Приглашение на чай к доктору Борзигу

Фрау Борзиг. Он был другом отца, в то время ему было уже за шестьдесят — высокий, с белой гривой... красавец с бархатным голосом. Таких, как он, в тринадцатом году называли ловеласами, матери тщетно берегли от них своих дочерей... Целый месяц я пила чай с сырым желтком, пока как-то раз папа не смахнул с блюдечка чашку с желтком. (Смеется.) Пятно до сих пор видно. Если хотите, покажу — ковер лежит теперь в гладильной. Исторический ковер (торжественно), ковер, который испортил Винцент Надольт.

Роберт. Винцент Надольт... был вашим отцом?

Фрау Борзиг. Да, это мой отец.

Роберт. Тысячи, сотни тысяч людей чтят его имя.

Фрау Борзиг. А миллионы людей он загипнотизировал своими стихами.

Роберт. Простите, я не знал, что тиражи его книг... что круг его почитателей так велик.

Фрау Борзиг. Откуда вам это знать? Не извиняйтесь. Миллионы людей, которые стали жертвой его стихов, понятия не имели, что они ему... что их покорил Винцент Надольт. Он сочинил рекламные стихи для пантотала. До сих пор это хранилось в строгой тайне, но вам ее все равно откроют — либо мой муж, либо Зёнтген посвятит вас сегодня в этот секрет...

Роберт. Не понимаю, почему вы открыли тайну Винцента Надольта именно мне? Как печально, что автор «Отторгнутых далей» и автор рекламных виршей о патентованном лекарстве — одно и то же лицо. Это большой удар, не понимаю только, почему вы мне его нанесли.

Фрау Борзиг. Могу ответить: я прочла несколько ваших очень хороших стихов. Я читала все, что вы напечатали. Не так много, но стихи запомнились, хотя прошел уже год. (Тихо.) «...Когда начнется всемирный потоп, скамейки в классах всплывут под самый потолок; на колокольнях поселятся акулы; на радиостанциях будут кружиться ленты с записями, и удивленные сельди волей-неволей выслушают доклад о смысле искусства... но, увы, ничего в нем не поймут...»

Роберт. Пожалуйста, не надо читать мои стихи, прошу вас...

Фрау Борзиг. Вам их неприятно слушать? Верю. Вам они уже разонравились? И этому я верю, но мне они нравятся, и их написали вы. Я знаю, что с рекламой проколорита пока ничего не вышло, они ищут подходящего человека. (Продолжает вполголоса.) Дела их не радуют, не говоря уже о положении с недвижимым имуществом. Ладно, кончаю, не буду вас больше мучить. (Кашляет долго, с надрывом.)

Роберт. Вы совсем больны, сударыня, вам действительно надо поберечься.

Фрау Борзиг. Да, больна, но еще несколько минут вам придется терпеть мое общество. Из-за чего вы повздорили с Франциской?

Роберт (помедлив). На то было много причин. Уже некоторое время... Словом, в наших отношениях образовалась трещина. Долго все это рассказывать...

Фрау Борзиг. Можете не говорить, я и не собираюсь лезть вам в душу. Простите, я волнуюсь... но ваши стихи так похожи на стихи моего отца, пока он не начал сочинять рекламу пантотала. Прошло почти двадцать лет, но тот вечер страшно напоминает мне сегодняшний. Отцу было сорок, и он уже считался известным поэтом... а моему мужу было двадцать пять, столько же, сколько сейчас вам. Отец пригласил его на чашку чая, молодой человек написал о нем диссертацию... Мы еще тогда не знали, что он стал начальником рекламного отдела фирмы ОРАМАГ. Можете заткнуть уши, можете считать меня взбалмошной... думайте что хотите... Пусть вам кажется, что те десять минут, которые вы пробыли со мной, — пропащее время, но я должна была вам все это рассказать. Не скрою, меня немного испугала ваша уступчивость, — я говорю о бехеровской брошюре.

Роберт. Я ничего не уступал.

Фрау Борзиг. Но ведь брошюра вышла с очень существенными купюрами.

Роберт. Купюрами? Я вообще ее не видел... Разве она уже вышла?

Фрау Борзиг. Если вам не трудно, подойдите к книжной полке. Справа, рядом с красными книжечками Гофмансталя, лежит маленький пакет — десять экземпляров брошюры, которая появилась вчера.

Тишина.

Роберт (идет к полке, затем возвращается и читает). «Вернер Бехер, барон фон Букум. Жизнь, отданная фирме ОРАМАГ. Текст Роберта Вильке... Вернер Бехер вышел из низов — отец его был простым стрелочником, — уже с ранних лет проявил одаренность, которая отличает великие умы». (Изменившимся голосом.) Но здесь пропущено... этого я не писал... Здесь выпущено все, что придает своеобразие личности Бехера. Это ведь набор штампов!

Фрау Борзиг. Только не делайте из этого трагедии, ваша рукопись в прежнем виде никогда не увидела бы света. Этого вы действительно не могли требовать от ОРАМАГа. Не волнуйтесь, Бехер был гангстером, но он, по крайней мере, признавал, что он гангстер. Этим он отличается от Зёнтгена...

Роберт. Меня должны были хотя бы поставить в известность.

Фрау Борзиг. Конечно, вас должны были поставить в известность. Но не забудьте, что вам заплатили.

Роберт (тихо). Кажется, Франциска была права.

Фрау Борзиг. Что она говорила?

Роберт. Она рассердилась... хотела сделать мне сюрприз и пойти со мной в кино. Она говорила почти то же, что и вы.

Фрау Борзиг. Я всю жизнь мечтала иметь такую дочь, как Франциска.

Роберт. Но ведь у вас есть дочери, простите за смелость — прелестные дочери!..

Фрау Борзиг. Вы по-прежнему любезны, даже несмотря на то, что вас бессовестно надули. Да, у меня прелестные дочери... Но мой вам совет: подойдите к телефону и вызовите такси... Почему вы еще здесь?

Роберт. По-вашему, мне надо уйти? Почему я не ухожу? Сам не знаю. Наверное, потому, что я их не боюсь. Может, мне здесь и не место, но мне интересно... Еще успею уйти.

Фрау Борзиг. Берегите время, часы уходят, дни исчезают, как дым от сигареты... годы мелькают, как скверная кинолента, и в один прекрасный день оказывается, что твои дочери похожи на кинозвезд, которые тебе никогда не нравились... и тебе остается только «налаженный дом», — кажется, так это принято называть? Чистота, все лежит на месте, но зато утром, когда ты просыпаешься, тебя слегка подташнивает, и ты сама не знаешь почему... Так будьте первым человеком, кто послушался чужого совета. Вы словно те глупые мальчишки, которые хотят своими глазами увидеть войну, хотя отцы рассказывали им, что это грязь и бессмыслица и что войну облагораживают лишь мертвецы — ангелы, захлебнувшиеся в грязи. Попытайтесь выйти из рокового круга, не стремитесь ничего узнать, ни в чем убедиться, поверьте на слово: время, которое вы проведете за чаем в этом доме, выброшено на ветер.

Роберт. Благодарю вас, но я человек любопытный... предоставьте меня самому себе. Жаль только, что вы не будете присутствовать на этой чашке чая...

Фрау Борзиг. Не могу, не могу больше слышать их голоса, не могу больше видеть их лица. Я уеду, уеду далеко-далеко. Позвольте напоследок рассказать вам, что написал мне перед смертью отец. Хотите?

Роберт. Хочу.

Фрау Борзиг. «В молодости, — писал мне отец, — я знавал небритых мошенников: людей, которые писали плохие картины, плохие стихи, людей, которые продавали за десять пфеннигов лезвия для бритья ценой в два пфеннига... позднее я жил в мире гладко выбритых мошенников, среди людей, которые писали плохие картины, плохие стихи и продавали вещи ценой в два пфеннига за целую марку. Когда я стал старше, мир небритых мошенников я вновь предпочел миру гладко выбритых мошенников».

У дома останавливается машина... Голоса... Смех в передней...

Фрау Борзиг (понизив голос). Ну что ж, ступайте в мир гладко выбритых мошенников.

На всем протяжении следующей сцены время от времени слышится звяканье чашек, чирканье спичек и т. д.

Зёнтген. Мне, как ближайшему другу Вернера Бехера и его нынешнему преемнику, было чрезвычайно интересно прочесть, милейший господин Вильке, вашу работу о высокоуважаемом шефе, проявлявшем обо мне поистине отеческую заботу. Рад познакомиться с вами...

Роберт. Я был потрясен, господин директор, узнав, что брошюра уже напечатана. Я полагал... я твердо рассчитывал, что мне покажут исправления. В результате, мне кажется, личность господина барона фон Букума изображена не совсем верно.

Зёнтген. Очень приятно, что вы вступаетесь за свою рукопись, защищаете свое детище. В противном случае я был бы в вас разочарован. (Смеется). Поздравляю, у вас бойкое перо.

Борзиг. Во всем виноват я, милый Вильке. Действительно, я не дал вам возможности ознакомиться с моей поправкой, но у меня была уважительная причина: времени оставалось в обрез, вы же знаете, что через четыре дня — юбилейная дата: день рождения Бехера...

Зёнтген. Мы оказали вам большое доверие — дали на дом материал, который мог бы нанести фирме заметный, весьма заметный ущерб, попади он в руки конкурентам. Представьте, что вам пришло бы в голову продать концерну ЗУНАГ ну, скажем, дневники Бехера, в которых высказаны довольно забавные мысли...

Роберт. По-моему, я не давал вам повода...

Зёнтген. Я вас ни в чем не подозреваю, я просто говорю, что мы могли отнестись к вам с подозрением. Признаюсь, я пожурил доктора Борзига за оказанное доверие, а сейчас хвалю за риск. Ведь теперь мы уверены, что можем вам доверять. Не сомневайтесь, мы это оценим.

Борзиг. Вы так горячо защищаете свою рукопись, что позвольте и мне сказать несколько слов. Допустим, мы предложили бы читателям ваше сочинение об основателе без всяких поправок. Со страниц брошюры несомненно встал бы образ мудрого, очень своеобразного человека, который на склоне лет пришел к весьма интересным философским выводам о сущности бытия, так сказать, образ Скептика с большой буквы... Прекрасно... но ведь здесь, милый Вильке, мы вступаем уже в область чистой литературы. (Совсем другим тоном.) Неужели вы думаете, что после такого сочинения мы продали бы хоть одну лишнюю упаковку синзолина или коробку пантотала?

Роберт (тихо). Не понимаю, почему именно мне вы доверили такую ответственную работу — брошюру памяти Бехера.

Зёнтген (серьезно). Причина очень простая: ваши прекрасные произведения навели нас на мысль создать своего рода литературный фонд, из которого мы сможем черпать материалы для информации о нашей фирме.

Борзиг. Давайте говорить конкретно: каждый уличный мальчишка, любая домашняя хозяйка понимает теперь, что наш век — век «Public relations». Это уже азбучная истина. На нас обрушивается поток информации: лозунги и рекламы. Но лозунги и рекламы, которые на первый взгляд кажутся блестящей импровизацией; короткие рекламные истории, которые как бы ненароком выходят из-под пера, — на самом деле плод тяжелого, кропотливого труда, они создаются на основе статистики, на обширном материале. Вы, милый Вильке, должны собирать для нас этот материал и его обрабатывать... Смею вас уверить, работа эта не такая уж скучная.

Зёнтген. Вот вам пример: мы начали выпускать новое лекарство, препарат, который спасает людей от дальтонизма. В современном городе на каждом шагу светофоры: зеленый свет, красный свет, желтый... Представьте, если бы дальтонизм вдруг стал массовым явлением: на красный свет водители едут, на зеленый — тормозят... катастрофа за катастрофой.

Роберт. Но я не совсем понимаю, что я могу или должен сделать для пропаганды этого препарата...

Борзиг. Ваша задача — показать людям все ужасы такой слепоты, мы... ведь знаем факты... вам надо только напрячь фантазию и расписать опасность дальтонизма так, чтобы ее почувствовал каждый. Простой перечень несчастных случаев на людей не действует, а коротенькая история с изложением известных всем обстоятельств...

Зёнтген. История, которая может произойти с любым... все ее сразу поймут. Мы знаем такой случай внезапного дальтонизма: агент какой-то фирмы попал в аварию, за одну ночь он вдруг потерял способность отличать красный цвет от зеленого... Неужели ваша фантазия молчит?.. Ведь история потрясающая!

Борзиг. Мы знаем, что он сел в машину, поехал к своим клиентам, а через час был уже мертв.

Роберт (тихо и медленно). А ваше средство в самом деле помогает против дальтонизма?

Зёнтген. Вы только что были справедливо обижены, почувствовав в моих словах недоверие... А сейчас позвольте и нам несколько... несколько удивиться. Неужели вы думаете, что мы продаем препараты, предварительно их не опробовав? Да нас, не говоря уже обо всем прочем, немедленно посадили бы на скамью подсудимых... Данные о несчастных случаях, конечно, тоже получены из официальных источников...

Роберт. Какой ужас! Подумать только: прими этот человек ваше лекарство, он жил бы до сих пор! Перед уходом он, наверно, поцеловал жену, попрощался с детьми... даже со стола еще не успели убрать... жена помогала детишкам уложить ранцы, вечером они, возможно, собирались сыграть в рич-рач или устроить домашний концерт... но вечером он уже не сможет поцеловать жену, не увидит детей, они так и не сыграют в рич-рач... Почему же он не принял ваше лекарство?

Зёнтген. Если бы он принял проколорит, вечером он смог бы поцеловать жену, обнять детей, поиграть с ними... Великолепная реклама! Она хватает за сердце, берет за живое: дети не стали бы понапрасну ждать отца...

Роберт. К сожалению, история эта слишком страшная, она не для рекламы...

Борзиг. А вы подумайте вообще о значении цвета в жизни людей, цвет женских волос... губ... зелень травы...

Роберт. Вы можете себе представить, чтобы человек вдруг увидел зеленые губы, красную лужайку?.. Фантастика! Возьмем футболиста: красные трусы вдруг показались ему зелеными, он принял чужого игрока за своего, и это произошло в решающую минуту, у самых ворот, когда он собирался забить гол...

Борзиг. Он так и не забил гол. А из-за этого те, кто поставил на команду дальтоника, потеряли сто тысяч и всю команду перевели в низший класс...

Зёнтген. Превосходно! Реклама и футбол... Превосходно! Поздравляю вас, эти первые идеи — залог нашей успешной совместной работы. Не надо ссылаться на жертву автомобильной катастрофы. Это уж слишком... делать бизнес на смерти...

Роберт. У меня другое опасение: я не совсем уверен, что дальтонизм — такая уж опасность. И сомневаюсь, стоит ли запугивать человечество, если болезнь угрожает только горстке людей. А что если мы заставим пятьдесят тысяч человек купить препарат, который по-настоящему нужен только троим из них?..

Борзиг. Но мы спасем жизнь хотя бы этим троим...

Роберт. Из-за этого, по-вашему, пятьдесят тысяч должны выбросить на ветер по две марки и десять пфеннигов?

Борзиг. Разве человеческая жизнь ценится на деньги?

Роберт. Конечно, нет, но мои сомнения...

Зёнтген (прерывает его). Я хочу предложить вам вот что: предоставьте все сомнения нам... Пусть они вас не тревожат. Мы поручаем вам написать три-четыре маленьких рассказа, в них вы объясните людям опасность дальтонизма и целебные свойства проколорита. Обычная сделка: у вас есть идеи, у вас есть фантазия, мы эти идеи покупаем. Насчет цены договоримся, мы в таких делах — не мелочны...

Борзиг. И если вы действительно спасете хоть одну человеческую жизнь, одну-единственную... если вы...

Роберт. Я... я еще ничего не решил, сначала я хочу убедиться, что дальтонизм — реальная опасность...

Борзиг. Поверьте, такая опасность существует. Зайдите ко мне, мы потолкуем, и я берусь вас в этом мгновенно убедить.

Роберт. Тогда надо подвергнуть каждого автомобилиста, а еще лучше всех взрослых вообще, специальным обследованиям. И прописать проколорит тем людям, которые больны этой болезнью или к ней предрасположены...

Зёнтген. Во-первых, это слишком долгая процедура. Сами знаете, как трудно расшевелить наши инстанции... На это нужна целая вечность... И к чему это приведет? В лучшем случае фирма продаст еще десять или двадцать тысяч коробок проколорита, а мы выпустили пятьсот тысяч и с огромным трудом продали только пятьдесят, да и то благодаря нашей хорошей репутации. Милейший Вильке, люди слишком самоуверенны... их надо попугать...

Роберт. Я ни под каким видом не приму в этом участия!.. Запугивать людей мнимой опасностью...

Борзиг. Да никто и не говорит, что вы должны сразу же дать согласие. Кроме того, у нас есть и другие планы: по-моему, очень важно показать, что за маркой промышленной фирмы скрываются живые люди. Все знают, что такое ОРАМАГ, но для большинства это нечто абстрактное, фантом, бессмысленное сочетание букв... На самом деле ОРАМАГ — это Бехер, ОРАМАГ — это Зёнтген, то есть за этими буквами стоят вполне определенные личности. Я считаю, что эта задача первостепенная. Ваша брошюра памяти Бехера уже отчасти ее выполнила. Теперь надо продолжить традицию, я бы сказал, традицию разрушения мифа, окутывающего нашу фирму.

Зёнтген. Прекрасная мысль... однако нельзя так долго вести серьезные, глубокомысленные разговоры... Вильке, вы еще так молоды, серьезность вам не к лицу. Попробуйте развеселиться! Послушайте, дорогой, а вы знаете, у скольких людей больные почки?

Роберт. Нет, не знаю.

Зёнтген. И я не знаю, но зато мне известно, что концерн ЗУНАГ продает ежемесячно тридцать тысяч коробок своего препарата от болезней почек. И все потому, что они выпустили великолепную рекламу: гигантские плакаты, где изображена больная почка... а под ней глупая, но доходчивая надпись: «Не забывай о своих почках!» (Смеется.) Ну вот, с тех пор люди не забывают о своих почках и расхватывают лекарство ЗУНАГа... Неужели, по-вашему, я должен быть совестливее, чем мои конкуренты? У меня на руках крупное предприятие, служащие, на наших заводах прекрасно поставлено социальное обеспечение... у нас даже есть дом отдыха для кормящих матерей... а на складах фирмы мертвым грузом лежат четыреста пятьдесят тысяч непроданных коробок проколорита... (Смеется.) Ваше упрямство делает вам честь, оно мне по нутру: чем вы несговорчивее, тем больше мне хочется вас заполучить. Я не люблю молодых людей, которые сразу же готовы на все. Ну а теперь к столу... Идемте, не вешайте носа!.. Я слышал, вы собираетесь жениться, это правда?

Встает, стулья отодвигаются.

Роберт. Жениться? Да... я подумывал об этом, вернее... вы меня навели на эту мысль...

Борзиг. Не беспокойтесь ни о чем, пусть вас больше не мучают сомнения... Пойдемте ужинать... (Понизив голос.) Знаете, у вас были неплохие предшественники... вы, конечно, слышали о Надольте?..

Роберт. Да, я слышал о Надольте...

Борзиг. А знаете ли вы, что Надольт...

Роберт (прерывает его). Знаю, и именно это и навело меня на размышления.

Борзиг. Откуда вы знаете? Не понимаю...

Зёнтген. Пошли, господа, довольно секретничать.

Все уходят. Шаги...

(Слышен приглушенный голос Зёнтгена.) Доктор Борзиг, этого поэта мы должны заполучить, у него есть фантазия, превосходные идеи... Вы слышите, мы должны его заполучить!