Полдень, XXI век. Журнал Бориса Стругацкого. 2010. № 1

С одной стороны, классно: посмотрю на запуски, с людьми пообщаюсь, да и вообще, надоел московский муравейник… А тут степь, такой простор! И рассказать будет что. С другой стороны — страшновато, я ведь никогда от дома далеко не отрывался.

А Люда? Нет, отношения с ней стали какие-то… не те. Вроде бы все по-прежнему, серьезно не ссорились, но что-то сдвинулось не в ту сторону. Приходит с кислой миной, дежурно чмокает… да раньше я от этого прикосновения горячим потом покрывался. Любовь, наверное, была. А теперь охота помаду вытереть. Мама правильно говорит: что бог ни делает, все к лучшему. Мама меня провожала, отец к тому времени уже уехал. А Людка пришла и стояла, как та «девушка с веслом», что недавно в скверике снесли. Как будто нудную работу исполняла. Поцеловались мы с ней, и поняли оба, что поцелуй этот — последний. Терпеть не могу эти провожания — тоска зеленая. Людка ушла сразу, а мама стояла до самого отъезда, и все на меня наглядеться не могла. Вот уж любовь так любовь — сто процентов, что до гроба. Но поезд пошел, быстрей, быстрей, и я укатил на два месяца.

Определили меня на передающий радиоцентр. Там круто: полный зал аппаратуры, всё гудит, огоньки переливаются. Приставили к старому радиотехнику, Владим Евгеньичу. Такой прикольный дед — то ли на пенсии, то ли скоро. Подвел меня к старому, как сам, передатчику размером с большой шкаф и кричит в ухо — шумно там:

— Скажи, мне, Кирилл Антонович, а какой курс ты закончил?

— Третий.

— Третий. Стало быть, ТОР[4] проходили? Или теперь его не учат?

— Проходили, а как же. А вы откуда знаете?

— Так я в вашем вузе учился. Только давно очень. Тебя еще и в проекте не было.

Вот это здорово. Получается, мы с ним однокашники!

— Ну, коль теоретические основы ты знаешь, приступим к практике. Скажи мне вот что, только как на духу: ты девкам сиськи крутил?

Я прям опешил. Сиськи-то тут с какого боку? Но отвечаю, чтоб за лоха не принял:

— Крутил, а то как же!

— Вот главные верньеры настройки. Руки на них клади. Удобно?

Штурвальчики эти из черного эбонита сделаны, точно под ладонь. При небольшом воображении и впрямь — будто за маленькие груди держишься. Расположены на подходящей высоте. И теплые. Ага, говорю, удобно.

— Теперь крути. Чуть вправо, чуть влево. Да не так резко. Аппаратура — она ласку любит. Как женщина. Смотри на вот эти приборы. Стрелки должны подняться и встать в зеленые сектора. Когда сиськи крутишь, — он подмигнул, — тоже одна стрелка поднимается. Крути, не тушуйся. Сразу не получится. Почувствовать надо.

Я же говорю — прикольный дед. Но насчет стрелки он хватил, конечно. Моя-то стрелка и без кручения здорово встает. Как ее на место положить — вот проблема.

Ясен пень, современное оборудование никаких штурвальчиков не имеет. Но Владим Евгеньич считал, что знакомиться с практической радиотехникой лучше со старья. Потому что физические процессы в том старье все на виду, голенькие, не задрапированные цифровым управлением. Простые процессы там. И грубые. Сермяжные, как он говорил, процессы.

Тот передатчик, еще, небось, сам Аксель Берг[5] вручную склепал. А то и Александр Степаныч Попов. Там через окошечко электронные лампы светятся, две штуки. Здоровые, вроде тех банок, в которых бабушка огурцы солит.

Так и началась моя практика. Владим Евгеньич оказался докой в деле, вообще нормальным мужиком, без занудства, и с юмором у него было о'кей. Столько историй рассказывал, баек разных, все больше про командировки с халявным спиртом, радиотехников да телемастеров. Животики надорвешь. Говорит, мальчишкой время помнит, когда еще телевидения не было. Настоящий живой динозавр. Но поучиться у него есть чему. Потому что в радиотехнике теория с практикой не всегда хорошо стыкуется, особенно в области антенных систем.

Нынче летом должен зонд с Венеры вернуться, который дед мой придумал. Привезет кусочек чужой атмосферы. Дыхание богини любви. Вертолеты пойдут его искать в степи. Не наши — соседские, военные. Сам зонд очень маленький. Парашют всего два метра. Контейнер с образцами да крошечный радиомаяк. Эту штучку без маяка в степи хрен найдешь. Маяк звук в эфир дает — пищалку-морзянку. Буквы с цифрами. И несущую частоту, для радиокомпаса. Ничего интересного. Могли бы музычку передавать, как рингтон в мобильнике — было бы прикольно.

На метеостанции здесь одна девочка работает — класс! Оксанкой звать. Маленькая, худенькая, шустрая. Фигурка точеная, бегает быстро. Люблю таких. Такие и в поход, и на ночную тусовку, и цену себе знают, и в обиду не дадут. Оксанка наблюдателем работает. На метеоплощадку ходит, показания списывает, смотрит, сколько дождя в кастрюльку набралось. Иногда шары запускает. Наверное, запас этих шаров еще с советских времен остался: уж больно цвет у них совковый. Я бы так сказал: натуральная гандонская окраска.

С Людкой у меня стопудовые кранты. И вообще: я ей ни в чем не клялся. Стал я потихоньку клинышки к Оксанке подбивать. Она только отшучивалась, хотя летчики возле нее не сильно толпились. Но постепенно, вроде, таять начала. Знаете, что в здешней степи паршиво? Климат, ага. Днем жарища, хоть кожу снимай, а ночью колотун, как в Антарктиде. Я, как в общагу вселялся, еще удивился — зачем по два шерстяных одеяла дают? Жара ведь на улице… Но здание летом не топят, а по утрам пар изо рта валит. Даже вода в лужах коркой покрывается! Вечером тоже не жарко. А я маму не послушал и взял с собой только свитер да легкую ветровку. Дубина бестолковая. Вечерком выйдешь прогуляться — зуб на зуб не попадает.

С Оксанкой я себе сам обгадил. Кто ж знал, что она такая цаца! Видать у них тут воспитание — не то, что под Москвой. Девки себя блюдут. И морально, и физически. Пришел однажды на площадку. Оксанка шар запускает. Ну, я и прошелся насчет того, на что он похож. Думал, весело получится, и с намеком, а она фыркнула, отвернулась и больше не разговаривала…

Ну и хрен с тобой, думаю. Мне тут не жить. Не вышло, так не вышло — гуд бай, май лав. Дома тоже герлы есть, и не такие кочевряжистые. Но события пошли по-своему. Я все, что угодно, мог представить, но то, что через три дня произойдет — в жизни бы не подумал.

Четырнадцатого июля. Этот день теперь весь мир знает. Мы с Владим Евгеньичем с утра регламент делали. Резервный передатчик разобрали, подшипники в вентиляторе поменяли. Делов-то на десять минут, но пока до того вентилятора доберешься… Почистили все, продули пылесосом. Опять собрали. Скучная работенка. Я перемазался весь. Старик куда-то пошел, а мне наказал карту контрольных режимов снимать. Ну, показания приборов в таблицу записывать. Сижу на корточках, на стрелки пялюсь. Режимы прощелкиваю да цифры пишу. Тут-то и началось.

«Стрелка» у меня в штанах вверх пошла. Ну, это бывает. Пересел поудобней, чтоб ничего не передавить, пишу дальше. Только мысли все об одном. Любви хочу. Плотской, сумасшедшей, и прямо сейчас. Минут пять я еще что-то по инерции писал, потом понял, что писанина эта никому на хрен не нужна, и передатчик этот никому не нужен, и радиоцентр не нужен, и весь аэродром тоже.

В аппаратном зале нету никого, я один. Обычно кто-то приходит, кто-то уходит, без никого десяти минут не бывает. А тут — как вымерли. Владим Евгеньич тоже пропал. Я не знал тогда, что он прыгнул в свою помятую «ниву» и погнал домой, к старухе. Впрочем, все женатые домой сорвались, невзирая на должности и звания. А неженатые меж собой стыкнулись. Вот тут я и понял раз-навсегда, что сильней любви ничего нет и быть не может, что бы там ни трепали на наших тусовках. Я про Оксанку стал думать, чем дальше — тем круче. Короче, трахнуть ее хочу, да так, что сил уже нет терпеть. И когда я готов был выть на манер того волка из американских мультов и бежать искать Оксанку, как дверь аппаратного зала распахнулась, она влетела, как метеор, и молча бросилась мне на шею.

— Оксанка, — заорал я, — давай заниматься любовью!!!

— Дурак, — крикнула она, — любовь — это чувство, нельзя ею заниматься! ДАВАЙ ЗАНИМАТЬСЯ СЕКСОМ!!!

Каким-то непостижимым образом она выскользнула из одежды, как змея из старой кожи, и мы повалились на те резиновые коврики, что перед каждым передатчиком постелены.

Это был даже не секс. Это было какое-то исступление. Какое-то невозможное взаимное проникновение — и душевное, и физическое. Вокруг ничего не существовало. Только мы. Нудный вой вентиляторов стал божественной музыкой, а покрытые серой молотковой эмалью бока передатчиков — райскими кущами. Это был подарок богини любви. Дыхание самой Венеры. Такого улета я в жизни не испытывал. Когда первая жажда схлынула и мы расцепились, Оксанка сказала: «Вот я тебя и поимела…». Как это, говорю, ты меня? Это ж я тебя… А она мне волосы взъерошила: «Ничего ты не понимаешь…» Три дня мы почти не расставались. Трахались, как сумасшедшие. Да и потом тоже. Пожениться сразу решили, бесповоротно. Мы-то думали, это только у нас чувство такое, а оказалось — весь мир с ума сошел. На следующий день загсы уже штурмом брали. Вот так у нас возникла любовь с первого тыка. Ходили потом офигевшие оба: мне же уезжать надо, практика вот-вот кончится. А Оксанка, похоже…

Отец

Старик развернул газету:

— Ты, мать, послушай, что пишут… Вот:

«Можно с уверенностью сказать, что подобных событий не отмечено за всю историю человеческой цивилизации. Можно с уверенностью сказать, что эти три дня бесповоротно изменили мир. Можно с уверенностью сказать, что в результате первой части проекта "Золотой дубль" как минимум две трети женщин репродуктивного возраста планеты Земля оказались беременны. Сложившаяся ситуация заставит правительства всех стран срочно пересмотреть свои бюджеты. Для стран с хронической нехваткой населения произошедшее есть подарок судьбы. В скором времени им придется ограничить приток мигрантов. Индию и Китай ждут значительные трудности. Надеемся, современный мир не приемлет методы Ирода».

— Да уж надеемся… а вот еще… ты слушаешь?

— Конечно. Читай.

— «В истории человечества известен период под названием "бутылочное горло", когда, по разным оценкам, на всей планете выжило от пяти до пятидесяти тысяч человеческих особей. Через девять месяцев мы переживем обратный катаклизм. Апрель следующего года принесет Земле сотни миллионов младенцев. У планеты есть девять месяцев. Это время будет для землян экзаменом на зрелость и разумность. Военные бюджеты должны быть пересмотрены, часть их средств использована на строительство роддомов и дошкольных учреждений. Необходимо организовать обучение акушеров и медсестер. Гуманитарные миссии по всему миру должны получить мощную поддержку. Производство военной техники необходимо резко сократить.

"Дети Венеры" придут к нам через девять месяцев. У нас есть всего девять месяцев.

У нас есть целых девять месяцев.

Сдадим ли мы этот экзамен? И что ждет нас потом?

Проект "Золотой дубль" еще не завершен. И прибытие образцов с Фобоса и Деймоса тоже намечено на апрель следующего года. Они уже движутся к нам из глубин космоса.

Не впадая в мистику, подумаем, а нужны ли Земле образцы божественного Страха и Ужаса? Мы уже испытали божественную Любовь, и знаем, насколько она сильнее нашей. Венера застраховала своих детей от абортов: еще ни одна женщина не уничтожила ребенка, зачатого в ТАКОЙ любви. Создавшиеся стихийно пары не расстанутся никогда. И еще очень нескоро загсы зарегистрируют миллионы браков. Эти браки без разводов станут основой института семьи. Люди станут другими, и Земля станет другой. Мы входим в лучшую эпоху».

— Ну, это как сказать…

— «Скептики считают, что название планеты, данное ей древними римлянами, не имеет ни малейшего отношения к событиям. Что это есть впадение в мистику, абсолютно неприемлемое для научного сообщества и уж тем более не основа для принятия решений. Возможно. Но мы уже знаем, что существует возможность глобального воздействия на чувства людей. Если образцы с Венеры принесли любовь, то что могут дать образцы с Фобоса и Деймоса? Скорее всего, то, что им положено по определению — страх и ужас, войну и смерть. Начнется драка каждого с каждым и всех против всех. Люди встанут перед кошмарным выбором: быть убитыми или стать убийцами.

Возможно, ничего не случится. Но рисковать нельзя. Марсианский аппарат должен быть уничтожен, причем далеко от Земли, несмотря ни на какую научную ценность его контейнера с образцами.

Помните: у нас всего девять месяцев».

Деймос

Бесформенная глыба пятнадцати километров в диаметре. Два кратера, будто две пустые глазницы. Слой рыхлого реголита держится здесь на честном слове едва заметной гравитации. Аппарат подходит со стороны Солнца.

— Я — Ужас, — говорит Деймос.

— Плевать, — отвечает аппарат.

Короткими выбросами газа двигатели ориентации разворачивают аппарат так, чтобы направить ствол пушки на объект.

— Не делай этого, — говорит Деймос.

— Ты боишься? — смеется аппарат.

— Ты пожалеешь! И те, кто тебя послал, горько пожалеют, что посмели прикоснуться ко мне. Вы все погибнете.

— Я не знаю ни страха, ни ужаса. Я не знаю, что такое смерть, потому что я не живой. Я знаю лишь свою программу и то, что ее надо выполнить.

— Подумай… я летаю здесь миллиарды лет. Я помогаю своему повелителю Марсу посылать войны и страдания на Землю, и Земля всегда молча принимала их. Теперь она прислала тебя. Ты пришел застрелить меня? Но бога войны победить нельзя! Потому что он Бог!

— Ты боишься! Но я уже вырвал сердце твоего брата Фобоса! Я привезу его на Землю и брошу к ногам моих повелителей!

— Привезешь на Землю? Ха-ха! Тогда стреляй, но знай, что твои повелители сами запрограммировали свою смерть! Что медлишь? Стреляй!

Тяжелая медная болванка бесшумно вылетела из ствола. Вскоре на поверхности Деймоса вырос яркий красно-зеленый цветок. Стеклянные глаза спектроскопов внимательно рассматривали его, пока он не ушел за горизонт. Оборот спустя, поймав несколько мелких обломков, аппарат повернулся спиной к поверженному врагу и плюнул в его сторону выхлопом маршевого двигателя:

— Лжец! Мою программу создали люди, в ней не — может быть ничего опасного для них…

Деймос молчал. Огромный красный полумесяц Марса криво усмехался в спину удаляющемуся победителю.

Режиссер похлопал по плечу мультипликатора:

— Отлично. Только давай побыстрей. Этот мультик нам нужен срочно.

Кирилл

Оксанка, похоже, забеременела. Что делать? Я ее не брошу, ясен перец. Скорей уж брошу институт. Тут как раз батя позвонил. Не волнуйся, говорит, все уладим. Что уладим? Я, говорю, жениться буду, независимо от ваших улаживаний. Паспорт у меня с собой, а больше ничего и не надо. Останусь здесь, хоть дворником пойду! Мне, кричу, все едино, лишь бы с ней быть. Батя спокойно спрашивает: все, наорался? Теперь меня послушай. Горячку не пори. Мы все спокойно сделаем, и свадьбу сыграем, как положено, как только в загс пробьемся. Сейчас надо с ее родителями поговорить. Убедить, чтобы Оксану к нам отпустили. Потому что бросать институт и идти дворником есть абсолютная вселенская глупость. Вот этого мы с мамой допустить не можем. Тебя же из общежития скоро попросят. И загремишь в армию… Так что дай мне телефон ее родителей. Практика твоя закончится, а потом — вместе — сюда. Оксану на нашу метеостанцию устрою без проблем. Он усмехнулся в трубку: к тому же ей лучше сейчас ехать, пока срок небольшой. Пап, говорю, ты-то откуда… А он: мама пошла вещи для малыша присматривать.

Тут у меня — не поверите — горло перехватило. Оксанка гладит меня по плечу: ну, что они сказали? А я ответить не могу — слезы душат. Положил в карман мобильник, морду платком вытер. Пошли, говорю, к твоим. От них и позвоним. Оксанка мне в ухо шепчет: ну, что ты так разволновался? У нас еще целых девять месяцев… И целая жизнь!

Отец

— Пап, а как древние римляне-то об этом узнали? Ну, что Венера несет любовь, а Марс — смерть? А не наоборот? Сейчас, например, красный цвет считают самым сексуальным…

— Они ничего и не знали. Они наделили этими свойствами планеты.

— Да брось! Каким таким образом?

— Очень просто. Дав им названия. Когда люди дают имена детям и названия кораблям, они изначально наделяют их желаемыми свойствами.

Старик немного помолчал, потом произнес:

— Антон, давай оставим эту тему астрологам. Насчет страшных свойств Марса нам, слава богу, ничего не известно. Но по Венере… ведь образцы, в конце концов, исследовали?

— Ну да. Как только волна секса прошла. На четвертый день их нашли и отдали геохимикам.

— И что в них?

— Ничего особенного. Ничего такого, чего не ожидалось. Углекислый газ, серная кислота, следы фтороводорода. Даже нашлась парочка молекул ацетилена. Конечно, изотопный состав задал множество загадок, но так всегда бывает. Во всяком случае, никаких глобально действующих факторов обнаружено не было. Я, вообще, очень сомневаюсь, что существует глобально действующий фактор, который можно засунуть в контейнер размером с пивную банку. И что он сведет с ума всю планету. Похоже на сказочного джинна. Что касается Марса, то мы с ним давно контактируем: в Антарктиде марсианских метеоритов полно. И это доказывает, что Марс никак на Землю не влияет.

— Согласен, что марсианских метеоритов полно. Так и войн было полно! И это доказывает, что Марс на Землю очень даже сильно влияет.

— Хочешь сказать, что падение каждого из них вызвало войну?

— Докажи, что это не так!

— Отец, давай не будем…

— Хорошо. Но на Марсе есть кое-что еще. Пыльные бури.

— Чего же в них необычного? Механизм их возникновения, в общем, понятен: солнышко нагревает поверхность, из-за чего поднимается ветер…

— Я не о том. Как часто бывают песчаные бури?

— Небольшие часто. Бывает за месяц по три штуки. Глобальные редко.

— То есть за миллионы лет их были миллионы. Так?

— К чему ты клонишь?

— Погоди. А какова скорость ветра?

— Считается, что подъем песка в атмосферу начинается при пятидесяти метрах в секунду.

— Я сегодня рассматривал старые марсианские фотографии. Снятые еще «Викингами». Пустыня песка с торчащими из него камнями. Эти снимки весь мир обошли. И я их видел тысячу раз. А сегодня заметил нечто странное. Камни были разной формы и размера, но у них была общая черта. Догадался?

— Нет.

— Они выглядят… как новенькие. Острые грани. Свежие сколы. Острые вершины. О них можно порезать пальцы, Антон! На Луне камни точно такие же! Почему же, подвергаясь воздействию миллионов пыльных бурь, они не несут следов эрозии? Почему этот пескоструйный аппарат не сгладил их грани? Даже алмаз не устоит перед летящим с большой скоростью песком!

Старик победно посмотрел на сына. Антон задумался.

— Пап, я не геолог, но наверняка объяснение есть. Какие-нибудь турбулентные потоки…

— Турбулентные потоки сожрали бы эти камни под самый корешок. И давным-давно сравняли бы их с песком. Но камни торчат. Мое объяснение такое: пыльные бури бушуют высоко, и поверхности не касаются. Они закрывают поверхность Марса от внешнего обзора. И там в это время что-то происходит.

— Отец, ты неистощим на выдумки. Но Марс после бури выглядит точно так же, как и до нее!

— Вот это и настораживает…

— Вариации на тему «есть ли жизнь на Марсе?»

— Я не говорил о жизни. Но… «Есть многое на свете, друг Горацио..» Вот и от Венеры никто не ожидал такой… гадости.

— С Венерой — да. Тут есть несомненная научная загадка. Хотя с Марсом, я считаю, мы все же перестраховались. Жаль наш аппарат. Сколько труда! Но зато нет причин для волнений. Во всяком случае, «Золотой дубль» превзошел все ожидания Президента и не только… В НАСА делают круглые глаза…