каждым русским офицером потом: трижды целует и только потом — орден. Следом генералы из свиты нижних чинов награждают. Только уж не целуют.

Потом за нас принялись. Фюрер вдоль нашего строя идет, руки пожимает, ордена раздает. Вот и до меня дошел и даже споткнулся от неожиданности. Адъютант ему мою награду подаёт, он взял, и меня спрашивает: геноссе Шрамм, ваш отец воевал в первую мировую войну? Ну, я ему в ответ, погиб мой фатер, под Гелувельтом, возле Ипра. Обнял он тут меня, у самого слёзы на глазах и шепчет мне: Дорогой мой Макс, отец твой моим другом был, мы с ним в одной части воевали, в одном взводе. И ему я обязан тем, что стою сейчас перед тобой. Меня он от пули заслонил, на себя мою смерть принял. Тут я вообще в осадок выпал, но виду не подал, знаю, что нельзя: нас ведь сейчас сотни хроникёров и репортёров отовсюду снимают… Ну, отдал я честь Фюреру и народу, что на трибунах толпится, а меня к микрофону толкают, мол, речь скажи. Подошёл я на деревянных ногах, во рту пересохло, всё плывёт перед глазами от волнения. Сглотнул я слюну кое-как и голосом хриплым только и сумел выдохнуть: Спасибо тебе, Рейх, за то, что ты дал мне! Слава нашему Фюреру, Адольфу Гитлеру! Слава тем, кто доблестно сражался в Испании! Слава России и её Вождю! И замолк. Вначале тишина… А потом ТАКИЕ овации раздались — никогда такого не слышал… затем остальные наши вожди стали речи толкать: Йозеф Геббельс, Бальдур фон Ширах, Герман Геринг (тот самый, что страдает от недоедания!) командующий люфтваффе и остальные. Часа четыре нас так мариновали. Уже темнеть начало, и тут самое интересное началось — речи закончились, барабанный грохот начался. А потом факельщики начали на стадион входить, сначала сотни, потом тысячи, потом уже десятки тысяч их стало. Вначале просто квадратами поотрядно стояли, а потом вдруг барабаны затихли. И одинокая труба сигнал дала — опять всё взревело. И вдруг стала в полной темноте гигантская свастика образовываться. А когда она по полю медленно вращаться стала, тут уж вообще — у меня даже слёзы на глазах выступили от волнения… а потом опять квадраты факельщиков, и снова тишина, зов трубы, и на этот раз русская молния в круге, тут уж смотрю, Всеволод руку в приветствии партийном выбросил и орёт что-то во всю глотку. И его видать проняло до костей! Величественно всё это было и монументально — я за свою жизнь ничего подобного даже представить не мог. Колоссально!.. Потом нас по разным машинам рассадили и повезли. Севу — в Берлинскую Оперу, там для русских товарищей специально оперу Вагнера поставили, а меня опять к фюреру, в его резиденцию под Берлином. Мы с ним чай пили. Вождь мне фотографию показал, где он с отцом моим и ещё одним другом снят. Фюрер справа, молодой совсем, усы как у Вильгельма, отец — в середине, а у ног собака их ротная, приблуда, они её Пуалю звали, смешная такая. Фюрер мне всё о той войне рассказывал, как они с моим отцом с Антантой дрались, долго вспоминал всякое. Самое интересное, что смотрю я на него и поверить не могу, что наш Вождь тоже воевал, в окопах сидел, под пулями ходил, газом травился — ну не вериться, и всё тут. Вдруг дверь в комнату открылась. Входит девушка молоденькая, блондиночка такая пухленькая, в платье национальном нашем, баварском, ну я, как воспитанный человек, тем более, офицер, со стула вскочил, а фюрер меня представляет, мол знакомься, Макс, это моя верная подруга и соратник в борьбе Ева Браун. Вот тогда я ему поверил… раньше то не укладывалось просто в голове, что Фюрер, оказывается, тоже человек… А в конце разговора он посмотрел так пристально на меня, и давай расспрашивать про Испанию. Что там было, как. Чья техника лучше, наша или англо-французская, чьи солдаты лучше. Я ему про зуавов рассказал, про то, что они с пленными вытворяли, много про что, слава Богу, Евы уже не было, да и надоело мне уже, если откровенно про цветочки и птички щебетать… Посмотрел тут фюрер на меня и спрашивает, а что же русские? Будут они с нами дружить, или предадут? Помолчал я немного, подумал, крепко подумал, и честно сказал что русские — это такой народ, который для друга настоящего последнюю рубашку с себя снимет и отдаст, но если предать их, то не успокоятся они, пока изменника своими руками не задушат. И что держаться нашего союза надо до самой смерти и любой ценой. Великое благо для Германии, что сейчас мы по одну сторону окопов, а не по разные, как в четырнадцатом году случилось… Задумался наш Адольф, тоже помолчал ещё немного, а потом спросил, чего бы я хотел? Лично для себя, в память об отце? Тут настал мой черёд в затылке чесать, ну чего я могу у него попросить? А он и говорит, что открою я тебе, Макс, один очень большой секрет. Мы с Александром Николаевичем Кутеповым месяц назад, пока вы там в Испании воевали, тайно встретились и очень многое решили для будущего наших стран. Решили мы создать Институт военной техники завтрашнего дня. Там все вместе работают, Люлько русский, наш фон Браун, Королёв, Фриц Шмидт. Ещё там Сикорский, Юрьев, Черемухин, Тиль, Вальтер, Никольский, словом, все ведущие конструкторы Союза. Строят они технику не то что завтрашнего, а послезавтрашнего дня — основанную на реактивном принципе. Ну и попутно ещё, что можно, разрабатывают… Я, как услышал это, сразу загорелся, а можно ли мне туда, спрашиваю? Фюрер только головой кивнул в знак согласия, а потом опять спрашивает, не страшно ли мне в Россию ехать? Институт ведь в Сибири находится? А я прикинул, что если в России такие люди, как Всеволод Львович живут и у власти стоят, то чего же мне бояться? Так я, друзья мои, в Россию и попал, на целых три года, до самого сорокового почти. Пока мы, наконец, пуалю на место не поставили и не заплатили им сполна за Версаль и за уход из Испании. Через неделю после нашего вечернего чаепития я уже в транспортном «Сикорском» Уральский хребет пересекал, летел в город Георгиевск-на-Амуре, где наш Хейнкель авиазавод построил, это официально. А оттуда меня пересадили в «Дорнье-Валь» и привезли неведомо куда, в безымянный городок в глухой Сибири, где Институт наш находился. В эпробугкоммандо 01. В испытатели… Ну, это уже после всего было, а сейчас нас в Италию повезли…

Капитан Всеволод Соколов. Рим. 1937 год

Рим… Мы выходим на вокзале. «Выходим», — сильно сказано. После Берлина обмывали ордена. Сначала по-немецки: каждый кавалер встаёт, произносит краткий спич, потом мы все пьём, по выбору награждённого… Когда обмывали орден соратника Сахарова, некоторые немцы (да и наши) уже начинают падать. Илья Константинович заплетающимся языком произносит: «Дай Бог, чтоб не последний!» и сам тяжело садиться мимо стула. За полковником мой черёд. Что я говорю — сам не понимаю. Бокал с «Kirschenwasser» (я люблю вишнёвую настойку) выписывает в моей руке замысловатые фигуры. После тоста я слышу явственное «Mein Gott», с трудом понимаю, что произнёс это сам, и наступает темнота…

Следующий день приносит головную боль, тремер рук, морскую болезнь. Но после благословенного стакана портера и стопки водки с капустой и сосисками жизнь опять входит в норму… Через час все опять собираются и мы начинаем обмывать ордена по-нашему: в вагоне-ресторане взята хрустальная крюшонница. В неё бросают ордена, заливают продуктом господина Шустова (честь ему и хвала во веки веков!) и пускают по кругу. В чашу кладут только по три ордена зараз, поэтому после тридцать шестого ордена…

…Я обнаруживаю у себя на коленях Макса, который, в свою очередь, держит у себя на коленях (и всё это на мне!) двух очень легко одетых (у одной наколка и один чулок, у второй — браслет на левой руке) девиц. Я собираюсь указать обер-лейтенанту на недопустимость подобного поведения, но почему-то начинаю идиотски хихикать. Дальше — купе, тонкие пальцы, что-то требующие от меня, чье-то горячее дыхание на моей шее… А потом: «Господа, наш состав прибывает в столицу Итальянского Королевства, город Рим!»

И вот мы на перроне. Оркестр королевского гвардейского полка берсальеров рубит «Встречный Марш». Мы строимся в шеренгу (почти ровную!) и стоим по стойке «Смирно!», пока к нам широкими шагами идёт Дуче. Я всматриваюсь в его лицо: на фотографиях он выглядит другим. У Муссолини лицо усталого человека, грузчика после смены, крестьянина после страды… Под глазами — тяжёлые набрякшие мешки. Дуче останавливается передо мной. Он что-то спрашивает — переводчик репетует: «Как Вы оцениваете участие итальянских войск в кампании, капитан?»

— Ваши солдаты бьются как львы, Дуче.

— Но по моим сведениям, среди награждённых тремя лидерами всего четверо итальянцев.

— Итальянцы не менее храбры или умелы, нежели мы. Просто мы — быстрее. Мы успевали первыми.

Я вспоминаю тех итальянцев из «Литторио», которых встретил у Сарагосы. Более напуганных солдат я не видел…

— Я тоже так считаю, капитан, и мне приятно, что герой из далёкой братской России держится того же мнения.

Я козыряю в ответ, но Муссолини уже идёт вдоль шеренги дальше. Я задумываюсь о странном свойстве собственной физиономии: со мной обожают беседовать случайные люди. Чаще всего — пьяные…

В открытых автомобилях нас везут по Великому Городу. Urbi et orbi… Городу и миру… В Риме, как и Берлине стоят шпалерами чернорубашечники и карабинеры. Людское море по сторонам. Флаги, флаги, флаги… И цветы, целое море цветов. Наш автомобиль усыпан цветами. Неожиданно на ум приходит дикое сравнение: вот так же, весь усыпанный цветами, плыл над людским морем гроб с телом Корнилова…

В королевском палаццо — большой приём. От изобилия золота, разноцветных шелков и пёстрого мрамора начинает болеть голова. Короткую речь произносит король. Длинную — Муссолини. К огромному сожалению, в Риме нет синхронного перевода, как в Берлине, поэтому короткая речь становиться длинной, а длинная — бесконечной. Дуче выкрикивает фразу, потом переводчики толмачат, сначала на немецкий, а затем на русский языки. И всё повторяется, точно бежит по кругу арены цирковая лошадь. Я скашиваю глаза: слева от меня сидит штабс-капитан Супрун. На его лице застыла безнадёжность. Направо — посмотреть на Сахарова. Полковник в полном отчаянии. Я стискиваю кулаки: Господь Вседержитель! Когда же кончится эта говорильня, этот бессмысленный перебор лозунгов…

О счастье! Наконец! Вызвали первого немца. Ему вручён крест, безобразный, как сам приём. Затем второго. Третьего. И далее по списку.

Услышав своё имя я выхожу вперёд. Король пожимает мне руку. У него мягкая, вялая рука, которая напоминает пухлую ручку моей престарелой тётушки. Вождь же жмёт мне по настоящему. У него крепкая рука и он стискивает мне ладонь стремясь продемонстрировать свою силу. Можно конечно побороться, тем более, что шансов у Дуче немного. Я в пальцах алтын гну. Но обидеть итальянского диктатора страшно. Поэтому я только напрягаю ладонь и не даю ему свести пальцы. Муссолини хлопает меня по плечу. Он говорит (через переводчика), что рад увидеть не только отважного, но и сильного русского офицера. Такими он нас себе и представляет.

После награждения — банкет. С учётом двух дней непрерывных возлияний мы держимся неплохо, хотя и стараемся не налегать на спиртное. На столе множество итальянских лёгких вин, которым сегодня предстоит заменить коньяк и водку. Кормят вкусно, но мало. Закусочки, паштетики, жульены, тартинки… Рядом со мной возникает офицер из свиты Муссолини:

— Дуче хочет вас видеть…

Мы пробиваемся через людской водоворот, Вождь разговаривает с кем-то, но увидев меня обращается ко мне:

— Как вам нравится приём, господин Соколов?

— Я восхищён, Дуче.

— Как вы находите итальянскую кухню?

— О, я восхищён, Дуче.

— А какое блюдо итальянской кухни вам нравится более других?

Я молчу. Чёрт их знает, этих итальянцев и их кухню! Из всей и кухни мне вспоминаются только макароны (спагетти) и лепёшки с сыром и рыбой. Пицца! Воскресное блюдо итальянских рыбаков! Я читал об этом в детстве в популярном журнале «Вокруг Света». Я быстро озираюсь — нет, на столах вроде бы нет ничего не похожего на лепёшки…

— Мне очень нравиться пицца.

Муссолини очень удивлён. Он внимательно смотрит мне в лицо, потом широко, до ушей, улыбается. От этого он становиться похожим на лягушку.

— Пицца, капитано? Но, Мадонна миа, какая именно?

И он высыпает на меня целую пулемётную очередь из названий, ухо выхватывает что-то похожее на Неаполь…

— Неаполитанскую, Дуче.

Он изумлён. Нет, поражён. Нет, изумлён и сражён на месте! Он спрашивает меня: знают ли в России пиццу? Знают. Пробовал ли я её? О да, неоднократно (ложь во спасение). И как? Очень вкусно. Муссолини заверяет меня, что обязательно доставит мне это удовольствие…

Обер-лейтенант Макс Шрамм. Дальше. Москва. 1937 год

После Римского награждения в самолёт нас штабелем укладывали, граппа штука забористая, хоть и противная до ужаса. Зато ребята они душевные, правда мы уже потом набрались, после церемонии. Дуче прогнуться решил перед союзниками и нам по такой разлапистой висюльке с Всеволодом Львовичем повесили: Здоровенные такие «Кресты за колониальные заслуги». Мы замучались на жаре два часа стоять, пока Муссолини речь толкал, челюстью двигал своей знаменитой. Видно было, что всё наспех делали, наверное донесли ему поздно. Поэтому они и в Испании всё время с начищенной мордой ходят. Берсальеров своих он вдоль дороги выстроил, флаги разные развесил, гирлянды, а вот нормально перевод речей обеспечить не мог… Потом, правда, обидно немного стало: Муссолини, гад, речь толкнул, руками помахал и смылся, не попрощавшись. Свита, чтобы неловкость загладить — нас быстрее на аэродром. Едем мы, кортеж сзади, вдруг видим — ресторанчик такой, симпатичный, народ то разбежался уже давно с улиц… Ну, Сева недолго думая: Хальт! Водитель как вкопанный… Майор из машины выходит, в магазин на глазах изумлённых макаронников заваливает, а через пару минут — назад. А в руках у него здоровенная бутыль, оплетённая прутьями и четыре бутылки с шампанским, ледяным… Помню, он потом ещё монахов строевому шагу обучал. И вроде научил, но это я уже не помню, отчётливо… Потом в нейтральном Белграде заправлялись, там сливянка была, это уже я какого то пацана отправил на поиски… В Бухаресте просто вином лечились, его там море разливанное, нас там ещё в здоровенный «Сикорский» пересадили, рейсовый, а там уже и Россия… Подлетаем, на посадку пошли, стюардесса из кабины высовывается вдруг и всем пассажирам: Брям, бряк! Вижу, Сева улыбается, но ничего не говорит. Заело меня это, и решил я русский язык выучить, всем назло. Наконец приземлились. Кончило нас трясти, машина остановилась, а нас не выпускают. Майор меня по руке похлопал, мол, не нервничай, сейчас выпустят. Пол часа где то ждали, потом девочка подошла и нас к выходу попросила, причём только нас с Севой. Ну, подошли мы к выходу, дверь открыли, и сразу музыка по ушам как врезала… В Киеве нас целая толпа народа встречала, оркестр гимны наяривает, наш и русский. Юные кутеповцы в парадной форме своей чёрно-коричневой шпалерами стоят, это что-то вроде нашего родного «Гитлерюгенда», вдоль здоровенной ковровой дорожки красного цвета через весь аэродром и орут во все молодые глотки:

Русский и немец братья навек Крепнет единство народов и рас Плечи расправил простой человек С песней шагает простой человек Гитлер с Кутеповым слушают вас,

— а потом припев идёт у них такой:

Москва-Берлин, Москва-Берлин, Москва-Берлин, Идут, идут вперёд народы За светлый путь, за новый мир Под знаменем свободы.

Причём, что интересно, куплет на русском, куплет на немецком, шпаков гражданских море, дамочки нас цветами посыпают, плачут, визжат, в истерике бьются. Я ещё такого энтузиазма ни разу в жизни не видел. Прошли мы по этой дорожке, мне даже неудобно как то, встречают нас в конце куча военных, и чины у всех… самый мелкий — полковник. А впереди архиепископ, что ли, в полном церковном облачении, но тоже с погонами, тут Сева к ручке его приложился, а я просто честь отдал, он меня в ответ крестом осенил, кивнул милостливо, и повели нас к автомобилю. Стоят лимузины роскошные, все флажками изукрашенные нашими и русскими, усадили, словом, и повезли куда-то. Еду я, любуюсь. У Дуче в Риме постановка ещё та была, но здесь его переплюнули далеко: везде плакаты, где Гитлер с Кутеповым в обнимку стоят при полном параде, а на заднем плане куча англо-французских трупов лежит вперемежку с самолётами и танками. Поперёк улиц транспаранты с приветствиями, вроде: Слава непобедимым героям-освободителям! Смерть англо-французской плутократии! Долой сионистских банкиров! А с балконов цветы летят охапками, хорошо хоть из корзин их вынимать не забывают. Вдоль всего пути следования члены Всероссийского Корниловского Союза Молодёжи при полном параде: у всех рубашки такие, однобортные чёрные, называется «косоворотка», брюки непонятного покроя коричневые, и сапоги до колена, и прёт от этих сапог невыносимо. Не пойму чем, но вроде бы смазкой для тележных осей. В общем, полный абзац… Наконец, привезли нас на железнодорожный вокзал, там-то я вообще обалдел — представляете, картина здоровенная, от крыши и до самой площади привокзальной. А на той картине значит, все трое стоят — в середине, значит, Бенито Муссолини, Дуче. Слева — Александр Николаевич, Верховный, справа — Адольф наш, Фюрер. А самое-то интересное что знаете? За всю жизнь не догадаетесь — вы себе и представить подобное не можете: стоят они на палубе штурмтрегера «Император Александр III», который под нашим немецким флагом идёт, а взлетают с него итальянские «Макки-Кастольди». Одним словом — обалдеть… Ну, тут нас на вокзале ещё поприветствовали, командующий гарнизоном такую речугу толканул, что довёл всех до полного обалдения. Наиболее экзальтированые дамочки даже в обморок стали падать. А мы, герои, стоим, головами киваем, поддакиваем, а сами об одном думаем — похмелиться бы не мешало… Ан нет, не вышло. У русских в отделе пропаганды люди опытные сидят, знают, как офицеры пить умеют, поэтому в ресторане ничего крепче кофе не было, и приехали мы в Москву трезвые, как стёклышки. Вывалились из специального купе, а нас уже на перроне лимузины ждут, двенадцатицилиндровые правительственные «Руссобалт С-100». Быстро под ручки, запихали внутрь, без всякой пышности и шума, и повезли в гостиницы, только москвичей — по домам. Вещи бросить. Гостиница оказалась новая, только недавно построенная. «Москва» — прямо напротив старинного замка, в котором у русских правительство находится. Кремль называется.

Только умыться-побриться успел — позвали. Чиновник дожидается, из ведомства пропаганды. Еле позавтракать успел, нас опять в машину и на церемонию.

Награждали нас в Кремле. В Георгиевском зале. Там колонны мраморные, всё сияет, и пол, и стены, и ордена у свиты Верховного. У всех форма парадная. Так и сверкает. Ну, моя серо-голубая смотрится, конечно, неплохо. Но Всеволод Львович в своей чёрной дружинной вообще, бесподобно! Награждали сперва наших, потом — итальянцев, а потом уже и до своих дошло. Сам Александр Николаевич, Воевода Партии, Ветеран русского нацизма каждому лично ордена и медали вручал! Какая глыба! Какой матёрый человечище! И в тюрьме довелось посидеть, и покушения на него устраивали, досталось ему, конечно. Хотя ещё крепкий мужчина — мне так ладонь стиснул, я чуть не заорал от неожиданности, крепко, по мужски! Одним словом, впечатление он на меня произвёл ещё то, нужное впечатление. А как до русских дошло, то сдаётся мне, что Севу-то Кутепов и раньше знавал, какая то улыбка у него по лицу скользнула, когда он орден выдавал. Смотрю, посольские наши и итальянские, сияют. В общем, честь мы отдали, кругом, и как рубанули строевым парадным шагом, я даже испугался, что сейчас каблуки отлетят, но обошлось. Вышли из зала, тут адъютанты налетели, чего, мол изволите? А Всеволод мрачный, как туча, вообще весь изменился почти мгновенно, и чего ему Верховный на ухо шепнул? Короче, буркнул им чего-то, те моментально шинель и фуражку ему подали, усадили в машину, и уехал он домой. У него семья в Москве, оказывается. Назавтра в гости пригласил на прощание. А меня повели смотреть культовый фильм, эпохальное творение знаменитого режиссёра Эйзенштейна «28-ой год», о фашистской революции в России. Специально для меня и моих сослуживцев на немецкий язык переведённый. Особенно мне понравилось, как Корнилов с Лобного Места на Красной площади свой манифест читал: «О спасении Отечества». Здорово там снято, как вокруг измождённые голодные лица, люди оборванные, а он стоит и ветер волосы развевает на лбу: «Сограждане! Друзья мои! Верные соратники! Вы видите, до чего довела страну клика, окопавшаяся у власти. Всеобщая нищета, голод, экономический хаос! И самое страшное, расстрелы беззащитных людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что они хотели хлеба для своих детей. Доколе же мы будем терпеть издевательства над нами и страной со стороны продавшейся международному сионизму демократической клики?!..» Тут я не выдержал просто, нет, ну хоть еврей этот Эйзенштейн, но гениально снял, просто гениально! Особенно, когда показал, как голодающих рабочих, вышедших на демонстрацию, расстреливают, и случайная пуля убивает молодую мать, и её грудной ребёнок в коляске катится к Волге, прямо под копыта казаков… Да, тогда в России жуткие дела творились… Голод был ещё хлеще, чем у нас в восемнадцатом, народу перемерло, просто страшно. Если бы не Корнилов, конец бы русским настал. Он-то смог с Дуче договориться, чтобы итальянцы зерно поставили, и деньги нашёл. Правда, скандал был грандиозный, ещё бы — отказ от выплаты внешнего долга до стабилизации экономического положения, конфискация всех банков иностранного капитала, а так же всех банков принадлежащих лицам еврейской национальности… зато денег хватило, чтобы и за хлеб заплатить, и экономику в три года запустить… Вышел я после фильма под впечатлением, и повезли меня на банкет, неофициальный ужин, так сказать. Вокруг одни генералы с адмиралами, самый маленький чин — полковник, и я среди них, скромный обер-лейтенант люфтваффе. Подавали блюда из германского ресторана, привычные для меня. А штрудель вообще бесподобный был… Отвезли меня после банкета опять в гостиницу, и уснул я крепким сном, до самого утра.

Поднялся когда, то позавтракал и поехал к Севе в гости. Скромненько он живёт по их меркам, квартира в шесть комнат, но прислуга — одна и комнаты небольшие. Жена у него симпатичная такая. Мы по стопочке для аппетита перед обедом выпили, и потом понемножку. Супруга его всё расспрашивала меня, что да как было. Ну, я, конечно, всё приукрасил, получилось, что сидели мы спокойно, никого не трогали, и никто к нам не лез. А почему награды дали, и сами не знаем… На следующий день повезли нас на авиазавод в Мытищи, который Хуго Юнкерс построил. Ох там мне и понравилось… Одно слово, всё-таки я авиатор: конвейер огромный, станки — самые современные, наших германских рабочих очень много, все работают, прямо на глазах аппараты возникают. А после в конструкторском отделе макеты опытных образцов показали — о таких машинах мы в Испании и мечтать не могли, ох и не завидую я антантовским лётчикам… Потом ещё перед отъездом меня возили в образцовый РКП, район компактного проживания. Для лиц еврейской национальности. Корнилов ведь как устроил, когда после его прихода к власти в двадцать восьмом году погромы пошли? Взял всех евреев, выделил им районы по всей России, и живите, как хотите. Но за пределы этой зоны — только по особому разрешению. И разрешение это получить ничуть не легче, чем пешком до луны дойти. Если же поймают кого без разрешения в местах где им быть не положено — разговор короткий: сразу приговор без пролития крови. Смертный. С исполнением в срок не более чем в двадцать четыре часа. А ещё было объявлено, что поставки продовольствия в данные РКП прекращаются через два года после заселения. И всё. Так сразу появились и евреи-земледельцы, и евреи-животноводы, и плотники, и механики. А в банковской системе им разрешается занимать должности не выше клерка второй категории, и то, только во втором поколении. За пределами же РКП евреи обязаны носить на шее на цепочке медальон в виде звезды Давида, металлический. Хоть из золота с бриллиантами. Русские в их дела не вмешиваются вообще. У них свои законы, своя полиция, но выпускают их оттуда не чаще чем снег в июле идёт. Хотя в различных технопарках и институтах их хватает, но с каждым днём всё меньше и меньше, потому что действительно они ничего сами изобретать не могут. Только воровать чьё-то. Там своя система — категорически запрещено занимать начальствующие должности. Только рядовым инженером, максимум. Но больше ничего, зарплаты почти такие же, права такие же, обязанности — тем более. В принципе, они довольны. Ну, некоторым, за особые заслуги, полное гражданство даровано. И Православие. Есть у них несколько таких конструкторов, которые словно и не евреи — изобретатели, дай Бог. И скрипач один. Ужасофф — фамилия, кажется.

Хотя по Торе им трудом заниматься запрещено, но тут уж извините: хочешь кушать, так ручки приложи. Но вот, например, Национальный оркестр русских евреев далеко за пределами России известен. И театр их Еврейский, тоже. Нет, русские народ умный, знают, что делают. Я там ещё одну картинку видел — подъехал на площадь грузовичок, в кузов дедок вылез такой седенький… Откуда ни возьмись — толпа этих, эркапэшников; все ободранные, худые. Спрашиваю переводчика: в чём дело? Тот мне в ответ: это — желающие на заготовку леса, труд, значит, физический. И батюшки-проповедники меня воодушевили, ходят по району, миссионерствуют, из иудейской веры в православную переводят. У них ведь как: перекрестился жид из своей веры в Православие — кое-какие послабления. Может счетоводом где работать или писарем, и детей его в школу русскую примут. А в третьем поколении выкрест уже полное гражданство получит.

Ещё мы в лагерь ездили. Там у них противники режима сидят. Тоже работают. Показали мне худого высокого человека в пенсне, жуткое впечатление произвёл. Это сам Троцкий был, который переворот хотел большевистский устроить. По его приказу в Коломне казнили всех офицеров, интеллигентов, духовенство, а так же всех членов их семей. И детей тоже. Тех вообще в реке топили и колами добивали, чтобы не выплыли случайно. Я как его увидел, сразу вспомнил строчки из его программы, что в фильме Эйзенштейна цитировались, из подлинной: «Мы должны превратить Россию в пустыню населённую белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, которая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева. И не белая, а красная, ибо мы прольём такие потоки крови, перед которыми содрогнуться и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн». На всю жизнь, наверное, запомню. Так что в лагере им самое место, иначе их родственники погибших растерзают. Колючка вокруг, как положено, контрольная полоса. Вышки с пулемётами, охрана вся из казаков. Гарантия от побега стопроцентная. Да и куда им бежать? Сразу грохнут. Долго ещё словом большевик в России детей пугать будут…

Но ладно, понравилось мне в России, конечно. Слов нет, молодцы эти русские. Всё у них так здорово устроено, что я невольно позавидовал, но ничего, вот у нас столько же лет фюрер покомандует, тоже так станет… Но пришла нам пора в свою очередь в Третий рейх ехать, в Берлин. Вначале нас хотели самолётом отправить, потом, из каких-то высоких соображений отправили всё-таки поездом. Специальный вагон подцепили, весь из себя, внутри кожа настоящая, бронза сияет, дерево красное. На бортах гирлянды с цветами, надписи на всех трёх языках: герои Нового Союза. Едем, наслаждаемся. Официанточки симпатичные нам обеды подают, глазки строят. Хорошо ехали, до российско — польской границы. На каждой станции толпы народа встречают с портретами и транспарантами. Если остановка подольше — митинг обязательно. Подарки дарят разные. Наконец до границы добрались. А там как увидели вагон с транспарантами, так и началось. Ну, на нас польские таможенники отыгрались, специально мурыжили до потери пульса, я еле удержал фон Ботмера от того, чтобы тот пограничнику морду не набил. Пока русские, они вообще то ребята простые, я в Испании убедился, Варшавский экспресс не застопорили. И не заявили, что ни один поляк пределы России не покинет до тех пор, пока герои, то есть, мы, границу рейха не пересечём. А чтобы пшекам лучше думалось, взяли, и эшелон прямым рейсом отправили в ближайший концлагерь, где приговоры Православным Трибуналом приводились в исполнение. Без пролития крови, как Библия требует. При помощи хлора в газовой камере. А в том экспрессе какая то родственница их министра внутренних дел ехала, ну и после этого заявления мы по зелёному пути долетели моментально. А разве вы не задёргаетесь, когда возле всех мостов танковые дивизии нарисовались, стоят, моторами гремят, пушки на Речь Посполитую наведены. И в небесах голубых авиадивизия тяжёлых бомбардировщиков петлями ходит, русские ради такого случая все приграничные части по тревоге подняли…

Подполковник Всеволод Соколов. Подмосковье. 1937 год

Хороший день! Во-первых — лето. Во-вторых — суббота. А в-третьих — из своей «глубины сибирских руд» вчера вырвался Макс, и успел застать меня до того, как я уехал к семье на дачу. Так что сейчас мы мчимся на моем «Опеле» по новой дороге к реке Пахре. Ныряет под колеса, шуршит чуть влажный асфальт. Макс с восторгом рассказывает о том, какие у них в Центре новые летающие чудеса испытывают. Если правда, то эти птички заткнут за пояс все, что до этого поднималось в небо. Я в ответ кормлю его историями о боевой работе в нашей дивизии, о недавних учениях, о новых машинах. Кстати немецких. Т-30 — очень неплохой танк, хотя броня все еще не на уровне. Услышав такую оценку, Шрамм хмыкает и вспоминает Сарагоссу. Я ехидно интересуюсь, не слыхал ли он о результатах товарищеского матча по боксу между командами России и Германии, когда Королев вышиб Шмеллинга нокаутом на пятой минуте. Он озабоченно чешет левый глаз и заявляет, что зная русскую школу не понаслышке, он ни чуть не удивлен. Смеемся оба. Потом разговор плавно перетекает на новые пополнения, которые мы совместными усилиями просто уничтожаем. Все-таки гимнастика и «шагистика» это хоть и не плохо, но боевая подготовка тоже нужна. Я не против того, что бы любой солдат после первого года службы умел крутить «солнце» на турнике, но черт меня побери, должен он иметь хоть какое ни какое представление о той машине, на которой будет воевать?! А пока на первом месте у них гимнастика, на втором — «шагистика», на третьем — политграмота! Макс полностью разделяет мое недовольство и в качестве примера рассказывает о том, что вновь прибывшие из Германии механики вместо наставления по обслуживанию опытного двигателя сумели воспроизвести только «Хорст Вессель». Он предложил им спеть заглохшему агрегату, и посмотреть — заведется, или нет? Пели долго, но без толку…

Затем, как и положено в разговоре офицеров, разговор сворачивает на политику и приближающуюся войну. Макс передает впечатления нескольких пилотов Центра, которые вернулись с Хасана, я пересказываю ему сообщения о действиях танкистов. Потом мы вместе обсуждаем участившиеся инциденты на Маньчжурской границе. Все говорит о том, что новая Маньчжурская кампания уже не за горами…

За этой беседой я чуть не промахиваюсь мимо поворота. Но все в порядке, и вот мы уже хрустим колёсами по щебенке. По сторонам пошли сады, и, наконец, наш дачный поселок «Лесной городок».

— Знаешь, меня всегда восхищала Ваша привычка давать даже самым маленьким улицам звучные имена, — говорит Шрамм, читая на заборе «Партизанская 2». — Не то, что у нас: всякие Липовые, Зеленые, Белые улицы. А вот у Вас сразу видно: народ готов к борьбе и живет борьбой!

Я подозрительно смотрю на него: не издевается? Вроде нет. Вообще, немцев понять сложно. Иногда они шутят с такой серьезной миной, что поди пойми, шутят или нет. Прямо как у моего любимого Джерома Клапки Джерома.

А вот и наша дача. Мы останавливаемся перед закрытыми зелеными воротами.

— Ну что, погудим, или сами откроем? — спрашиваю я Макса.

— Погудим! — радостно кричит этот большой мальчишка. Он заражает своим ребячеством, и мы весело выбиваем на клаксоне начальные такты «Полета валькирий» в четыре руки.

За забором раздается шум, возня, и зеленые створки медленно расходятся. На каждой створке висит по юному Соколову.

— Дядя Макс приехал! — оповещает всю округу Аришка.

— Ура! — вносит свою лепту Всеволод-младший.

Они запрыгивают на подножки, и через секунду «Опель» медленно въезжает во двор. Аришка сидит у меня на коленях и управляет рулем, предоставив мне разбираться с педалями, а Севка уже разглядывает подарок «дяди Макса». Это отменные наручные часы с символикой Люфтваффе на циферблате, компасом и индикатором кислорода на кожаном браслете. На браслете же вытиснена надпись на немецком, которую мой наследник немедленно переводит на родной: «Летите чтобы вернуться!» Ну будет теперь хвастовства на целую неделю — и сейчас, и в корпусе.

— А для маленькой фройлян у меня вот что есть, — сообщает Макс, вытаскивая из недр своего кофра шевровый футляр.

Аришка открывает футляр и замирает в немом восхищении. Я смотрю через ее плечо. Положительно, Макс сошел с ума. Гарнитур литого серебра с коралловыми вставками в добрый килограмм веса. Для двенадцатилетней девицы это, по-моему, через чур. Но Макс сентиментален и чадолюбив, как и любой нормальный немец, и объяснить ему, что своими подарками он портит детей решительно невозможно. Я смотрю на его лицо, лучащееся счастьем от того, что он угодил подарками, и думаю про себя: «Женится тебе надо, дружище. Жаль только, что ты все больше в небе, а в небесах женщины — большая редкость!»

По широким деревянным ступеням мы поднимаемся на веранду. Марковна, наша экономка, кухарка, горничная, сиделка, няня и вообще — самый главный человек в доме, озабочено всплескивает руками и кидается подавать на стол новые приборы. Люба хлопочет у стола. Тут же и Левушка, которого не пустили по молодости к воротам, но который точно знает, что существует волшебная связь между папой, дядей Максом и новыми игрушками. Он внимательно смотрит на нас, пытаясь угадать: от кого на сей раз изольется дождь подарков. Не угадал, милый. От обоих. Я выкладываю на стол перед ним коробку с солдатиками. Макс кладет рядом здоровенный фанерный ящик, который он тащил высказывая всё, что думает по поводу отсутствия носильщиков в Москве. Левка открывает ящик: это модели боевых самолетов.

— В модельной мастерской заказал, — сообщает Макс. — В городе мы редко бываем — один-два раза в месяц, ну вот и заказал подарок.

Он достает на стол дальневосточные деликатесы: копченую горбушу, изюбрятину, оленьи языки. Венчает все это великолепие огромный лучинный короб. На крышке — картинка с изображением тайги и надпись «Княженика засахаренная». Нет, право же, это — уже слишком. Знаем мы, сколько княженика стоит. Но Шрамм тут же ломает сопротивление моих домашних, объяснив, что ему совершенно некуда тратить жалование. В город их не пускают, в карты он играть не любит, а пить нельзя, так как с утра полеты.

Мы садимся к столу, на котором уже шипит яичница, разложена на блюде деревенская ветчина, свежий хлеб. Самовар на столе пыхтит ароматным дымком. За завтраком Макс рассказывает, что у них в Центре самовар — первейшее средство для борьбы с комарами.

— Этих маленьких убийц такое количество, что перед тем как лечь спать денщики заносят в комнаты самовары с шишками и можжевельником, — говорит он. — Пока полчаса не подымит, в комнату лучше не входить — живьем съедят.

Ну, это нам знакомо. В Маньчжурии тоже этого добра хватало.

Завтрак окончен. Вялые попытки Макса доказать Марковне, что он сыт, разбиваются о гранитную скалу утверждения, что хороший мужик сыт быть не может по определению. В результате он так закормлен, что теперь сидит мешком в плетеном кресле, и, как видно, не в силах даже говорить. Мы покуриваем. Радиоприемник в углу играет «Поэму экстаза» Скрябина. Волшебное кружево скрипок прорезают резкие и чистые звуки медных духовых. Я прикрываю глаза. Господи, как же хорошо жить на свете!

— Ой, смотри, белка! — врывается в мелодию голос Шрамма. Действительно, хороший мужик сытым быть не может. Он уже ожил и теперь пытается подманить к себе белочку, сидящую на перилах веранды.

— Сахару ей дай, — проявляю я свои глубокие познания в зоологии.

Макс разламывает кусок пиленого сахара и протягивает зверьку крошки. С невероятным умилением он смотрит, как зверек стоит столбушком и грызет лакомство. Все-таки немцы — самый сентиментальный народ на свете!

— А, пушистик пришел, — замечает Люба, входя на веранду. Она сообщает нам, что этот бельчонок приходит каждый день, и уже привык к людям. Рефлекс. Учение академика Павлова в жизни.

С биологии Люба немедленно переходит на финансовые вопросы. Смысл ее монолога можно свести к следующей нехитрой идее: «Бросай армию, милый, наигрался в солдатики, и иди-ка на завод инженером, благо отец сообщает, что у них есть вакансии». Интересно, как она себе это представляет — «бросай армию»?

— Льюппа, но кто же его отпустит? — вступается за меня Макс.

Любаша чувствует, что это она, пожалуй, перегнула, но не сдается и моментально изобретает новый аргумент:

— Тогда хоть попроси место поспокойнее. Вон, у Ниночки муж — помощник коменданта лагеря, так ни тебе «тревожных» чемоданов, ни командировок долгих. А в деньгах ничего не проигрывает, даже наоборот…

Знаю я этого «помощника». Крыса тыловая. Примазавшийся. Ходит тощий, насупленный, всегда в черной форме и летом и зимой. А если в деньгах не проигрывает — значит, пайки у лагерников ворует. Парткомиссии на него нет. Ничего. Зато у меня поджилки не трясутся, когда мимо патруль «апостолов» проходит. А этот наверняка трясется. Да и претит мне над людьми измываться. Но этого вслух не скажешь.

— Знаешь, милочка, я все-таки боевой офицер. И в лагеря я служить не пойду. А в лагерях пусть служат те, кому на фронте делать нечего. Кто на лучшее не способен.

— Верно, — Макс всегда готов заступиться за фронтовиков, — в лагерях служат те, кому в армии делать нечего.

— И потом, у меня командировочные, полевые, командирские… В лагерях этого нет.

Люба сдается. В общем, она ведь и не собиралась особенно на меня наседать — просто ей хотелось показать Шрамму, кто в доме хозяин.

…Мы все еще расслабленно дымим папиросами, когда в приемнике что-то щелкает, и голос диктора произносит: «Мы передавали концерт из произведений русских композиторов в исполнении Большого симфонического оркестра Государственного Радио Германии. Московское время 11 часов 2 минуты…»

— И долго вы тут еще сидеть собираетесь? — интересуется Люба. — А ну-ка, марш на водную станцию, а то обеда не получите!