Прощеное воскресение

На этот раз замолчали надолго.

Мощные крики филина доносились все глуше и глуше.

— Улетает от нас твой Филя, — доброжелательно сказала Александра и тронула Ксению пальцами за плечо, как бы давая понять, что она не в обиде: ну сморозила глупость — с кем не бывает. — Улетает твой Филя от нас, почти не слышно его.

— Ничего подобного. Никуда он не улетит. Делает вид, что улетает, хитрит, а потом развернется на сто восемьдесят градусов и будет тут как тут. Внезапность — вот его козырь. Я много чего знаю о филинах. И вообще про животных, птиц, насекомых. Если учиться, то я только на биолога буду.

— А я с детства ботанику люблю. Все растения меня интересовали, от самых малюсеньких и до эвкалиптов и баобабов. А учусь на врача. Все хотят, чтобы я стала хирургом, а мне не хочется.

— Не хочется — не слушай никого! — запальчиво сказала Ксения. — Ты что, для них учишься или для себя?

— Пока для них. Если бы мама и Папиков не заставили, я бы в институт не пошла — старая слишком.

— Да ты что говоришь, Саша! Учиться никогда не поздно!

— Ты, как моя мама, рассуждаешь! — засмеялась Александра. — Может, чайку?

— С удовольствием!

Ксения разожгла примус, пахнуло керосиновой гарью.

Вдруг со стороны кладбища раздался жуткий вопль, а затем писклявое верещание и какие-то неясные звуки, похожие на клекот и щелканье клюва.

— Я говорила — вернется. Вот Филя поймал зайца и зарезал, а теперь рвет на части и заглатывает прямо со шкурой.

— Вкусно ты чай завариваешь, — после длительной паузы похвалила хозяйку гостья.

— А я и тебе сухих травок домой дам. Прямо сейчас положу на стол, чтоб завтра не забыть.

— Не завтра, уже сегодня.

— Значит, сегодня, сейчас. А в Москве заваришь мои травки, угостишь маму, и меня вспомните: «Живет где-то там, в поселке…»

— Вроде я к тебе, Ксень, ревновать должна Адама, а у меня ревность ни на секунду не возникла.

— У меня тоже. Я всегда знала, что ты можешь внезапно появиться и увести у меня Алешу, а увели гады… Я тебя раньше боялась, а сейчас не боюсь.

— Вы с Адамом говорили обо мне?

— Нет, что ты! Он не помнил ничего. Только в самое последнее время вспомнил. Там, в оврагах, есть песчаный карьер и озерцо. И вот мы как-то купались, и я пошла за деревья одеваться. Выхожу одетая, а он смотрит куда-то мимо меня. Вот тогда, думаю, он тебя и вспомнил… Я испугалась, но виду не подала.

— Да, мы с Адамом тоже купались в этом озерце. Я и вчера там купалась. Петр меня возле оврагов высадил, и я, прежде чем к вам идти, искупалась…

— Ты бы легла поспать перед дорогой. Петя очень рано заедет, — помолчав, сказала Ксения. — Петя — человек точный.

— Посплю дома. Вон рассвет зеленеет…

— А у тебя медали за войну есть?

— Есть. Приедешь в Москву, я перед тобою похвастаюсь при полном параде.

— Москва большая. Как я тебя найду?

— Я тебе адреса оставлю — и дома, и института, и больницы, в которой мы обычно оперируем, это моя родная больничка. Маму зовут Анна Карповна, я ей про тебя расскажу, и про малышей, и про Адама…

В начале седьмого утра подъехал Петр.

— Маленьких за меня поцелуй, — обнимая Ксению на прощание, сказала Александра.

— Сейчас кушать придут, — светло улыбнулась сквозь слезы Ксения. — Ой, травки забыла!

Александра вошла следом за хозяйкой в дом и набрала в карманы своего потайного пояса сушеной мяты и душицы.

— Так. Адреса я тебе отдала. А улица у тебя, Ксень, какая?

— Улица у нас в поселке одна, но из трех частей: в начале — Подгорная, потом идет — Заводская, все, что вдоль кирпичного забора, а наш кусок — Парижской коммуны. Дом одиннадцать.

— Я жду тебя в Москве. И письмо напишу обязательно! — За порогом Александра крепко обняла Ксению и поцеловала в щеку. — Малышей поцелуй! Пока.

Ксения проводила гостью до калитки, а когда машина тронулась, подняла руку в прощальном жесте…

Ехали до Семеновки быстро, с ветерком.

— Это ты Витю-гада прикокал? — неожиданно спросила Петра Александра.

— А тебе зачем знать?

— Хочу вынести благодарность от лица старшего по званию.

— Служу Советскому Союзу! — взял под козырек Петр и запел, перекрывая шум мотора и встречного ветра:

— Я был батальонный разведчик, А он писаришка штабной. Я был за державу ответчик, А он спал с моею же-ной…

— Петро, — прервала его Александра, — а чего ты не женишься?

— Сначала батю надо женить. А то что ж, я женюсь, а он один останется — так нельзя.

— Значит, ждешь своей очереди?

— Выходит, жду. А Ксеня тебе родня?

— Да, родня. А ты невесту приглядел?

— Тебе честно? — Петр оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Александру в упор своими светлыми, много чего повидавшими глазами.

— Если говорить, то честно, но можешь и промолчать.

— А чего мне молчать? Ты догадливая. Да, конечно, если бы на ней, то женился хоть завтра, но она не из тех, она будет ждать…

— Ты о Ксении?

— Ну… А как ты насчет гада дотумкала, морская пехота?

— Во-первых, по твоим глазам затравленным, во-вторых, у тебя на кладбище голос как-то задергался, когда тебя Ксения про него спросила, а в-третьих — разведка должников не забывает!

— Не забывает, — усмехнулся Петр. — Смотри, во-он на горизонте чернеется, то пассажирский, московский… Погнали, может, успеем!

— Погнали! — азартно поддержала водителя пассажирка.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Как туман на рассвете — чужая душа.

Георгий Иванов

XI

В молодости эти размышления не приходили ей в голову, а в зрелые годы, когда Александра Александровна выдавала замуж дочь Екатерину, как-то однажды она призадумалась над тем, что мужчины женятся, а девушки выходят замуж по обоюдной горячей любви и осознанной доброй воле довольно редко. Гораздо чаще в предсвадебном угаре они бывают обложены десятками совпавших обстоятельств, как загнанный волк красными флажками, и деваться им некуда, кроме как бежать в специально оставленный створ, где поджидает их подвыпившая компания с улюлюканьем и бодряческими криками «Горько»! Да, примерно так бывает у многих, но осознание этого приходит, как правило, через годы, хотя иной раз жених или невеста готовы дать деру из-за пиршественного стола, но подобные скандалы случаются очень редко, а обычно не убегают, сидят в застолье, как в летаргическом сне, и на очередной окрик «горько» послушно подставляют жестяные губы.

Это сейчас, в третьем тысячелетии от Рождества Христова, девушки берут «бойфрендов», или, как называет их Александра Александровна, «учебно-тренировочных мужей», и живут себе эти парочки, как они выражаются, «гражданским браком», хотя на самом деле гражданский брак отличается от церковного тем, что пары не венчаны, но зарегистрированы в загсе, а если на Западе, то в мэрии, а «бойфрендство» всего лишь сожительство. Раньше так и говорили — «они сошлись», а теперь выходит — «они тренируются на должность супругов». Раньше молодая женщина без законного мужа считалась как бы обделенной вниманием, а сейчас всего лишь «свободной». Хотя, как думала Александра Александровна, эта свобода, кроме полной безответственности для мужчин, ничего в себе не несет и нести не может, что, в первую очередь, пагубно для самих мужчин, поскольку ослабляет их жизнестойкость и ведет к деградации. Как специалист, Александра Александровна была в курсе статистики по деторождению и дальнейшей жизни малышей, а поэтому знала, что каждый третий ребенок в Западной Европе, США и России растет без отца при живом и здравствующем папашке, который в лучшем случае находится на положении «папашки приходящего», — вот самый печальный плод «бойфрендства». Конечно, доедающим свое счастливое детство «мальчикам-друзьям» можно по этому поводу не беспокоиться, но тем, кто помышляет стать настоящим мужчиной и имеет амбиции к полноценному продолжению своего рода, есть над чем подумать.

А тогда, летом 1947 года, после того как Горюнов-младший подвез ее к платформе станции Семеновка и тут же укатил разгружать так вкусно пахнущий подсолнечный жмых, пассажирский поезд, к которому они так спешили, пролетел мимо станции, даже не притормозив, только обдав Александру мазутно-смоляным ветром из-под гулко клацающих, сверкающих на солнце колес. Она смотрела вслед уходящему на Москву поезду, как навсегда ускользающей надежде, и ее обманутая душа медленно наполнялась тупой болью. Только теперь она окончательно поняла и умом и сердцем: надеяться больше не на что, Адама ей не вернуть. С каждой минутой уменьшающийся на глазах поезд становился все крохотнее, пока не превратился в точку, а затем и та исчезла из виду, растворилась в равнодушном к людским потерям желтоватом и зыбком солнечном мареве жаркого дня над степью.

Точка на горизонте исчезла. А Александра все всматривалась и всматривалась изо всех сил, пока ей не почудилось лицо Адама, вернее, что-то очень похожее на его лицо, потому что очертания она увидела смутные, как сквозь слезы.

— Доча, ты че плачешь — за поезд? Та Бог с ним! Разберемся.

Оказалось, что перед ней стоял тот самый опухший почечник в железнодорожной фуражке, серой рубашке с погончиками, в темно-синих шевиотовых брюках и сандалиях на босу ногу, тот самый, что по приезде в Семеновку подсказал ей, как добраться до поселка на попутной машине.

Александра провела ладонями по лицу: действительно, все в слезах, значит, она плакала и не чувствовала, что плачет.

— Дяденька Дяцук, извините. — Александра крепко вытерла слезы тыльными сторонами ладоней. — Здравствуйте!

— Здравствуй, доча. — Серое одутловатое лицо осветила улыбка, узкие светлые глаза потемнели на какую-то секунду и даже стали как будто больше. — А ты помнишь мою фамилию. Молодец!

— Я помню всех, кто мне сделал хорошее, — просто и искренне отвечала Александра.

— А ты оказалась права: ко мне на другой день жена бабку-знахарку из Алексеевки привозила, так она мне все точь-в-точь казала, шо ты: медвежьи ушки, корень солодки, землянику. А до Москвы добраться я тебе подмогну. К вечеру товарняк литерный будет, а у нас в Семеновке его паровозна бригада меняется на нашу, и дуют до Москвы по зеленому коридору, к утру на месте будете. А в нашей семеновской смене машинист мой брательник, а его помощник мой сынок Витька. Они в тендере[13] тебя сховают и довезут честь честью. Состав такий вонючий, шо его на станциях не задерживают. Серу они возят откуда-то из-за Каспия, с Туркмении. Раньше по другой ветке возили, а теперя по нашей, ремонт там чи шо…. — Семеновка стояла на краю русской степи, рядом с Украиной, и это не могло не сказываться на говоре ее обитателей, причем смешанном довольно причудливо, например, в речи Дяцюка русский язык заметно брал верх над украинским, а у кого-то было наоборот.

В жизни Александры Александровны не раз случалось так, что в трудных обстоятельствах ее выручали случайные люди, лишь соприкоснувшиеся с ней, казалось, только для того, чтобы поддержать; эти люди вдруг возникали из небытия и, сослужив ей верную службу, навсегда исчезали из ее судьбы. Она всю жизнь помнила каждого из них, они были для Александры Александровны как знаки свыше, как посланцы от ее ангела-хранителя.

— Жарюка скаженная, пойдем, доча, ко мне в станцию, посидим, — предложил Дяцюк. — Вонючка прийде к вечеру, пойдем, посидим в холодке.

В помещении станции было прохладно, за ночь ее толстые стены остыли и пока еще не набрали тепла нового дня. А день стоял безоблачный, солнце лупило вовсю, жарко дышал еще не окрепший суховей с Черных земель,[14] даже небо посерело от зноя, а все живое давно уже схоронилось по норам и щелям. Только на товарной станции, там, где заключенные разгружали машины со жмыхом, еще и было движение, а так все вокруг замерло, словно оцепенело.

— Ой, дяденька Дяцюк, а у вас найдутся ведро, тряпка, веник, мыло? — спросила Александра, едва окинув взглядом маленький пыльный кабинетик Дяцюка с почерневшими от грязи щелястыми полами.

— А зачем тебе?

— Да приберусь с вашего разрешения и мух выгоню, а вы пока погуляйте, я быстро.

— Колька! — крикнул Дяцюк куда-то в глубь помещения. — Колька, тряпки, ведро, воду — все обеспечь и помогай!

Младший из пяти сыновей Дяцюка, Колька, оказался мальчишкой лет двенадцати, он скоро явился с полным ведром чистой воды, потом принес тряпку и веник и даже кусок темного хозяйственного мыла. Из одежды на мальчике были только латаные парусиновые штаны. На удивление Колька проявил себя толковым помощником, в четыре руки они навели в комнате настоящую чистоту и мух выгнали.

— Батя говорил, вы на фронте были? — недоверчиво прищурив серые ясные глаза, спросил Колька, прежде чем они начали убирать.

— Была, — односложно ответила Александра.

— Наши никто не был. Мы железные дорожники, нам на фронт не разрешали уходить, батя до сих пор переживает.

— Железнодорожники — это тоже фронт, так что твой батя переживает зря.

— Зря не зря, а люди на фронте были, а мы не были, — с обидой сказал Колька. — А вы на фронте кем воевали?

— Я военфельдшер штурмового батальона морской пехоты.

— Ух, ты-ы! — Ясные очи Кольки раскрылись так широко и осветились таким светом, что было понятно: он знает, что такое морская пехота.

После этого разговора работа у них пошла споро, Колька раз пять бегал выплескивать грязную воду и приносил чистую.

— Вот это да! — восхитился Дяцюк, увидев, как славно теперь в его кабинетике. — Даже окно помыла! Воно сроду таке чисто ни було!

— Я не одна, мы с Колей, он у вас замечательный парень и очень умелый!

— Колька? Та то в лесе медведь здохнул, не иначе! Колька работник?

— И еще какой!

— Тю-ю!

— Вот вам и тю-ю! — засмеялась Александра. — Я думаю, сын в отца пошел. Сейчас я еще в зале ожидания полы вымою с Колиной помощью, а потом он лесенку мне принесет, и молоток, и гвозди — вывеску поправим.

— Добре, — улыбнулся Дяцюк, и его одутловатое лицо даже сменило цвет с серого на подобие розового и стало моложе лет на десять.

На приборку в зале ожидания ушло часа три, — грязь там въелась застарелая, довоенная.

Кусок ржавого листового железа, по которому было написано голубой масляной краской «Семеновка», наконец-таки был закреплен Александрой со второго края, и теперь вывеска висела прямо.

— Пусть пока так, временно, а сделаете ремонт всей станции, тогда и вывеску новую повесите. Обещаете?

— Обещаем — радостно сказал Дяцюк. — Да, Колька? — обратился он за поддержкой к сыну.

— Точняк, — шмыгнув облупленным носом, подтвердил Колька.

— Сбегай до мамки, принеси нам обед, — распорядился Дяцюк.

Обедали они в его кабинетике вдвоем, мальчишка поел дома. Жена Дяцюка прислала им горшочек мамалыги, кусок козьего сыра и банку компота.

— Моя сама сыр делает, у нас четыре козы, ими спасаемся. Ну как железнодорожникам и мне и Витьку тоже паек перепадает, средние сыны Василий и Дмитрий в городе, на помощников машинистов учатся, грех жаловаться. А старший мой погиб в сорок первом, тоже помощником машиниста был, под бомбежку его состав попал, Ванечки нашего. А мы как-то живые все до сих пор, а по нем мать и сейчас плачет.