Прощеное воскресение

Долго молчали.

— Еще чайку? — спросила хозяйка.

Гостья отрицательно мотнула головой и чуть погодя спросила:

— Почему так случилось с Глафирой Петровной?

— Думаю, не по своей воле она ушла. Решила, что и ее возьмут. Алексей ведь первый год вообще ничего не говорил, ни единого слова. Нашли мы его с Ванюшкой в овраге голого — мародеры успели раздеть. Ваня — внук Глафиры Петровны.

— Такой беленький весь?

— Да. Альбинос. Царство ему небесное!

— А с ним что?

— Убили из-за меня. На третий год Алексей поднялся, лицо восстановилось, в смысле мимики, стал он колхозных коров пасти, как вольнонаемный, а я ходила к нему. Вот мальчишки и дразнили меня, обзывали шалавой. Ванюшка кинулся в кучу, начал бить всех подряд, а кто-то достал его кастетом в висок. Он сам те кастеты отливал и продавал мальчишкам.

— Господи! — Александра троекратно перекрестилась.

— Вы верующая?

— Фронт прошла. А на переднем крае всем хотелось Божьего заступничества, все просили тайком.

— Я, когда забеременела, тоже надела крестик. А насчет тети Глаши понятно: она испугалась, что раз Алексея забрали, Воробья забрали, то и ее…

— Ее-то за что?

— Она подумала, за подделку Алешиных документов, подумала, что это Витя-фельдшер стукнул. Она ведь Адама нарекла Алексеем в честь своего умершего младшего брата и фамилию ему свою присвоила — Алексей Петрович Серебряный. Ведь ни имени, ни фамилии его мы не знали, а он сказать не мог. А Воробей сказал: «Нельзя, чтоб человек был никто и звать никак». Она, тетя Глаша, тоже была Серебряная.

— Я знаю ее фамилию. — Александра вынула из потайного кармана платья свидетельство — о регистрации брака с Домбровским Адамом Сигизмундовичем и, развернув, положила его на стол.

— О, у вас розоватое, а у меня зеленоватое. — Ксения полезла в тумбочку, достала свое свидетельство о регистрации брака — с Серебряным Алексеем Петровичем и положила его рядом со свидетельством Александры.

Так они и лежали на столе, два свидетельства разного цвета, но заверенные одной и той же круглой печатью и подписанные одним и тем же лицом: Серебряной Г. П.

— А загс, где вас расписывали, сгорел, когда немцы бомбили, в тот же день, что и ваш госпиталь. Тетя Глаша так горевала, что копии многих документов в область не отправила — некуда было отправлять, областной центр тогда немцы взяли, а мы остались на краешке, неоккупированные… Тетя Глаша при регистрации спросила, как водится: «Берете фамилию жены или остаетесь при своей?» А он отвечает вдруг: «Беру фамилию жены — Половинкин». Ну и на меня так глянул, что я говорю: «Остаюсь при своей — Половинкина». Потом мне объяснил: «Пусть у дитя будет фамилия настоящая. По матери главнее, чем по отцу», — так он считал. Когда мы расписывались, я уже на восьмом месяце была.

На пороге открытой настежь двери встала худенькая женщина лет тридцати пяти, против света Александра толком не разглядела ее лица.

— Мама, познакомься, это Александра, она приехала к тете Глаше, — обратилась к вошедшей Ксения.

— Зоя, — кивнула та в ответ.

— Ма, ты забери сейчас со двора моих архаровцев, а мы тут поговорим.

— Хорошо. Тогда я пойду. — Женщина поклонилась гостье на прощание.

Поклонилась ей и Александра.

— Спасибо, ма. Тогда с ночевкой? Ладно?

— Хорошо. С ночевкой.

— В школе экзамены. Сегодня был устный — история, поэтому она рано освободилась. Скоро и бабушка придет, они обе преподают, но в разных школах. Вообще они преподавали литературу и русский, но сейчас людей нет, поэтому еще и историю, и географию.

— Я, наверное, пойду, — неуверенно сказала Александра.

— А вам куда?

— В Москву.

— Переночуете, тогда и поедете. Я вас не отпущу, что вы?! Мы с вами ведь не чужие люди.

— Выходит, не чужие. Странно все это…

— А чего странного? — Ксения взглянула внимательно, как смотрят доктора на больных, и добавила так, словно была вдвое старше Александры: — Жизнь на то и жизнь, что ее не закажешь себе на вырост и с гарантией, не предусмотришь ничего, даже на пять минуток вперед.

— Вы Адама выходили?

— Да чего там! Это дело нормальное. Тетя Глаша мне во всем помогала. Хотите, на ее могилку сходим? Ей будет приятно.

— Хочу.

— Нет, неправильно. Сейчас самая жара. Вы отдохните, а потом пойдем, — решительно сказала Ксения. — Ничего, если я вам в маленькой комнате постелю? На той кровати у меня в последнее время детки спят валетом. Раньше они со мной спали на большой кровати, а сейчас так брыкаются во сне, что я их укладываю отдельно, а то с ними глаз не сомкнешь. Только разоспишься, а они тебя в бок! — Все это Ксения говорила с улыбкой, радостно.

— Хорошо, — неожиданно для самой себя согласилась Александра.

— Я вам и окно завешу, — сказала Ксения, — надо вздремнуть обязательно.

Александра проспала четыре часа, как одну минуту, — так бывает во время нервных потрясений, это она знала еще с фронта.

IX

Только в седьмом часу вечера собрались идти на кладбище, до него было совсем близко, да и светлого времени суток оставалось впереди еще много — самая короткая ночь в году минула всего две недели назад.

Кладбище встретило их высоким орешником и густой выгоревшей травою. Александра обратила внимание, что у земли стебли травы были темно-зеленые, живые, а чем выше, тем светлее и безжизненнее.

Могилы Глафиры Петровны и ее внука Ивана отличались от прочих ухоженностью, возле них даже скамья была врыта в землю и что-то наподобие низкого столика. Около него-то и поставила Ксения принесенную из дома серую холщовую сумку. Первым делом она вынула из сумки полотенце и расстелила его на столике. Еще в сумке оказались солдатская фляжка со жмыховой бражкой, четыре граненых стопки, несколько ломтиков черного хлеба с половой, тоненькие кусочки сала, молодой лук, сорванный Ксенией с домашней грядки, соль.

Ксения налила бражку в каждую из четырех стопок. Две накрыла кусочком хлеба — это для Глафиры Петровны и Ивана. Третью пододвинула Александре, четвертую взяла себе.

— Помянем, — приподнимая стопку, негромко сказала Ксения.

— Помянем. Царствие небесное вам, Глафира Петровна, и тебе, Ваня. — Взяв стопку в левую руку, Александра перекрестилась.

Выпили. Закусили.

— Я в этом году первый раз зеленый лук ем, — сказала Александра.

— Загадывайте желание.

— А у нас с тобой, Ксения, одно может быть желание: дай Бог, был бы жив и здоров Адам. Извини, что я тебя на «ты»…

— Да чего там! — смутилась Ксения. — Давайте еще по одной выпьем, и я на «ты» перейду. Я, если сразу не перейду, то потом никогда…

— Давай за деток твоих! Глафира Петровна и Ваня не обидятся. Давай!

Они чокнулись и выпили по второй стопке.

— Спасибо тебе, Александра, я так и знала, что ты хороший человек.

— Средний, — усмехнулась Александра, — нормальный. И ты нормальная. Я этому рада.

Помолчали.

— Где он? — спросила Александра после паузы.

— Где? Этого нам никто не сказал и не скажет. Десять лет без права переписки — расстрел, так говорят. Но я не верю. Я чувствую, что он жив. Он снится мне по-хорошему. Бабушка и на карты кидала, получается — жив.

— И мне так кажется. Ты расскажи о нем… Я столько лет ничего не знаю…

— Давай еще выпьем! — горячо предложила Ксения. Она разлила. — Ты не думай, что я пьяница, но сейчас надо по третьей. Давай за Алексея, чтоб дал нам Бог увидеть его живым. И тебе, и мне!

— За Адама! Пусть Господь услышит наши молитвы! — Александра чокнулась с Ксенией, и они выпили по третьей стопке.

Александру приятно смутило то, что Ксения пожелала увидеть Адама сначала ей, а потом себе. «Благородная девочка, — подумала она растроганно. — А брага хмельная».

— Напоила ты меня, Ксень, ой, сичас писни спивать стану! — Александра ласково обняла Ксению за плечи. — Ты молодец, сильная женщина!

— Какая там сильная! Дети заснут, а я реву — подушка промокает… — Ксения вдруг прижалась к груди Александры и заплакала, как маленькая, беззащитная девочка.

— Поплачь, миленькая, поплачь, и я с тобой! — Александра крепче обняла Ксению, стала гладить ее по русоволосой голове, по плечам, и слезы набежали ей на глаза и застили ближние и дальние могилки, траву, орешник, светлое небо в перистых облаках.

— Привет, морская пехота!

Сквозь слезы, стоявшие в глазах, Александра не увидела, кто окликает, но по голосу вспомнила, что это шофер, подвозивший ее от станции Семеновка к поселку.

— А-а, плачете? Ну поплачьте, не буду мешать. — И говоривший отошел куда-то в глубь кладбища, с шумом раздвигая на своем пути заросли орешника.

— Это Петя, — всхлипывая, сказала Ксения. — Он и лавочку мне вкопал, и столик. У него здесь рядом мать и сестра лежат. — Ксения вытерла косынкой мокрое от слез лицо. Глаза ее покраснели, нос припух. — Он часто сюда приходит своих проведать, — уважительно сказала она о Петре. — Жаль, того гада не укокошил вовремя. — В заплаканных глазах Ксении мелькнул даже не злой, а беспощадный огонек.

Александре стало не по себе.

— О ком ты так, Ксень? Грех ведь!

— Ничего не грех. Этот гад, Витя-фельдшер, и на Семечкина написал донос, и на Алешу, и на Воробья. Мне точно известно, он сам сказал. Встретил меня, гад, на улице и сказал: «Смотри, Половинкина, следующей тебя отправлю с сосунками». Как у меня молоко не перегорело — чудо чудное! Сам Бог за детей заступился, не иначе! Алексей этого Витю от смерти спас, Семечкин и назначил Алешу фельдшером на время Витиной болезни, а потом хотел сделать врачом… Он бы и сделал, Семечкин все мог. Витя взревновал, перепугался за свою шкуру и накатал доносы, что они «расхищают социалистическую собственность». Семечкин весь завод кормил обедами — это вся область знала, но время такое подошло, Витя и отправил их подальше. И Алешу, и Семечкина прямо с работы взяли, больше их никто не видел. Председателя колхоза Воробья на другой день. А через месяц сам Витя-гад под товарняк попал.

Метрах в десяти от Александры и Ксении вздрагивали кусты орешника, и было слышно, как там, за кустами, перекапывают землю, разбивают ее пересохшие пласты.

— Петя! — громко окликнула Ксения. — Петь, твой приятель Витя-гад в Семеновке под поезд попал?

— Кажись, — нехотя отвечал Петр, выходя из-за орешника. — Кажись, в Семеновке, я его за ноги не держал.

— Когда кол ему промеж ног забивал, то держал, а в Семеновке не держал? — насмешливо и вместе с тем как-то по-свойски спросила Ксения.

— Не-а, люди добрые говорят: он сам под поезд запрыгнул.

— Кто это тебе сказал, Петь?

— Кто-кто, че, я всех упомню? — подходя к женщинам, отвечал Петр с какой-то странной, двусмысленной интонацией в голосе.

Где-то далеко за поселком садилось солнце, жара ушла, дул легкий ветерок, пахло нагревшимся за день густым кладбищенским разнотравьем. Александре стало понятно, что их с Ксенией разговор ушел от Адама, и здесь, на кладбище, возобновить его не удастся. Петр помешает. Ну, ничего, они ведь скоро возвратятся в дом, и еще будет вечер, и будет ночь… И то, что захочет рассказать Ксения, она расскажет, а о чем умолчит, на то ее воля, она имеет такое право.

— Мы в выходной с батей сюда придем, орешник лишний вырубим — могилки солнца не видят, и всю траву скосим и уберем, а то позарастало — срам! — сказал Петр. — У наших могилки ухоженные, а другие, как сироты.

— Правильно, Петр, дай Бог вам силы! Очень правильно. Я вот пол-Европы пропахала, а таких неухоженных могил, как у нас в России, нигде не видела.

— Я тоже слышала, что у них порядок, — вступила в разговор Ксения, — а это для живых важнее, чем для мертвых.

— Петр в курсе, мой штурмовой батальон морской пехоты форсировал Северную бухту Севастополя на немецких гробах. Да, пробились мы в рукопашной через Мекензиевы горы, скатились к воде, а там штабеля новеньких немецких гробов — для будущих потерь они специально приготовили. Группировка у них в Севастополе была большая, тысяч семьдесят. И наш комбат Иван Иванович приказал использовать эти гробы как плавсредства.

— Как лодки, что ли? — удивилась Ксения.

— Как лодки. И такие гробы они для своих сделали отличные — без щелей, без зазоринок, лакированные. Лишь один утонул, а на остальных мы славно переправились со всей своей амуницией. Мне достался генеральский, роскошный гроб. Даже два. В один я свои медицинские причиндалы загрузила, а во втором сама поплыла. Так мы и переправились через бухту — на самом рассвете, в молочном тумане — и ударили немцев в их глубокий тыл. Северную бухту они считали непреодолимой преградой… Преодолели с их помощью.

— Точно, — подтвердил Петр, — про то у нас все рассказывали, а потом смолкли. Вроде большому московскому начальству не понравилось, что на гробах: мол, не по-советски. А все думали, счас весь батальон орденами увешают, Героями…

— Ты и про это знаешь? — удивилась Александра.

— А че я? У нас все тогда знали. На фронте как слух летит — от уха к уху, и в момент все в курсе…

— Пошли домой? — спросила Ксения Александру, собирая со столика.

Сердце Александры дрогнуло: Ксения пригласила ее идти «домой», как само собой разумеющееся. Не к ней домой, а как бы в их общий дом. «Если Адам прожил там четыре года, а моя душа всегда была с ним, то, значит, Ксения выразилась точно, сказала именно так, как хотела сказать».

— Пошли домой, — с благодарной радостью согласилась Александра.

— И я с вами, — сказал Петр.

Пока они шли по пыльной дороге от кладбища, Александра и Петр вспоминали фронт. Они еще не понимали тогда, что эта тема останется для каждого из них одной из основополагающих и сокровенных на всю жизнь. Ксения слушала их с интересом, но вклиниться в разговор не пыталась.

Боковым зрением Александра присматривалась к Петру: парень рослый, мосластый, ручищи загребущие, а в серых глазах тот вечный холодок, который навсегда остается в глазах у тех, кто близко видел смерть, а говоря без обиняков, у тех, кто убивал людей. Своих или врагов — не имеет значения. У тех, кто убивал, что-то сдвигается в душе и остается сдвинутым навсегда — это Александра хорошо знала. Слава Богу, ей не пришлось убить ни одного немца. Спасать спасала, а жизни никого не лишила.

— А ты иди босиком, — посоветовала Александре Ксения, — как я. Дорога ровная, пыль теплая.

Александра разулась, связала туфли шнурками и перебросила их через левое плечо.

— Боже, как хорошо! Какая ты умница, Ксень!