Неудачник из Аграпура

* * *

В одном из кварталов Аграпура есть странное место: это сад, где нет ни одной постройки. Кому принадлежит сад — неизвестно; он выглядит запущенным, и никто не дерзает входить туда. Колючие кусты разрослись, переплели ветвями все пространство между деревьями. И это не обычные колючки: они впиваются в тело неосторожного человека, поддавшегося любопытству, и срывают целые лоскуты кожи, так что бедняга не знает, каким богам молиться, чтобы унести ноги.

Деревья стоят там голые, без листьев и цветов. На земле, у корней деревьев, растут лишь ядовитые травы, к которым лучше не прикасаться: одного листика бывает довольно, чтобы живое существо упало мертвым, истекая кровавой пеной.

Никто не знает, кому принадлежит этот сад. Никто не задает вопросов касательно него, а ограду предпочитают обходить стороной. И все же нашелся человек, любознательность которого взяла верх над осторожностью. Перебравшись через ограду, он ловко спрыгнул вниз. Человек этот был весьма осторожен и заранее выбрал себе для приземления место, где кустарник рос не столь густо; к тому же он надел кожаные штаны и плотную куртку, так что ядовитые шипы не прикоснулись бы к его телу. Он ожидал чего угодно, только не того, что его встретило…

В мгновение ока все переменилось. Жуткие заросли, где нет места ни для чего живого, каким выглядел участок, если смотреть с улицы, находясь по ту сторону ограды, превратился в ухоженный сад. Повсюду цвели крупные цветы: они свисали гроздьями с ветвей, нежно-розовые, нежно-голубые, филолетовые, белые, они поднимались на гибких стеблях из земли, прикосновение их лепестков было нежным и прохладным.

Деревья, покрытые зеленой листвой, расступались, открывая дорожки, посыпанные желтым песком. Везде на маленьких лужайках, разбросанных по всему саду, стояли причудливые беседки; имелось несколько маленьких прудов, где резвились красные рыбки с пышными хвостами.

И, что самое интересное, внутри ограды сад казался огромным, в то время как снаружи он занимал весьма небольшое пространство.

Конан (разумеется, он и был тем самым бесстрашным человеком, что не побоялся забраться в жуткий сад) осторожно двинулся по дорожке и скоро увидел дворец с яркими витыми башнями и просторными витражными окнами по всему фасаду.

Навстречу ему вышла женщина. Киммериец остановился, рассматривая ее с возрастающим удивлением. Сказать, что она была прекрасна, — значит, не дать и малейшего представления о ее внешности. Она была небольшого роста, черноволосая, очень хрупкая на вид. Ее узкое лицо постоянно менялось: по нему как будто пробегали то свет, то тени. Ее румянец был золотистый, не розовый, а бледность, которая приходила ему на смену спустя всего лишь минуту, — выглядела серебристой, точно запорошенное пеплом зеркало.

Одежда женщины представляла собой длинное просторное платье из красных птичьих перьев.

Конан остановился в нескольких шагах от нее.

— Кто ты? — спросила она тихим, грудным голосом.

Конан молча рассматривал ее.

Она вскрикнула, и в ее голосе зазвенела медь:

— Кто ты такой?

— Меня зовут Конан, — ответил варвар и замолчал, полагая, что сказал все необходимое для знакомства.

Женщина глубоко вздохнула.

— Прошло уже более ста лет с тех пор, как смертный человек решался войти в мой сад…

— В таком случае, уместно ли будет спросить тебя — кто ты такая? — заговорил киммериец.

Женщина побледнела, а затем на ее лицо вернулось золото румянца: она как будто смотрела в огонь.

— Я Бронвэг, возлюбленная Феникса. Мы играем в вопросы и ответы?

— Возможно, — сказал Конан.

— Хорошо, — кивнула Бронвэг. — В таком случае, теперь мой черед спрашивать. Зачем ты забрался сюда?

— Об этом месте говорили в таверне, где я сидел. Мне захотелось посмотреть, что здесь такого происходит. Я ответил на твой вопрос?

— Не трать свое право на вопрос ради такого пустяка…

— Хорошо, спрошу о другом. Где твой возлюбленный, Феникс?

— Он покинул меня.

— Почему?

— Не нарушай правил, сейчас мой черед спрашивать, — оборвала его Бронвэг. — Итак, Конан, где твоя родина?

— Я из Киммерии, моя родная страна находится далеко на севере, и там много высоких гор, а ледник царапает небеса.

— О! — проговорила Бронвэг. — Должно быть, там красиво.

— Везде, где я побывал, встречается красота, а я обошел почти всю Хайборию, — сказал Конан. — Итак, где твой возлюбленный?

— Я не знаю… — И вдруг она заплакала. — Больше ста лет назад я потеряла его, Конан! Он ушел, и я не могу найти его, потому что магия нашей любви держит меня взаперти в моем саду.

— Не самое худшее место для жизни, можешь мне поверить, красавица, — утешил ее варвар. — Я побывал за пределами твоего сада и могу уверенно сказать, что почти везде гораздо хуже. Здесь нет ни пьяных рож, ни глупых правителей, ни развратных колдуний — разве что ты сама такова, в чем я сомневаюсь, — ни демонов, ни воров, ни грубых стражников, ни…

— Довольно! — вскрикнула Бронвэг. — Твои слова причиняют мне боль. Я и не думала о том, как ужасно живут люди за оградой моего сада.

— Знаешь, Бронвэг, если задуматься, то все не так уж и ужасно, — признал Конан. — Разнообразие и все такое. Скучать не приходится. Но здесь в любом случае изумительно красиво. И если у тебя нет недостатка в еде и питье…

— У меня ни в чем нет недостатка, даже в обществе, — сказала Бронвэг. — Я разговариваю с птицами и рыбами, в моем саду живут змеи с женскими головами — они любят поболтать и попеть со мной на закате…

Конан не любил змей, даже таких, у которых были женские головы, однако говорить об этом прекрасной Бронвэг не счел нужным: в конце концов, у хозяйки зачарованного сада собственные представления о том, что для нее лучше.

— Но я тоскую по моему возлюбленному! — продолжала она. И, искоса глянув на Конана, добавила: — Скажи, ты не встречал его в городе?

— Нет, — Конан покачал головой.

Во всяком случае, эта женщина его не домогалась. Если и имелось что-то, что Конан ненавидел, пожалуй, даже больше, чем колдунов и демонов, так это чародейки, которым непременно хотелось затащить киммерийца в постель, а после использовать в собственных целях, как правило — отвратительных.

Но Бронвэг, похоже, думала только о Фениксе.

— Как же вышло, что он оставил тебя? — спросил Конан.

Слезы медленно потекли по ее лицу, но, добравшись до середины щеки, они закипали и испарялись.

— Он улетел… Он сказал мне, что должен наполнить мир красотой и светом… Мои подруги-змеи разыскивали его повсюду. Они сказали мне ужасную вещь! Он принял облик человека и наполнил мир своими потомками. Он изменил мне!

— Если ты готова его простить, то он, думается мне, возвратится в твои объятия, — попробовал утешить Бронвэг ее собеседник-варвар.

— Я простила его, уже давно простила. То, что он сделал, было преступлением не по отношению ко мне, но по отношению к нему самому! Как ты не понимаешь? Прежде все было так просто. Он сжигал сам себя на волшебном костре и затем возрождался вновь: мне оставалось лишь ухаживать за золотым яйцом, которое обнаруживалось на пепелище, а затем ждать, пока вырастет птенец. Я видела, как он начинает узнавать меня, как он вспоминает о том, что я была ему и матерью, и возлюбленной, как он мужает… И затем наступал чудесный миг нашей свадьбы — мы возобновляли брак, и наступали столетия блаженства!

Но, уйдя от меня и связав себя с земными женщинами, он растратил естество Феникса. Его потомки — каждый из них — несет в себе несколько капель волшебной крови; однако каким образом произойдет возрождение Феникса на сей раз? Как это будет возможно? Они должны собраться в одном месте, они должны сгореть в один и тот же день, чтобы высвободилась чистая энергия чудесной птицы и возникло новое яйцо, зародыш новой жизни Феникса…

— Может быть, это уже происходит сейчас, — сказал Конан.

Бронвэг склонила голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы ведь не знаем, как выглядят потомки Феникса, — пояснил Конан. — Не исключено, что судьба привела их в Аграпур, и скоро начнутся события, предшествующие появлению золотого яйца.

— Это было бы слишком прекрасно… — Бронвэг вздохнула, и еще несколько слезинок вскипело на ее золотых щеках. — Я боюсь, — призналась она. — Я чувствую приближение этого времени и испытываю сильный страх. Кто будет ухаживать за яйцом, кто убережет птенца, пока тот беспомощен?

— Ну, вряд ли я возьму на себя эту роль, — усмехнулся варвар. — Все-таки я не птичница, знаешь ли. Я воин.

— О, я сразу поняла, что ты воин! — похвасталась Бронвэг с какой-то совершенно детской гордостью. — Я научилась распознавать воинов. У них всегда есть оружие, у них гордый блистающий взор, и они могучи, горды…

— И еще у них, как правило, отвратительный характер, они раздражительны, вспыльчивы, пьяницы и драчуны, — добавил Конан. И поспешно улыбнулся своей собеседнице, чтобы та не успела испугаться: — Я не таков, Бронвэг. Думаю, не которую утонченность и даже изысканность мне добавляет то обстоятельство, что изредка я промышляю не грабежами, а воровством и обманом. Это очень оттачивает манеры, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Судя по выражению прекрасного лица Бронвэг, она не поняла ни слова из сказанного варваром. Конан вернулся к прежней теме:

— Если ты обещаешь хорошенько вознаградить меня, то я попытаюсь отыскать золотое яйцо с маленьким Фениксом внутри и принесу его тебе.

Глаза Бронвэг заискрились.

— То, что ты говоришь, является верхом моих мечтаний! Но неужели ты сумеешь сделать это?

Конан пожал плечами.

— Почему бы и нет? Не существует невозможного, особенно за деньги.

— Деньги? Но что такое деньги? Я могу дать тебе драгоценных камней и золота, все, что ты захочешь. Выберешь сам.

— А, — сказал Конан, — ну тогда можешь на меня рассчитывать…

* * *

Часть этой истории Конан рассказал Саламару — самое основное.

— Так, по-твоему, все эти сгоревшие люди были потомками Феникса? — переспросил удивленный гирканец.

— Именно. Иного объяснения всем этим возгораниям быть не может. Теперь ты понимаешь, что я…

— Я понимаю, — медленно начал Саламар, — что ты заставил меня переодеться женщиной и отправил собирать для тебя сведения, в которых сам ты не нуждался! Ты ведь и без моей разведки прекрасно все знал, не так ли?

— Может быть, — невозмутимо отозвался Конан, — но я ведь должен был во всем окончательно убедиться. Общее между всеми погибшими одно: они были потомками Феникса. Кстати, это обстоятельство проясняет и наше с тобой чудесное спасение из огня пожара в тюрьме. Помнишь, когда мы бежали сквозь пламя, нас даже не обожгло?

— Кого как, — проворчал Саламар, но в глубине души он не мог не признать правоту киммерийца. Поведение огня еще тогда показалось Саламару не вполне естественным. Бежавшие узники находились прямо посреди пожара и все-таки практически не пострадали. И то же самое касалось и стражников.

— Погиб только старик, который сидел с нами в подземелье, — добавил Конан. — Помнишь, он отказался уйти?

— Но ведь его тело не загорелось.

— Откуда нам знать? Вероятно, там был еще один Феникс… а старик вспыхнул потом.

— Ну, разве что… — нехотя кивнул Саламар.

— У меня есть еще одно предположение, — сказал Конан. — Возможно, старик и есть Феникс… В таком случае, он загорится последним.

— А у меня есть вывод из всего, что ты мне наговорил, — Саламар вздохнул. — Если все в твоей истории сойдется, то золотое яйцо мы обнаружим на том самом месте, где находилась сгоревшая тюрьма. Так что имеет смысл поспешить, покуда искомое не выкопали из-под пепла другие, более расторопные люди. Когда имеешь дело с мародерами, ни за что поручиться нельзя. Такая уж это публика.

Конан сказал:

— А ты не дурак.

И задумался.

Пока киммериец размышлял, Саламар покончил наконец со своим куском гусятины и снова налил себе вина.

— Но как мы отправимся туда? — спросил Конан. — Нас ведь ищут. Забыл?

— Такое забыть непросто, — вздохнул Саламар. — Я даже готов снова переодеться женщиной, лишь бы не попасть в руки к аграпурской страже. Как вспомню, к чему меня приговорили… бр-р! Мороз по коже дерет.

— Да, однорукому воровать неловко, — признал Конан.

— Самое обидное заключается в том, что я на сей раз ничего не украл! — с горечью произнес Саламар. — Я утащил только тот амулет, который…

— Да, да, помню. Можешь не повторять. Но утащить золотое яйцо просто необходимо. Я обещал Бронвэг, да и вообще… Как представлю себе, что какой-нибудь пройдоха завладеет этим предметом, а после, когда на свет появится Феникс, будет содержать волшебную птицу у себя в клетке…

— Скорее, продаст ее какому-нибудь богатею, — вставил Саламар.

— Да, а тот посадит ее в клетку, — упрямо стоял на своем Конан. — В любом случае, это неприятно. Птица должна летать в поднебесье. Не для того сгорели все потомки Феникса, чтобы их возрожденный предок протомился пятьсот лет за решеткой.

— Может быть, это научит его не бросать возлюбленную ради сомнительного удовольствия «повидать мир», — сказал Саламар.

— Ну, мало ли какие поступки совершают люди ради сомнительных удовольствий, — заметил Конан.

В конце концов они решили, что на пепелище тюрьмы пойдет карлик Тульпис, а Конан отправится с ним в образе чернокожего слуги. Киммериец разделся до пояса, вымазался сажей и пошел будить Тульписа, который почивал сном праведника в своих комнатах.

Саламар на время остался внизу один. Вскоре до его слуха донесся вопль ужаса: видимо, этот крик испустил Тульпис, увидевший, как над его ложем склоняется гигантских размеров негр и скалит белые зубы.

Спустя некоторое время Тульпис в сопровождении отчаянно черномазого Конана спустился вниз.

Карлик был очень возбужден. Он размахивал руками и говорил очень быстро и бессвязно, то и дело останавливался, поворачивался к Конану и хватал его за пряжки пояса.

— Ты уверен? — долетали до Саламара его отрывистые восклицания. — Даст драгоценные камни? Золотое яйцо? Может, не стоит нам отдавать ей яйцо, коль скоро оно золотое? Заберем себе, а? Вдруг она не заплатит? И вообще, как ты мог довериться женщине в платье из птичьих перьев? Ах, Конан, всему-то тебя приходится учить — ты как ребенок, право слово! Где это сказано, что человек должен доверять женщинам в платьях из птичьих перьев?

— И еще у нее слезы на щеках закипали и испарялись, — добавил Конан, явно желая поддразнить карлика.

Но на сей раз киммериец не достиг цели. Тульпис только отмахнулся:

— Ничего особенного — у женщин со слезами всегда так: только что ревела в три ручья — и вот уже улыбается и чего-то от тебя добивается вкрадчивым голосом.

— Твое знание жизни и женщин меня ужасает, Тульпис, — сказал киммериец.

При виде Саламара карлик замер на месте. Он выпучил глаза и уставился на гирканца.