Полдень, XXI век. Журнал Бориса Стругацкого. 2010. № 1

Зелигман-старший высадил их около метро «Горьковская» (машиной оказался обыкновенный «запорожец»). Федор Игнатьевич жил недалеко. Они зашли в кафе, взяли кофе, два по сто шампанского, два по пятьдесят коньяка, смешали коньяк с шампанским — чтобы получился «бурый медведь», как в студенческие годы.

— Семья готовится к отъезду, — сказал В. Ф. — Все это может быть связано с событиями на площади. За машиной могли проследить, а Гошу взять потом.

— А Зелигманов не тронули?

— Согласен, выглядит странно. Я вот что думаю, — добавил В. Ф. — Если за квартирой И. А. было наблюдение, они должны знать, когда в нее заходил Гоша. А также когда он уходил или его увозили.

— Но те двое явно не знали, что там случилось.

— За квартирой могли наблюдать не только они. Я обязательно спрошу Федора Игнатьевича. Уверен, он все может выяснить.

* * *

Что может быть ужасней для взрослого человека, чем ощущение собственного бессилия? В этом они были согласны и без слов. Хуже, правда, когда выясняется, что и в бессилии есть свои приоритеты… Федор Игнатьевич был человеком дела — так считали все, кто его знал. Он не стал откладывать разговора по существу, говорить намеками, кухонным эзоповым языком. Он, однако, предпочитал беседовать с В. Ф. наедине. Своего рода традиция в тех случаях, когда разговор предстоял серьезный. Едва В. Ф. сжато обрисовал ситуацию, он увел его к себе в кабинет. Т. В. осталась в гостиной с женой генерала, Софьей Антоновной, на вид — пятидесятилетней светской львицей в синем бархатном платье.

Кабинет, мрачноватая узкая комната, был хорошо знаком В. Ф. - письменный стол с зеленой лампой, редкости, вывезенные из поездок по Востоку. Из гостиной донеслась музыка и голос Софьи Антоновны, что-то напевавшей под аккомпанемент пианино. «Надеюсь, она не заставит Таню петь вместе с ней», — подумал В. Ф.

— Ну, рассказывай. В подробностях, все, что знаешь.

Он сосредоточился и рассказал — очень подробно об исчезновении Гоши, о визите на квартиру профессора. Слушая его, Федор Игнатьевич то и дело морщился.

— Работа непрофессиональная.

Про Зелигманов В. Ф. пока говорить не стал, но рассказал о своих соображениях относительно возможной связи исчезновения сына с событиями 14 декабря.

— Мне кажется, Гоша мог побывать на площади. Но он ночевал дома.

— Насчет площади можно проверить. Кое-что было, но так, по мелочи. Насчет профессора… Можно проверить тоже. Выглядит странно. Ты знаешь, меня тут «ушли» на пенсию. Но что смогу, сделаю, не волнуйся. Выпить хочешь?

Федор Игнатьевич поднялся, достал из шкафчика бутылку коньяка, фужеры. Плеснул себе и В. Ф. щедро, грамм по сто.

— К сожалению, не все действительное разумно. Я знаю, Татьяне тяжело, Софа ее мучает. Но это непринципиально. Помнишь Московского Комсомольца?

— Как не помнить.

— Это он мне недавно говорил про твоего профессора. Он сейчас возглавляет одну лабораторию. Я с ним свяжусь. Может, это по его линии…

Федор Игнатьевич держался сочувственно, по-товарищески — В.Ф. столько лет знал его, что мог оценить это, в общем-то редкое, товарищеское тепло, поэтому от него требовалось болезненное волевое усилие, чтобы задать вслух вопрос, который в этой атмосфере товарищеского доброжелательства звучал скорее раздраженно и агрессивно:.

— Хорошо, Федор Игнатьич, я понимаю, что в такой ситуации трудно в чем-то быть уверенным. Но, ради Бога, дайте совет. Что нам делать? Подать заявление об исчезновении? Кому? Куда?

— Судя по тому, что ты мне рассказал, заявление вы уже написали.

— Но это же были… вы сами сказали, что они работали непрофессионально.

— Ну, ход заявлению они все равно дадут. Ты же знаешь, как у нас все устроено. Давить на чужой отдел я не могу — пользы не будет. Людей, конечно, я знаю, позвоню. Я думаю, с вами свяжутся — досточно быстро.

— Допустим, свяжутся — и что тогда?

— Будет расследование. Если что покажется странным — сразу звони мне.

— Я вот еще о чем хотел попросить… За квартирой ведь наверняка велось наблюдение. Можно узнать, когда Гоша туда пришел, проверить.

— Выясним. — Теперь точно следовало сменить тему. «Глядя на луч пурпурного заката…» неслось из-за обитой дерматином двери.

— Вам, наверное, не хотелось на пенсию.

— А кому, хочется? Увы, это все по-ли-тика. В данном случае, восточная.

После чая В. Ф., набравшись храбрости, попросил Федора Игнатьевича взять на сохранение бумаги. Тот нахмурился, полистал содержимое портфеля, взглянул на В. Ф. в упор, покачал головой. «Правила забываешь, Валя. Никаких чужих бумаг я брать не буду. Самиздат, конечно, пустяковый. Зарой или выброси, потом восстановишь».

* * *

Они вернулись домой измочаленные. Разговаривать не хотелось. Легли спать сразу, повернувшись спиной друг к другу. В самую глухую пору ночи Т. В. внезапно проснулась, разбудила В. Ф. Сев на постели, сжала руками голову.

— Мне приснился сон. Я абсолютно уверена… Я знала, что Гоша где-то здесь, рядом. Он в городе, я была недалеко от этого места. Какой-то дом, в доме темно. Я ходила вокруг. Босиком по снегу. У меня замерзли ноги. Мне кажется, что в деле замешана женщина. Дом старый. Похоже, на Петроградской. Или нет… Но недалеко, там был мост, может быть, на другой стороне. Я и сейчас отчетливо вижу. Мне кажется, я могла бы его найти.

— Ты хочешь попробовать?

Вопрос, казалось, повис в воздухе. Ей хотелось… Но было пять часов утра, и от кварталов, которые она, вроде бы, видела, их отделяло немалое расстояние. Она чувствовала молчаливое сопротивление В. Ф.

— Ты думаешь, это на Васильевском?

— Нет, на Выборгской.

— Хочешь нарисовать план?

Она ухватилась за эту идею. Позже она думала, что это было ошибкой, а правильным решением было бы немедленно ехать. Уверенность, обретенная во сне, постепенно рассеивалась. Она наметила берег Петроградской стороны, телевизионную башню. Башня, как ей казалось, торчала где-то слева и сзади. Нарисовала берег реки, мост, канал. Добавила трамвайные пути. Явно не складывалось с масштабом. Она попыталась исправить рисунок. С каждой ошибкой, с каждым исправлением, с каждой потерянной минутой знание уходило. Осознав, что ничего не получается, она швырнула ручку в угол, закрыла лицо руками и громко заплакала.

Глава 2.1976. Январь

Прошел месяц, но надежда, что Гоша жив, ее больше не покидала. Правда, вопрос, как его найти, не слишком приблизился к разрешению. Им запретили обращаться в милицию, сказав, что расследованием занимаются более высокие инстанции. С ними пару раз встречался следователь — в боковом крыле Большого дома на Литейном. Задавал свои, следовательские, вопросы, как ей казалось, имеющие не слишком большое отношение к делу. Выводы держал при себе. О ходе расследования им сообщали главным образом отрицательную информацию: нет, похищения точно не было, нет, ни вашего сына, ни И. А. никто не арестовывал… Лишь Федор Игнатьевич передал через жену, которая позвонила Т. В., что пятнадцатого числа наблюдение за квартирой еще не установили, но Гоша, по всем данным, находился там.

Их заставили сообщить в деканат, что Гоша серьезно заболел, и оформить от его имени академический отпуск. Администрация согласилась, не задавая лишних вопросов. Вопреки всему, они старались действовать, как могли. Она видела свои сны.

Практическими поисками занимался в основном В. Ф., не верящий ни в какую мистику. Познакомился с диссидентствующими приятелями Гоши, собрал множество сведений об их действиях (и действиях властей) 14 декабря, но эти сведения ни на йоту не приблизили его к Гоше. Т. В. считала, что В. Ф. напрасно тратит время, но не хотела препятствовать его поискам, лишь бы они не мешали ей идти своим чудесным образом открывшимся путем. Благодаря рожденной снами надежде, она иногда позволяла себе задуматься, спокойно оглядеться вокруг и удивлялась, насколько многое внезапно переменилось в ее жизни и стало выглядеть иначе. Будто в однородных пространствах серого петербургского дня появились тайные ходы и пещеры.

Когда надежда отступала в сторону, ей казалось, что она идет в темноте по узкому мосту без перил, перекинутому над пропастью. В эти ужасные минуты главным было не дать себе сорваться. Нет, даже с практической точки зрения не все выглядело безнадежно. Она почти не ходила теперь на свою обычную работу. С тамошним начальством «поговорили». Она ходила в секретную Лабораторию. Возглявлял ее Михаил Константинович, бывший подчиненный Федора Игнатьевича. Для В. Ф. это был М. К., Московский Комсомолец, но в Лаборатории занимались ею, а не ее мужем. У В. Ф., в отличие от нее, не нашлось никаких необычных способностей. Лаборатория находилась на Петроградской стороне недалеко от телевизионной башни, вокруг которой, как вокруг некоей оси, по-прежнему вращались ее удивительные сны.

В. Ф. говорил, что М. К. сослали на руководство лабораторией, изучающей сомнительные паранормальные способности, после того, как он провалился где-нибудь за рубежом.

Возможно, это было правдой — М. К. часто разговаривал с нею, и в его рассказах об экзотических странах, где ему приходилось работать, чувствовалась сдержанная горечь утраты. Эта горечь ему шла. Рослый (заметно выше В. Ф.), светловолосый, со слегка вьющимися волосами, всегда в светлых рубашках с неизменным галстуком-бабочкой, в темных, тщательно выглаженных брюках, в мягких замшевых туфлях, он казался Т. В. настоящим джентльменом. М. К. лично занимался ее случаем. Бесплодное раздражение В. Ф. было совершенно неуместным.

Поднимаясь на эскалаторе, она перебирала детали своих снов. К сожалению, они посещали ее далеко не каждую ночь, а в среднем раз в неделю. Никакой отчетливой закономерности пока установить не удавалось. Надежда, почти уверенность, что Гоша жив, придавала ей сил — но в то же время никуда не исчезли и основания для боли и тревоги. Если он жив, то почему не даст о себе знать?

Она перебралась в комнату Гоши недели три назад, но от этого сны не снились чаще и не делались отчетливее. Чтобы удержать их детали, они с М. К. уже испробовали несколько методов. С самого начала она, едва проснувшись, бросалась к столу и записывала все, что могла вспомнить. Вместе они разработали список вопросов в надежде определить, где она бродила во сне, чувствуя близкое присутствие Гоши. А недавно М. К. дал ей удивительно компактный немецкий магнитофон: возможно, детали сохранятся лучше, если она просто будет их наговаривать на пленку. Одна из проблем была в том, что ей снились разные кварталы. Трижды — на Выборгской стороне (в этом не было никаких сомнений) и два раза — участок Петроградской недалеко от Большого проспекта, но ничего настолько характерного, чтобы определить правильный дом. Под руководством М. К. она училась управлять своими действиями во сне. Он выдал ей папку с машинописью, где содержались советы на эту тему, она постоянно читала ее вечерами, но пока у нее ничего не получалось. А иначе, казалось бы, чего проще — подойти да прочесть на углу улицы адрес.

Она заставила В. Ф. расконсервировать семейный «москвич», который обычно использовался только летом. Один раз съездили на Выборгскую сторону, один — на Петроградскую, но по мере приближения к месту, видевшемуся в снах, темное облако окутывало ее. Последний раз она взяла диктофон, но у «москвича» на полдороге лопнула шина. Она расстроилась, рассердилась, они (в который раз уже) поругались с В. Ф., вернулись домой и до вечера не разговаривали. Последняя ночь была пустой, но она собиралась обсудить сегодня с Михаилом Константиновичем новую стратегию.

* * *

В. Ф. сдал в газету фотографии и поспешил к метро. Ледяной ветер опалял лицо. Часам к восьми надо будет вернуться домой. Он хотел, однако, заехать сначала к Александру Первому. Так он звал иногда про себя Сашу-1 из записной книжки сына. Увы, общее несчастье их с Таней не сближало, а отдаляло. Каждый пытался искать Гошу по-своему, не веря в успех другого. В. Ф. не доверял вальяжному Московскому Комсомольцу (галстук-бабочка! бархатный пиджак! замшевые туфли!), ревновал к нему, не знал, что и думать о снах Тани — скорей всего, в их зеркалах отражалось ее тяжелое душевное состояние и только. Беда в том, что он далеко не все мог ей объяснить. Он говорил, что не собирается ради мистического журавля в небе отказываться от методов, основанных на здравом смысле. Мол, отсюда — попытки лучше понять окружение Гоши, встречи с его знакомыми. По правде говоря, самостоятельными поисками он сознательно искушал своих тайных покровителей. Первый страх прошел, и он надеялся спровоцировать их хоть на какие-то действия, не надеясь, что Гоша найдется сам. Как объяснить это Тане, не раскрывая секрета, о котором он молчал много лет?

«Синица в руке» не подвела — Саша, вообще-то не отличавшийся особой обязательностью, был дома. Необязательностью отличалась вся эта, новая для В. Ф., интеллигентско-диссидентская молодежная среда. Они как будто лениво играли в какую-то игру с не совсем ясными правилами. Он пока не мог оценить уровень ее опасности. О встрече он договаривался накануне, но… Переходя Неву по мосту Александра Невского, он начал беспокоиться, думая, что Саша подведет… Сталинский дом, пятый этаж… Саша открыл дверь. Круглое лицо, небольшие усы, карие, немного навыкате глаза, — Саша напомнал В. Ф. одновременно портрет Петра Великого и фотографию Анджелы Дэвис. Правда, в отличие от великого царя его характер был менее яростным, а в отличие от знаменитой негритянской революционерки шевелюра — шапка курчавых волос над широким лбом — менее пышной. В глубине коридора молодой человек в гусарском мундире разглядывал себя в зеркало.

— Проходите. Мой брат Миша, — пояснил Александр.

— Валентин.

— Мне тут надо еще кой-чего дошить, извините, — брат Миша ушел в комнату.

— Я сейчас вас кое с кем познакомлю. Идемте на кухню, — предложил Саша.

После исчезновения Гоши они уже виделись дважды, и еще два раза Саша его подвел. Раз В. Ф. напрасно прождал его на лестнице перед этой самой квартирой, а другой — искал, но не нашел, проплутав по узким коридорам в глубине математико-механического факультета на Васильевском. Саша, однако, настолько искренне стремился помочь в поисках Гоши, что на него было трудно обижаться. У В. Ф. мелькнуло желание расспросить о романтическом культе «четырнадцатого декабря» и гусарском мундире брата Миши, но он боялся уводить разговор в сторону. За кухонным столом — робко, с уголка — сидело двое. Перед каждым — по чашке чаю. Обоих В. Ф. видел впервые. Рыжий растрепанный юноша с портфелем на коленях и тонкая, смуглая, похожая на цыганку девушка в длинной пестрой юбке.

— Думаю, одну задачу сегодня удастся решить, — сказал Саша. — Вы говорили мне о таинственном звонке, помните? Знакомьтесь, Валентин Федорович, Лена, Юра.

Рыжий мальчик поднялся и церемонно протянул руку. Девочка поднялась, сделала что-то вроде книксена и тоже протянула руку В. Ф. Расселись.

— Они вам все объяснят, — сказал Саша. Рыжий отпил чаю и откашлялся.

— Так что же там произошло с этим звонком? — поторопил Саша.

— Ну… это я звонил, — рыжий разглядывал свою чашку, не глядя на В. Ф., который догадался, что перед ним Литвин из записной книжки Гоши.

— Теперь, по-моему, надо объяснить, как это получилось, — сказал Саша.

— Ну, понимаете… — Юра наконец поднял глаза на В.Ф. — Я был на площади четырнадцатого. Вел себя неосторожно. Меня задержали. Я писал курсовую у И. А. Отпустили утром. Я сразу пошел к нему. Хотел его предупредить.

— Возможно, за тобой была слежка.

— Не думаю, милиция — не ГБ. Я пришел, все рассказал И. А. Он очень встревожился.

— И что он сделал?

— При мне — ничего. Сказал, чтобы я побыстрее шел домой. Говорил — лучше дома отсидеться. Когда я уходил, я заметил Гошу. Это было часа в два.

— А звонок?

— Ну, я не сразу пошел домой. Я зашел к Вербе, — он кивнул в сторону Лены, которая поморщилась. В. Ф., однако, подумал, что кличка ей подходит.

— Он мне все рассказал. Мы решили, что надо позвонить И. А., все ли в порядке, — впервые вмешалась в разговор девушка.

— Мы звонили несколько раз, до самого вечера. Никто не брал трубку. Было поздно, я решила, что Юра должен остаться. Утром опять никто не отвечал. Я решила пойти посмотреть, что творится у Ивана Александровича. Меня ведь никто там не знает, мне можно. Я сразу заметила слежку. Эдаких двух типов из ГБ. Один на Гагарина похож. Но за мной хвоста не было, я проверила.

— Она вернулась и предложила позвонить вам. На всякий случай. У меня был телефон Гоши.

— Вы что, меняли голос? — спросил В. Ф.

— Я держал около трубки пустую банку, — смущенно объяснил рыжий Юра.

— Но вы больше ничего не знаете? — спросил В. Ф.

— Не-е, — в один голос ответили оба. Допив чай, смущенно попрощались и ушли.

Саша, видимо, понимал разочарование В. Ф. и, возможно, чувствовал себя обязанным предложить что-то взамен рухнувшей версии.

— Вы хорошо представляете себе И. А.? Это был очень одинокий человек… Держал дистанцию… Был автором нескольких изобретений, нескольких очень серьезных научных работ. Но ни с кем не работал в соавторстве.

— Но Гошу-то он взял? И Юру этого?

— Разбирать почту? Это да. Курсовую писать — пожалуйста

— А что у него были за работы? Что-нибудь секретное, оборонное?

— Нет… Военных он сторонился. Блестящий экспериментатор. Квадрупольный резонанс, низкие температуры — фундаментальная наука. Похищать его не имело смысла. Впрочем, держаться в стороне у него были основания. При Сталине он сидел, гэбисты им интересовались.

— Но ведь для экпериментов нужны оборудование, приборы?

— В мастерских его знали, рабочих он любил… Они его тоже…

— Покажите мне мастерские. Может, удастся о чем-то расспросить рабочих.

Саша согласился. В. Ф. понимал, что его согласие еще не дает гарантии на успех. Когда В. Ф. ушел от Саши, его раздражение нашло выход, нацелившись на собственных родственников. Шагая в обратном направлении по обледенелому мосту, он готов был выкрикивать проклятия и бить чем попало по перилам, в действительности не делая ни того ни другого. Т. В., конечно, скажет, мол, с самого начала было ясно, что толку от приятелей Гоши не добьешься. Сейчас ему больше всего хотелось зайти к маме. Это было недалеко, однако у мамы жила сестра, расставшись с мужем. Разумеется, на нервах — из-за бездетности, ухода мужа, из-за того, что не удавалось никак защитить диссертацию… Все было понятно, простительно, вызывало сочувствие, но к обычной ее нервозности теперь добавилось другое. Гэбистские ласточки долетели и туда.

После исчезновения Гоши В. Ф. заходил к матери один-единственный раз. С него хватило. Он был уверен, что мама его понимает, но робеет перед агрессивно настроенной дочерью. В любом случае идти туда сейчас не имело смысла. Ни новостей о Гоше, ни утешения не будет. Поговорив с генералом, В. Ф. надеялся, что, по крайней мере, досадным мелочам придет конец. Этого не произошло. Кто-то все время пытался проверить, не прячется ли Гоша у родственников, возможно, отыгрываясь за плохую организацию слежки накануне исчезновения. Видно, покровительство, которым, пользовался В. Ф., носило очень узкоспециальный характер.

* * *

М. К. предложил ей заночевать в лаборатории. У него в кабинете есть диван. Под рукой — научные приборы, а главное, у подъезда ждет наготове собственный «пежо», а не какой-нибудь полуразвалившийся «москвич». Как только она проснется, можно будет тут же устремиться по следам ускользающего сна… Понятно, что ситуация выглядела двусмысленно, но она надеялась, что В. Ф. окажется способен подняться над подозрениями. Они обязаны все использовать для спасения Гоши!

Лаборатория занимала одно из многих двухэтажных зданий дореволюционной постройки. Часть принадлежала институту, часть — клинике, и секретная лаборатория ничем не выделялась. Маша, секретарша М. К., ушла часов в шесть. К семи здание покинули испытуемые. Приходящие разошлись, пациентов стационара развели по палатам. К восьми большинство сотрудников тоже отправилось по домам. Она позвонила В. Ф. и сказала, что ей до утра придется задержаться в лаборатории.

Как же это получилось? Большую часть дня с ней работали в основном подчиненные М. К. Снимали энцефалограмму, одновременно показывая карточки с картинками, потом она (в который уже раз) подвергалась психологическому тестированию — пятна Роршаха, цветовые ассоциации, заполнение длинного опросника. М. К. не появлялся. Она начала беспокоиться, опасаясь, что не удастся толком поговорить с ним. Почти смирившись с мыслью, что предстоит провести вечер с В.Ф., она стала прикидывать, в какой магазин зайти за продуктами, что приготовить на ужин… Одновременно продолжала думать о новой стратегии, как лучше сказать о ней М. К., чтобы не поставить и себя, и его в ложное положение. Она ведь хотела предложить ему то же самое, что в итоге предложил он, только она не знала, как это сделать, а он — знал. Знал, как сделать так, чтобы в душе не осталось никакого осадка.

Он появился в шестом часу и попросил ее пройти в кабинет. Опыты к этому времени закончились, она просто сидела в уголке, не зная, куда себя девать. М. К. был в халате поверх костюма. Вошел, предложил следовать за ним, повернулся… Он шел быстро, на ходу снимая халат. Она спешила сзади. Одной фразой отпустил секретаршу. В кабинете небрежно бросил халат на спинку кресла. Предложил ей сесть на диван, придвинул журнальный столик. Открыл мини-бар, достал оттуда фужеры, толстобокую бутылку коньяка. Плеснув себе и ей, М. К. взял свободной рукой стул, мягко поставил его на ковер спинкой к Т. В., уселся верхом. Поставил на столик бутылку, взял фужер. Все это — с виртуозной естественностью, как в балете.