Несколько бесполезных соображений

Ариэль был бы сейчас куда полезнее. Я рассыпался мелким бесом, щедро давая неопределенные обещания вроде «завтра с лестницей»… «пожарная команда»… «общество защиты животных» и в конце концов водворил детей по кроватям.

— Долго мне еще ждать? — поинтересовался в дверях шофер.

Я оторвал жену от нескончаемых прощальных объятий, и через несколько минут мы вновь очутились на очарованном острове.

— Скажи, этот утюг… — пробормотал я.

— Я знала, что он выключен, — шепнула жена. — Но я чувствовала: с детьми что-то не в порядке…

Просперо размахивал на сцене волшебным жезлом и видел сокрытое от нашего взора. Но все это, конечно, не более чем мужское самообольщение. Потому что каждая мать знает куда больше.

Амстердамцы

Выйдя около девяти утра из дому, я налетел на одетого в живописные обноски старика, который неожиданно останемся у меня перед носом и, хотя мы видели друг друга впервые, сразу же заговорил, словно продолжая прерванный рассказ:

— Встречаю я сейчас одного человека, а он и говорит: «Старина, да ты никак с утра пьян». Я ему так вежливо отвечаю: «Нет, менеер, не с утра. А со вчерашнего дня». Потому что так оно и есть. Ежели от меня попахивает… этот-то господин мигом запах учуял, да и ты, друг, небось тоже… так вот ежели от меня и попахивает — сейчас, я имею в виду, — то это не с сегодняшнего, а со вчерашнего. Потому как вчера я действительно выпил, врать не буду. Мы с приятелем, с которым раньше на стройке вкалывали, улицу переходили возле площади Дам. Тут оно и случилось. Останавливается машина, из нее выходит какой-то господин и дает мне бутылку. Полную. «Держи», — говорит. Что ему в голову взбрело, не знаю, только после этого он сел в машину и сразу уехал. Мы с товарищем закричали ему вслед, поблагодарить хотели, как полагается приличным людям, но куда там… Его и след простыл. Тогда мы, значит, мой товарищ и я, садимся на скамейку и прикладываемся по очереди к этой бутылочке. Забористое зелье, но лучшее из лучших, это факт. Ах, дружище, как мы там сидели, мой товарищ и я, сидели и говорили, душевно говорили, вспоминали о былых годах. К примеру, о скоростном строительстве после первой мировой войны. Когда мы строили дома, которые можно было сковырнуть одним пальцем. И о том, как мы блюли понедельники. Потому что, слышь, понедельник для нас был святой день. И вторник тоже. Вторник я тоже уважал. Что говорить, золотое было времечко, милейший. Какой только халтуры мы в то время не делали — курам на смех. Ей-богу, не удивлюсь, если от всего этого камня на камне не осталось. Ну да что говорить — молодость, деньги в кармане, а покосится ли дом еще до того, как его подведут под крышу, это никого не волновало, пить мы от этого меньше не стали. С тех пор, конечно, полвека прошло, а все равно вспомнить приятно. Вот так-то. Но что было, то было, а что будет, поглядим, только мы, когда допили бутылку, спокойно разошлись по домам, не шумели, не хулиганили, другим-то ведь тоже отдохнуть надо. Вот почему говорить мне: «Ты с утра пьян» — значит ни за что ни про что опозорить мое доброе имя. Ведь сперва скажут мне, потом передадут другому, а завтра весь город решит, что я с утра напиваюсь. Поэтому я всегда и говорю: «Не болтай, не подумавши, о таких вещах». Я тоже могу сказать, что я видел, как ты выходил из одного подозрительного заведения. Но не говорю же. Я тебя уважаю.

Он посмотрел на меня с таким возмущением, что я счел за благо отступить в подъезд своего дома и переждать, пока он остынет. Но он еще долго стоял на крыльце, что-то бормоча и потрясая кулаками. Все-таки самой большой достопримечательностью Амстердама, на мой взгляд, были и остаются сами амстердамцы.

Мечта

Мефрау Волсма отчетливо видела, как упала эта ассигнация в десять гульденов. Десятка выскользнула из бумажника толстяка в кожаной куртке, который стоял впереди нес, и упала на грязный пол почтового отделения прямо ей под ноги. Не раздумывая, она поставила на нее свою хозяйственную сумку.

— Следующий, — выкрикнул кассир.

— Да, менеер, — сказала она, ловко пододвинула десятку своей хозяйственной сумкой и лишь после этого вытащила из кармана пальто большое старомодное портмоне.

— Поторапливайся, мамаша, не задерживай людей, — со скрытым раздражением сказал человек по ту сторону окошечка. Только преклонный возраст клиентки помешал ему излить накопившуюся злость.

Дрожащими пальцами она достала почтовый перевод на четыре гульдена — это от сына, он каждую неделю высылал ей четыре гульдена, ведь в доме для престарелых карманных денег не давали, — и сказала подобострастно:

— Пожалуйте, менеер.

Пока служащий проверял, правильно ли заполнен перевод, она быстро и сноровисто нагнулась, чуть сдвинула сумку и спрятала десятку в свое портмоне. Затем она выпрямилась, дружелюбно посмотрела на почтового служащего, как и подобает почтенной, добропорядочной старушке.

— Распишись вот тут.

И он отсчитал на мраморную стойку четыре гульдена. Потная от волнения, она присоединила полученные деньги к десятке и поглубже засунула портмоне в хозяйственную сумку.

— Спасибо, менеер, и до следующего раза.

Но кассир вместо ответа выкрикнул:

— Следующий!

Никто ничего не заметил. Ощущая странную легкость в голове, она заковыляла к выходу и на крыльце жадно вдохнула свежего воздуха. Теплая волна радости захлестнула ее: подумать только, десять гульденов! На десять гульденов она могла теперь позволить себе любую покупку. Даже не важно что. Увидев что-нибудь в одной из витрин, перед которыми мефрау Волсма обычно надолго останавливалась, она могла теперь запросто войти в магазин и сказать: «Дайте-ка мне это, дорогуша».

Она дрожала от радостного восторга, как ребенок в день рождения.

Внезапно она остановилась, парализованная страхом. Она увидела толстяка в кожаной куртке!.. Тот поднялся по каменной лестнице и снова вошел в здание почты. Его большое круглое лицо выражало негодование. Проходя мимо, он мельком взглянул на нее.

«За деньгами вернулся», — подумала мефрау Волсма. Со всей поспешностью, какую позволяло ей слабое зрение, она спустилась по лестнице и шагнула к краю тротуара, чтобы пересечь улицу.

— Мефрау, подождите-ка, — раздалось у нее за спиной.

Все кончено. Теперь у нее отнимут деньги. И, может быть, накажут: например, запретят в течение месяца выходить на прогулки, как случилось недавно с бедняжкой Реес, которая стащила в магазине заколку для волос.

— Так улицу не переходят.

Это был полицейский в белой фуражке.

— Здесь нужно смотреть в оба, видите, какое движение, — сказал он дружелюбно.

Опираясь на его руку, она проковыляла до трамвайной остановки и поехала домой, держа сумку на коленях. У дома престарелых она сошла. Страх миновал, но недавняя буйная радость не возвращалась. Она стала прикидывать, что купить на эти деньги. Что-нибудь вкусненькое. Что-нибудь такое, что можно украдкой съесть в постели, иначе придется угощать других, и тогда все вмиг исчезнет. Она долго любовалась витриной роскошного кондитерского магазина, где часто простаивала, погрузившись в мечты. Потом решительно вошла внутрь и сказала почти торжественно:

— Здравствуйте, юфрау. Пожалуйста, сто граммов конфет «Вишня» и сто граммов этих маленьких шоколадок с анисовой начинкой.

Восхитительное зрелище! Совсем как раньше, когда у нее еще была семья.

— Ну вот и все. С вас два гульдена тридцать центов. Пожалуйста.

Мефрау Волсма положила на прилавок десятку и начала укладывать пакеты в сумку. На самое дно.

— Простите, вы хотите расплатиться этим? — вежливо спросила продавщица. — Это же рекламная ассигнация. — И, взяв с прилавка портмоне, она сказала: — Давайте я вам помогу… так… вот и деньги… четыре гульдена… смотрите, я беру у вас три гульдена… и вам причитается еще семьдесят центов сдачи…

Небрежным движением она смахнула голубую бумажку с прилавка. Будто сквозь туман, мефрау Волсма увидела, как бумажка трепеща соскользнула с прилавка и упала на пол прямо ей под ноги.

Утро профессора

Как всегда, профессор проснулся в это утро незадолго до того, как затрещал будильник. «Судя по всему, подсознание тоже обзавелось ручными часами», — подумал он сонно и сел на край кровати, наблюдая за неугомонным движением секундной стрелки, которая с муравьиным усердием отсчитывала новую минуту вечности. Когда будильник со стоном вздохнул, приготовившись поднять тревогу, профессор в зародыше подавил его намерение, коротко и не без злорадства щелкнув по кнопке. Это доставило ему странное удовлетворение. Что это: жажда власти, садизм или инфантильная потребность в игре? Он принялся, ощущая блаженную беззаботность, размышлять на эту тему, пока не сказал сам себе:

— Пора наконец вставать.

С отвращением поднявшись на ноги, он очутился прямо перед зеркалом. «Он родился в сорочке». Типичная идиома. «Он родился в сорочке, но сорочка, в которой он родился, истлела еще сорок лет назад». С легким раздражением он отвернулся от зеркала. Большинство идиоматических выражений не соответствуют действительности. «Вот, к примеру: он живет как птица. Это что же, на птичьих правах? Или как вольная птица, птица высокого полета? А ты сам что за птица? Уж конечно, не вольная».

«Стоп, я опять зарапортовался, — подумал профессор. — Надо одеваться».

Он протяжно зевнул. Одеваться!

«Завязывание галстука предполагает известную уверенность в будущем». Кто это сказал? Ницше? Нет, какой-то поэт, отечественного производства. Он порылся в памяти, но не вспомнил ничего. Многое стало забываться. Все забывается. «Люди спят хорошо потому, что у них плохая память». Это сказал какой-то кардинал, француз, в этакой треугольной шляпе.

Книги, с которыми он работал вчера вечером, лежали открытыми на письменном столе рядом с почти завершенной статьей, предназначенной для специального журнала. Он прочитал последнюю фразу и вычеркнул три слова, которые теперь, при свете дня, показались ему слишком категоричными. Ночь — слишком опасное время для научной работы: луна располагает к безрассудству. Собаки это хорошо понимают. Как только появляется луна, они начинают на нее выть. Или, может быть, им просто хочется отгрызть от нее кусочек? Впрочем, это глупо.

В дверь громко постучали.

— Профессор! — позвала экономка. — Вы встали?

— Еще нет, — ответил он.

— Вас ждет внизу студент. Он пришел сдавать зачет. -

Голос экономки звучал укоризненно. — Вы сами ему назначили время.

И тут профессор вспомнил все.

— Я сейчас! — крикнул он.

— Студент дожидается в прихожей уже двадцать минут, — ядовито добавила экономка и удалилась от двери.

«Бездушная кочерыжка», — подумал он, на миг восхитившись сочетанием этих слов.

В легкой панике он поспешил в ванную комнату и стал торопливо готовиться к выполнению своего общественного долга. «Опять я без толку потратил столько времени, — подумал он недовольно. — Почему я не пользуюсь записной книжкой? Она же для того и предназначена. Только мне, собственно, нужно бы завести еще одну, где бы каждый день было записано: загляни в записную книжку». Он торопливо вытерся полотенцем. От бритья сегодня придется отказаться. Когда он, одевшись, взялся за часы, то увидел, что молодой человек уже полчаса напрасно спускает пары из своего зачетного парового котла.

«В высшей степени непорядочно с моей стороны», — подумал укоризненно профессор, спускаясь по лестнице. Вешалка в коридоре натолкнула его на блестящую мысль. А что, если сделать вид, будто он только что вернулся домой? Так все же приличнее.

Он торопливо надел пальто, нахлобучил шляпу и быстро вошел в прихожую, не без мастерства произнося обычное в таких случаях:

— Извините меня, ради бога! Сначала меня задержали в городе, а потом, представьте, из-под носа ушел трамвай…

Он запнулся. Молодой человек, одетый в строгий черный костюм, смотрел на него как на призрак.

— Что-нибудь случилось? — спросил профессор.

— Да-да, видите ли, профессор, — заколебался студент. — На вас мое пальто. И моя шляпа.

Идиллия

Ночная смена уже входила в цех, когда навстречу рабочим высыпали журналисты. На минуту мы оказались как бы в центре картины Кете Кольвиц,[29] изображающей одетых в серое людей, которые, пока город спит, трудятся во имя нашего процветания. У заводских ворот секретарь дирекции снова собрал нас, газетчиков, в пестрый букет и повел в заводское кафе, где ожидало угощение.

— Что на нашем заводе самое приятное, так это здоровый дух всего персонала, сверху донизу, — сказал секретарь дирекции, когда мы расположились в клубных креслах. — Прошу вас, господа, угощайтесь сигарами. Они здесь для того и находятся. Судите сами, мы для людей делаем все. Не ограничиваемся только заработной платой, а втягиваем в свою орбиту всю их жизнь и пытаемся сделать ее приятнее. И люди это ценят. Официант, поставьте поднос сюда. И принесите чего-нибудь солененького. О, конечно, всегда находятся неблагодарные. Но с помощью… впрочем, господин Гаудваст из нашего отдела кадров расскажет обо всем лучше меня.

И он передал нас маленькому, кругленькому человечку с аффектированной мимикой гоголевского персонажа. Однажды, когда принц почтил город визитом, его отец выкрасил фасад своего дома ярко-красной краской в знак протеста против злоупотреблений на машиностроительных заводах. Об этом писал в своих мемуарах один из лидеров СДРП.[30]

— С тех пор многое изменилось, — сказал благостным голосом сын. — Раньше, во времена менеера Генри и менеера Фрица, случались некоторые трения с людьми. Но теперь…

Со стороны его подбородков, как солнце, взошла улыбка.

— Теперь мы понимаем друг друга, — со скромной простотой сказал он. — Недовольных, конечно, всегда хватает — это само собой разумеется. Но в большинстве своем люди довольны. И с полным на то основанием, господа. Возьмите, к примеру, нашу столовую. Здесь можно пообедать за двадцать шесть центов. Картофель. Мясо. Изрядный кусок мяса, господа. Соус. Овощи. И готовят очень вкусно. Я сам здесь не раз обедал. И знаете, что во всем этом самое приятное?

— Да, принесите то же самое, официант, — сказал секретарь дирекции. — А где соленая закуска? Я же просил…

— Самое приятное то, — невозмутимо продолжал Гаудваст-младший, — что, если у кого-нибудь разыграется аппетит, он просто идет на раздачу, и ему за те же двадцать шесть центом дают вторую порцию.

— С мясом, — воскликнул маленький журналист, плотоядно облизываясь.

«Видно, большой любитель мяса», — подумал я.

— Нет, на этот раз без мяса, — сказал господин Гауд васт, изобразив на лице целомудренную улыбку, точно ему сделали недостойное предложение. — Картошку. Овощи. Соус. Полную тарелку. Или возьмите наши вечера отдыха. У нас не раз бывал Арнольди. Вамы. И Шарль на шаре. Все превосходные номера, не так ли? А наш дешевый уголь…

Мы сидели, согласно и заинтересованно кивая, словно раздумывая, а не пойти ли и нам поработать на этом заводе. Когда официант еще раз наполнил наши бокалы, появился швейцар, склонился над плечом секретаря дирекции и почтительно произнес:

— Вас к телефону, менеер.

— О боже, отец умер. Он давно уже тихо угасал, — пояснил нам секретарь. — Я никому не говорил, что буду в кафе, значит, они обзвонили, разыскивая меня, весь город. Да, нет никаких сомнений…

Он встал. Мы сочувственно проводили его взглядом и отставили бокалы: пить перед лицом смерти показалось нам кощунственным. В молчании глядя перед собой, мы ждали его возвращения. Ждать пришлось недолго. Секретарь стремительно влетел в зал, посмотрел на господина Гаудваста и сказал, выразительно разведя руками:

— Бастует ночная смена.

Я не смог подавить короткого смешка. Секретарь небрежно бросил в мою сторону:

— Ах, в этом нет ничего особенного. Мы ввели в цехе одну новинку, которая заставляет их работать быстрее. Они не хотят… — И уже деловитым тоном, обращаясь к господину Гаудвасту, добавил: — Нам нужно идти. Тебе тоже. Говорить с ними будешь ты.

Когда они ушли, официант сказал:

— Господа, дальнейшие заказы за свой счет.

Идиллия разбилась вдребезги.

Лиловая косынка

Мне нужно было купить жене лиловую косынку. Я зашел в большой магазин и сказал об этом продавцу, начальственного вида мужчине лет сорока, коротко стриженному, с нелепыми усами цвета шкуры жирафа. Он серьезно выслушал мою просьбу, принес длинную лестницу, взобрался по ней куда-то под самый потолок и, достав большой пыльный ящик, с опасностью для жизни спустил его вниз. Ящик оказался доверху набит коробками самого различного вида. Продавец начал их открывать одну за другой и только в последней обнаружил, наконец, косынку тусклого похоронно-лилового цвета, способного вызвать у нервного человека экзему.

— Вот что нам нужно! — воскликнул он и настороженно посмотрел на меня.

Когда он еще стоял на лестнице и потом, во время вскрытия коробок, я тихонько молился про себя, чтобы попалось что-нибудь приличное, потому что, если такого вида человек, не щадя своих сил, пытается тебе угодить, невольно чувствуешь себя обязанным ему. Но когда стало ясно, что моя жена без разговоров отвергнет это страшилище, я все-таки подумал: «Может быть, косыночка стоит гроши. Тогда я ее куплю и на улице повяжу на шею какой-нибудь собаке».

— И сколько она стоит? — спросил я.

— Это обойдется вам в пять семьдесят пять, — сказал продавец. При этом он ни на миг не отводил от меня напряженного взгляда и, казалось, был готов перейти к рукоприкладству, осмелься я только сказать «нет». Из предосторожности я избрал более гибкую тактику и принялся всячески изворачиваться.

— Извините, у меня нет с собой такой суммы, — с ходу придумал я, пытаясь создать впечатление, будто зайду еще раз, и надеясь под прикрытием этой дымовой завесы унести отсюда ноги. Но он сразу раскусил мою уловку и поднажал сильнее:

— Тогда давайте те деньги, что у вас есть, я отложу для вас косыночку, а вы сходите домой за недостающей суммой.

— Нет, это невозможно, — сказал я. — Я живу далеко.

— Где же это? — прорычал он.

— На Дёйнстраат, — соврал я, потому что соврать про улицу мне раз плюнуть.

— Вот как? Представьте, я тоже! — воскликнул продавец, зловеще рассмеявшись. — Номер дома!

Я переступил с ноги на ногу. В магазине стало непереносимо жарко.

— Тр-вадцать, — пролепетал я.

— Ка-а-к?