— Обожди, Матильда, — заторопился не на шутку расстроенный Понтье. — Видите ли, — с жаром принялся он втолковывать Леонтьеву, — уже Гегель указывал на противоречие между принципом, согласно которому в случае убежденности в своей правоте следует действовать, невзирая на последствия, и вторым, не менее обоснованным принципом, по которому возможные последствия действий являются единственной мерой их правильности. С этой точки зрения вы, несомненно, причинили большой урон делу прогресса и укрепили позицию реакционеров…

Геркулес воспользовался возможностью, которой давно дожидался. Наклонившись со своей невообразимой высоты к племяннице отца Милле, он пророкотал с хитрецой в глазах, подобно медведю, вынюхивающему мед в улье:

— Может, пойдемте выпьем шампанского в баре, а?

Племянница отца Милле с видимым усилием приподняла ресницы, бросила взгляд на молодого американца, внимательно вслушивавшегося в спор, выскользнула из-под руки мадам Понтье и, произнеся свое «почему бы и нет?» с обиженным выражением на личике, незаметным движением поправила бретельку, восстановив тем самым правильные, заостренные очертания своего бюста и направилась к бару — хрупкий буксир, тянущий за собой громадный океанский лайнер. Мадам Понтье снова заговорила с Леонтьевым, только на этот раз предпочла перенести атаку с личных проблем на фронт обобщений, не состоящих в очевидной связи с темой спора:

— Вам кажется, что вы в свободной стране, и вы словно не замечаете, что оказались в стране под иностранной оккупацией, в стране, превращающейся в колонию. — В ее голосе слышалась тлеющая страсть. — Вы не можете войти в ресторан, чтобы не наткнуться гам на кучу американцев, ведущих себя так, словно они здесь хозяева. Они суют официанту гигантские чаевые и завладевают его вниманием, в то время как к посетителям-французам он относится, как к мусору под ногами. Скоро дойдет до того, что ни один уважающий себя француз не станет появляться в общественном месте — придется сидеть дома, за запертыми дверями, как в осажденном городе…

Молодой американец, стоящий подле Леонтьева, озабоченно протирал свои очки в роговой оправе.

— В соответствии с исследованием, проведенным Чикагским университетом, — обратился он к мадам Понтье извиняющимся голосом, — восемьдесят два процента американского населения совершенно не возражают против шума. Из оставшихся восемнадцати процентов тех, кто избегает шума, две трети страдают психоневрозами. Американский народ не научился пока развлекаться под сурдинку. Согласно последнему гарвардскому бюллетеню по социальной антропологии, для обучения этому искусству надо, чтобы три с половиной поколения людей выросли в преуспевающих семьях.

— Замечательно! — подхватил профессор Понтье. — По-моему, статистические подсчеты могут существенно помочь взаимопониманию между людьми. Кроме того, не забывай, дорогая, что нам нужны туристы с долларами…

— Туристы!… — взорвалась мадам Понтье. — Необходимая помеха. Я говорю не о туристах, а об их военных миссиях, пропагандистских учреждениях и тому подобном — о колониальной администрации, превратившейся в наше подлинное правительство и низведшей нас до уровня аборигенов. Вот вы — турист? — Она повернулась к Альберту П.Дженкинсу. — Даю голову на отсечение, что нет. Уверена, что вы приписаны к какому-нибудь штабу и воображаете, что прибыли спасать нас от кровожадных дикарей-азиатов.

Молодой человек, закончив полировать очки, водрузил их на нос, удостоверился, что его труд все равно далек от совершенства, и снова принялся тереть стекла носовым платком.

— На самом деле, — пустился он в объяснения, снова сгорая от смущения, — я приехал с задачей, связанной с проектом объединения и преобразования американских воинских кладбищ категорий А и В. А — это убитые в Первой мировой войне, В — во Второй. Идея заключается в том, чтобы преобразовать их в Парки упокоения калифорнийского типа — с постоянно звучащей по громкоговорителям музыкой, подсвеченными фонтанами, кипарисами и так далее. Но существуют опасения, что местное население проявит недовольство привилегированным способом захоронения погибших иностранцев. Поэтому мне поручено провести опрос жителей сельской местности поблизости от участков, где могут располагаться такие захоронения, с целью выяснения обоснованности этих опасений. Кроме того, кое-кто в Вашингтоне считает, что есть смысл заранее позаботиться о категории С, чтобы в следующий раз не пришлось трудиться и тратить деньги, снова начиная все заново…

— В следующий раз! — вскричала мадам Понтье. — Вы слышали, гражданин Леонтьев? В следующий раз… — Теперь в ее голосе отчаяние потеснило страсть. — Что вы знаете о последнем разе, молодой человек? А о предпоследнем? Что значит нашествие, бомбежки, оккупация? О, конечно, кое-кто из ваших приятелей расстался с жизнью в Нормандии и Фландрии вместо того, чтобы погибнуть с перепою в автомобильной катастрофе. Но не рассказывайте мне, что они сделали это из любви к нашим голубым глазам. Что знали они о Франции? Бордели, «Фоли Бержер», Эйфелева башня. Не будем сентиментальны — они явились на схватку частично из любви к схватке — «спорта ради», как вы говорите, а частично потому, что Уолл-Стрит не мог смириться с потерей Европы как рынка сбыта…

— Что ты, Матильда, — воззвал к ней Понтье умоляющим голосом, — этот вопрос не следует обсуждать в таком эмоциональном стиле. В конце концов…

Но мадам Понтье не обратила на него внимания. Она как будто забыла и о присутствии Леонтьева, обращаясь исключительно к Дженкинсу-младшему.

— Вы думаете, хоть кто-нибудь во Франции желает еще одного освобождения по-американски?

Молодой Дженкинс внезапно ощутил себя мальчишкой в бакалейной лавке, напутавшим в счете и столкнувшимся с разъяренной парижской домохозяйкой.

— Думаете, — не унималась мадам Понтье, — мы забыли ваши воздушные налеты, сеявшие больше разрушений, чем армия неприятеля? И ваших пьяных солдат, насилующих наших девушек, расплачивающихся с ними сигаретами и чванящихся, будто они — знатоки Франции? Мой милый юноша, не нужны никакие опросы общественного мнения, чтобы понять, что народ Франции имеет только одно желание — чтобы его оставили в покое…

Юный американец нервно теребил очки.

— Да, конечно, мадам, — уважительно сказал он. — Вопрос лишь в том, оставили бы вас в покое, если бы мы не…

— Вот и не надо, — прервала его мадам Понтье, охрипшая от крика. — Воюйте где-нибудь в другом месте — вот и все, о чем мы вас просим.

Американец повернулся к Леонтьеву.

— Считаете ли вы возможным, сэр, чтобы Европа осталась ничейной землей?

— Нет, это невозможно, — ответил Леонтьев. — Природа не терпит пустоты.

— Удивлена вашей умеренностью, гражданин Леонтьев, — саркастически прокомментировала мадам Понтье. — Я думала, вы сообщите нам, что без защиты со стороны этого юноши, армия Содружества немедленно рванется к Атлантическому побережью.

— Так и будет, — сказал Леонтьев. — Я полагал, что это и так всем известно.

Казалось, мадам Понтье в очередной раз возмутится. Но она лишь нетерпеливо пожала плечами и убежденно произнесла:

— Не верю. Что бы ни говорили вы и вам подобные, я отказываюсь в это верить. Но если бы пришлось выбирать, я бы лучше сотню раз сплясала под балалайку, чем один раз — под скрежет музыкального автомата.

— Я не допускаю, — запротестовал Понтье, — я не допускаю такого фаталистического взгляда на неизбежность выбора. Я протестую и буду до конца протестовать против навязывания того, что Гегель называет «ложной дилеммой». Я отказываюсь… — Его передернула судорога, как марионетку, закрутившуюся на ниточке.

— Ладно, Понтье, успокойся, — устало произнесла мадам Понтье. — Сын Понтье от первого брака погиб на войне, — объяснила она. — Если на то пошло, я потеряла там двух братьев. Вот вам объяснение, почему ни одна французская семья не жаждет нового Освобождения… Существует немало пустот, и мы заполняем их иностранным материалом — поляками на севере, итальянцами на юге. Скоро заплат окажется больше, чем первоначальной ткани… — Теперь ее голос звучал равнодушно, и она незаметно посматривала на племянницу отца Милле, устроившуюся у бара и не оказывающую сопротивления медвежьим ухаживаниям лорда Эдвардса. Возможно, на нее повлияло дезертирство племянницы, или сказалась общая безнадежность открывающихся перспектив, но ее голос приобрел иное, крайне нетерпеливое звучание:

— Но все это — одна трескотня; Европа — маленький полуостров на краю Азии, а Америка — остров, затерянный в океане. Какой толк перечить географии? Вы никогда не поспеете вовремя, чтобы спасти нас. Все, на что вы способны, — это готовить наше освобождение с помощью новых игрушек, которые сотрут с лица Земли все, что к тому времени еще останется на ней… Кроме того, жертва насилия обычно боится непрошеных спасителей. Да кто вы такие, чтобы восстанавливать нашу добродетель? Знаем мы этих благочестивых сахарных дедушек, залезающих вам под юбку, пока вы читаете им Библию…

— Но, Матильда, — прервал ее Понтье в крайнем возбуждении, — не в этом же суть! Несмотря на…

— Суть в том, — отчеканила Матильда Понтье с откровенностью дикарки, впавшей в отчаяние, — суть в том, что при неизбежности насилия можно, по крайней мере, постараться обратить его себе на пользу, убедив себя, что насильник — мужчина вашей мечты; если же от него несет чесноком — что ж, это ваш излюбленный аромат. Для чего же еще изобретена диалектика?

— Не совсем вас понимаю, — сказал американец, вновь принимаясь за очки.

— Ничего, молодой человек, продолжайте свои обследования и неделикатные расспросы. Возможно, они познакомят вас с фактами жизни. Нам, европейцам, не требуется столько статистики, чтобы постичь их; нам слишком часто запихивали их в самую глотку. Да и вообще, — неожиданно свернула она разговор, окончательно утомившись, — вы — измывающаяся над неграми, полуцивилизованная нация, которой управляют банкиры и гангстеры, тогда как ваши оппоненты покончили с капитализмом, и в их головах есть хоть какие-то идеи. Так что…

Она повернулась на каблуках и, вынув из сумочки миниатюрное зеркальце, решительно щелкнула замочком и направилась в пустой угол бара, где принялась изучать свое лицо, определенно не находя в этом зрелище ни малейшего удовольствия, и приглаживать прическу, то есть классический узел на макушке. Затем она подозвала официанта и попросила минеральной воды.

Ни она, ни трое мужчин, которых она оставила стоять у подоконника, не заметили внезапной перемены в царящей вокруг атмосфере — любопытного шепота, прошелестевшего сначала по Голубому салону, а потом проникшего в столовую и начавшего перебегать там от одной группы беседующих к другой. Несколько человек покинули буфет и направились в гостиную, откуда уже раздавался чей-то озабоченный голос. Их примеру последовали и остальные, и вскоре в столовой не осталось никого, кроме четы Понтье, молодого американца, озабоченного проектом воинских кладбищ, и Леонтьева. Чета вовлекла американца в очередной спор, Леонтьев же, давно переставший к ним прислушиваться, просто глядел в пространство. В его мозгу царила приятная пустота, время от времени нарушаемая смутным беспокойством о том, что ему негде провести ночь. Однако это была какая-то далекая, почти не имеющая к нему отношения тревога, ибо официант все так же кружил неподалеку с полными бокалами шампанского на подносе. Все вокруг было затянуто мягкой, сонной дымкой, так что он даже не удивился, когда поэт Наварэн в сильнейшем возбуждении влетел в столовую и, увидев Леонтьева, направился прямиком к нему. Ангельская улыбка пропала, лицо поэта было очень бледным.

— Леонтьев, — произнес он странным, полузадушенным голосом, — Леонтьев, вы еще не слышали? Умер Отец Народов.

ИНТЕРЛЮДИЯ

С некоторых пор установилась необычная погода. Сперва в сводках говорилось попросту о «самом жарком 2 сентября после 1885 года», «самом сильном шторме в Атлантическом океане за 27 лет» и так далее, то есть сообщались данные, собранные бородачами из Метеорологического бюро, именовавшимися «метеостатистиками», единственной жизненной амбицией которых было объявить 15 июля «днем сильнейшего снегопада за все время наблюдений»; хотя, возможно, среди них была и оппозиционная фракция, жаждущая наступления «15 июля, целиком совпадающего со среднестатистическими значениями» и «самого нормального лета после 1848 года». Можно было предположить, что фракции, именовавшиеся, соответственно, «группой Апокалипсиса» и «нормальными», ненавидят одна другую с не меньшим идеализмом и ядом, чем соперничающие политические партии, философские школы, правительственные учреждения или литературные группировки.

На этот раз сторонники Апокалипсиса одерживали одну победу за другой и определенно брали верх в подсчете очков. За «самым жарким 11 сентября с 1852 года» и «самым жарким сентябрьским днем за все время после 1852 года» последовал «самый теплый сентябрь за все время наблюдения». К этому времени ежедневная сводка погоды переместилась с традиционного местечка внизу последней страницы в шапку первой полосы. Бородатые метеорологи торжествовали и начинали подумывать об ордене Почетного легиона или пэрстве Британской империи, ибо, подобно удачливым игрокам в рулетку или обладателям выигрышного лотерейного билета, питали надежду, что столь сенсационная погода — каким-то таинственным образом дело их рук.

Их восторг, однако, мало кто разделял. Жара и засуха (вызванная самым скудным количеством осадков в сентябре месяце после 1866 года) погубили поздние всходы, выжгли знаменитые английские лужайки и оставили без воды многие гидроэлектростанции. Это привело к обычным в таких случаях катастрофическим последствиям: воззваниям властей о необходимости экономить воду и электричество, снижением подачи энергии для промышленных нужд и т.д. Европейское население, приобретшее за последние несколько лет аллергию на любые виды рационирования, экономии и увещевания, взволновалось и стало внимательно следить за погодой. В небо поднялись бесчисленные самолеты и вертолеты, пытающиеся вызвать дождь путем рассеивания нитрата серебра и сухого льда над крохотными облачками, забравшимися высоко в тропосферу, но все, чего они добились, — это гроз местного значения и несчастных случаев в собственных рядах, ибо распыляемые ими химикалии вызывали порой могучий атмосферный чих. Газеты полнились предположениями о солнечных пятнах, одиннадцатилетних циклах и магнитных возмущениях, в то время как невежественные головы пухли от слухов о загадочных последствиях последних испытаний атомной бомбы и радиоактивных облаках. Слухи подпитывались противоречиями, возникшими между американской прессой и газетами Содружества на предмет недавнего испытания в Уральских горах.

Это был необычайный, воистину гигантский взрыв, волны от которого были зарегистрированы сейсмографами доброй половины Земного шара. После взрыва в воздухе повисло не менее циклопическое и плотное облако официального молчания со стороны Содружества. Прошла целая неделя, прежде чем в лаконичном заявлении Агентства новостей Содружества было в примирительных тонах упомянуто о взрыве самой мощной бомбы в порядке обыкновенных испытаний и об «удовлетворительных результатах». Однако почти одновременно с этим сообщением Государственный департамент США снабдил прессу серией фотографий. Фотографии были сделаны неким капитаном Богаренко из ВВС Содружества, совершавшим высотный разведывательный полет над участком испытаний и впавшим от увиденного в такой шок, что решение «уйти в Капую» было принято им без дальнейших размышлений. Он полетел в южном направлении и после дозаправки в Аральске и Ташкенте перелетел в Персию, где поспешил к американским дипломатам.

На фотографиях не было заметно особых ужасов. Панорама, снятая с большой высоты, являла взору симпатичную долину, окруженную горными вершинами, и кратер средних размеров в самом центре. От кратера расходились плохо заметные концентрические круги, так что вся картина напоминала вулканическую местность с птичьего полета, хотя круги, очевидно, обозначали зону разрушений. Однако под увеличительным стеклом становились различимыми объекты правильной формы, которые и привлекли внимание капитана Богаренко, заставив его снизиться, несмотря на грозные приказы и опасность облучения. Остальные фотографии, сделанные со средней и низкой высоты, содержали объяснение бегства Богаренко за границу. Испытание было произведено примерно в центре большого современного промышленного города с немалым населением. Судя по количеству и размеру домов, там проживало, по меньшей мере, 500 тысяч человек.

Хотя устояли лишь немногие дома, было ясно видно, что это недавно построенные сооружения из железобетона: квадратные и продолговатые, напоминающие формой кирпичи, с подстанциями, трансформаторами и линиями электропередачи; иными словами, это были лаборатории и заводские корпуса. Весь город имел геометрически правильную полукруглую планировку, из чего следовало, что он проектировался и строился с определенной целью.

Капитан Богаренко, при всем своем добродушии и энергии не отличавшийся острым умом, пришел за время кружения над мертвым городом к заключению, что все строительство, переселение людей и оснащение всем необходимым выполнялось с единственной целью последующего разрушения в экспериментальных целях. Даже сочтя такой размах неоправданным расточительством и жестокостью, он был готов отнестись к нему вполне безразлично и улететь прочь, ограничившись пожатием плечами, как случалось и раньше, когда ему приходилось сталкиваться с не менее странными решениями его правительства; энергичное пожатие плечами, в котором участвовала вся верхняя половина его туловища, вообще было характернейшим движением капитана Богаренко. Однако, снизившись до уровня крыш, он заметил, что здесь и там среди обгоревших трупов еще ползают живые люди. Видимо, их привлек шум двигателей, и они пытались привлечь внимание пилота, но их жесты показались последнему какими-то нелепыми, ибо все до одного из замеченной им дюжины ползали на четвереньках, не будучи в состоянии подняться на ноги. Определить, впали ли они в безумие, ослепли, страдают от страшной боли или первое, второе и третье одновременно, не представилось возможности; как бы то ни было, от такого зрелища у Богаренко поползли по коже мурашки, и он счел за благо направить самолет в сторону Персии, «временно впав в неуравновешенное состояние», как любят выражаться английские коронеры, вынося вердикт о причинах самоубийства. Лишь когда было уже поздно что-либо изменить — ибо он уже передал фотографии, снабдив их не очень-то связным рассказом, — до него дошла истина.

Истина заключалась, конечно же, в том, что город не был разрушен преднамеренно, а взлетел на воздух случайно. Как неопровержимо свидетельствовали фотографии, это был даже не город, а громадное сборочное предприятие для изготовления атомных бомб и, возможно, какого-то другого экспериментального оружия, специально построенное в самом недоступном месте Уральской гряды. Американские власти знали с некоторых пор о его существовании, но скрывали это. Никто и представить себе не мог, что правительство Содружества станет преднамеренно уничтожать свое новейшее и крупнейшее достижение на пути к Миру через Силу. Видимо, капризные ядра просто отбились от рук, или же кто-то из физиков решил, что правильнее всего будет подорваться вместе с заводом. Что бы там ни произошло, это стало, выражаясь языком статистиков-метеорологов, «крупнейшим взрывом за весь период наблюдений» и крупным потрясением для Содружества.

После обнародования фотографий, Содружество хранило молчание еще целую неделю. Затем взорвалась еще одна бомба, на этот раз в переносном смысле, — дипломатическая. Она свалилась в форме официального коммюнике Содружества, адресованного всему миру. В нем сообщалось, что «Правительственная комиссия Содружества по изучению причин недавнего взрыва на территории Автономной Республики Казахстан» обнаружила неопровержимые доказательства того, что взрыв был вызван мощной ядерной бомбой американского производства, сброшенной с самолета, принадлежащего вооруженным силам «враждебной державы». Этот беспрецедентный акт преступной агрессии привел к гибели «десятков тысяч мужчин, женщин и детей», трудившихся на мирной ирригационной стройке, призванной превратить голые горные склоны в цветущие виноградники и хлопковые плантации. Правительство Содружества Свободолюбивых Народов оставляло за собой право принять все необходимые меры для самозащиты и отражения поползновений враждебной державы, ответственной за этот трусливый акт необъявленной войны. В порядке меры предосторожности объявлялась частичная мобилизация Вооруженных сил и закрытие границ для всех видов транспорта, телеграфной и телефонной связи.

В тот же день пресса Содружества опубликовала мелким шрифтом короткое сообщение о том, что директор Агентства новостей Содружества, выпустившего первое коммюнике об «успешном испытании» арестован за публикацию «ложной информации, касающейся причин взрыва», и уже сознался в совершенном преступлении.

Естественно, новые разоблачения, о которых поведало правительство Содружества, вызвали взрыв возмущения, панику и беспорядки на обоих полушариях. Всеобщие забастовки во Франции и в Италии сопровождались невиданными демонстрациями под лозунгом «За мир!», столкновениями с полицией, превращением в стеклянное крошево окон в нескольких консульствах США и преданием огню прямо в порту нескольких партий американского апельсинового сока. Ультралевые организации Франции требовали немедленного суда над президентом США как военным преступником. Консервативные газеты предлагали объявить Европу нейтральной территорией и выдвигали идею встречи американского президента с новым Отцом Народов для обсуждения проблемы укрепления мира. Прогрессивная организация борцов за мир призвала устроить сбор средств в помощь уничтоженному городу в качестве жеста доброй воли международного масштаба. Призыв встретил самый горячий отклик; из всех стран мира потекли деньги и подарки, подобные ритуальным подношениям, предназначенным для ублажения богов и утихомиривания их ярости. Поскольку благотворительность всегда сопровождается вспышками симпатии и доброжелательства, Содружество вошло у мировой общественности в самый высокий фавор за последние годы: даже его заклятые враги вынуждены были признать, что его лидеры, в данном случае, проявили необыкновенную выдержку, не начав немедленно войну.

Правительство Соединенных Штатов, естественно, выглядело в этой ситуации весьма плачевно. Чем больше оно повторяло: «Мы не делали этого», тем больше его начинали подозревать даже ярые сторонники. Дело ухудшила неосмотрительность одного охочего до внимания прессы сенатора, главы одной из комиссий по ассигнованиям, важно заявившего в телевизионном интервью: «Я знаю, что наша совесть чиста — это неоспоримый факт. Это сделал кто-то другой». Подобное заявление выбило почву из-под официальной версии (которой к этому времени и так никто не верил) о том, что взрыв был случайностью. «В плановой социалистической экономике случайности исключаются», — указал новый Отец Народов в своей четырехчасовой речи, два часа из которой были посвящены уничтожающе-ироничным комментариям к основным историческим событиям в свете предлагаемой Государственным департаментом «теории случайностей». «Несомненно, что отныне всех детей в так называемых школах так называемых Соединенных Штатах будут учить, что Брут случайно убил Цезаря (смех), что император Нерон случайно поджег Рим (смех), что Тит случайно уничтожил Иерусалим (смех), что турки случайно завоевали Константинополь (смех)» и так далее. Когда он дошел до случайного поджога Москвы Наполеоном и случайного уничтожения этого воителя русским воинством, аудитория уже изнемогла и буквально охрипла от хохота. Отныне ни один прогрессивно мыслящий человек не упомянет «теорию случайностей», не залившись краской стыда; само слово «случайность» стало международной шуткой.

Обстоятельства сложились так, что это было первое публичное выступление нового Отца Народов, и оно внесло новую, поистине сенсационную ноту: публика с радостью обнаружила, что на смену несколько монотонному и поучающему стилю его предшественников пришел тонкий юмор, прогремевший вскоре как «Социалистический Сарказм на Службе Мира». Почти немедленно Социалистический Сарказм превратился в главенствующий стиль жизни Содружества, его литературы и искусства. Пресса Содружества запестрила портретами Серафима Панферовича Полушкина, стахановца сарказма, произнесшего за один час пятьсот сорок семь саркастических замечаний; многие редакторы, художники и романисты лишились мест и подверглись общественному осуждению «за недостаток внимания к борьбе на фронте Социалистического Сарказма». Но все это веселье не в силах было поколебать тот факт, что люди с минуты на минуту ждут начала войны и внимают потоку Социалистического Сарказма с лязгающими от страха зубами.

Государственный департамент выступил с запоздалым предложением о созыве международной комиссии экспертов для расследования причин катастрофы и ознакомления всего мира со своими заключениями. Ко всеобщему облегчению правительство Содружества немедленно согласилось на это предложение. Совет Безопасности, не собиравшийся уже несколько лет, был поспешно воскрешен для разработки надлежащей процедуры. Однако дебаты затянулись, ибо двум противостоящим сторонам никак не удавалось прийти к согласию по тексту резолюции. Резолюция, предложенная США, гласила, что «правительственные органы Содружества обязаны предоставить всю имеющуюся информацию и тесно сотрудничать с Комиссией с целью облегчения расследования на месте происшествия»; резолюция Содружества, в свою очередь, настаивала, что «правительственные органы Содружества обязаны предоставить всю имеющуюся информацию и тесно сотрудничать с Комиссией с целью облегчения расследования». Первым голосовался проект Содружества; однако, хотя разница между двумя текстами исчерпывалась тремя словами, США и их сателлиты проголосовали против, в связи с чем делегация Содружества возмущенно вышла вон. Таким образом, правительство США еще раз предстало в глазах прогрессивной общественности мира как саботажник дела мира и взаимопонимания между народами.

В тот самый момент, когда напряженность стала воистину невыносимой, правительство Содружества выступило с новым коммюнике, вызвавшим в мире волну изумления и вздох облегчения. В нем говорилось, что Комиссия экспертов Содружества закончила изучение причин недавнего взрыва на территории Автономной Республики Казахстан и подтвердило свое прежнее заключение, согласно которому «причиной взрыва послужила мощная атомная бомба американского производства, сброшенная с самолета, принадлежащего Вооруженным силам враждебной державы». Однако Комиссия нашла дополнительные и неопровержимые свидетельства, позволившие определить, какой именно враждебной державе принадлежал самолет: ею оказалась Кроличья республика. Главным доказательством послужило обнаружение, арест и последовавшее признание самого летчика, совершившего по приказу своего правительства этот трусливый преступный акт. Утратив вслед за сбрасыванием бомбы управление самолетом, он благополучно приземлился на парашюте в безлюдном районе Урала и после нескольких дней блужданий в горах был арестован патрулем Службы безопасности Содружества, причем среди его бумаг все еще находился письменный приказ о бомбардировке и подробная карта местности. При аресте летчик заявил: «Признаюсь в совершении преступления против человечности по приказу моих преступных командиров и желаю очистить совесть, дав полные показания о дьявольских махинациях моего правительства против Содружества Свободолюбивых Народов». Открытый процесс над летчиком должен был начаться через несколько дней.

Как уже говорилось, весь мир громогласно издал вздох небывалого облегчения. Вздох полностью заглушил слабый протестующий писк правительства Кроличьей республики, которое было немедленно свергнуто и заменено членами Объединенной партии мира и прогресса. В ответ на просьбу нового правительства предоставить помощь и защиту от внутреннего врага, все необходимое было щедро предоставлено еще до поступления просьбы, США же и их сателлиты с удовольствием принялись строчить на фирменных бланках свои привычные ноты протеста, чем дело и кончилось.

Фирменные бланки для нот протеста, недавно поступившие в пользование дипломатам и несказанно облегчившие труд разнообразных канцелярий, были скопированы с формуляра отчета об автомобильной аварии, применяемого страховыми компаниями. Несколько высокопарные формулировки, отработанные для различных видов страхового случая, красовались на бланках радующим глаз курсивом, так что от руки требовалось заполнить только графы для даты, существа и места якобы имевшего место нарушения договора, потерпевшей стороны или нарушенных статей законодательства. Имелось пять категорий нот: F (дружественная), С (холодная), S (острая), G (серьезная), G2 (очень серьезная) и GS2 (серьезная и очень острая). Как правило, дипломатические осложнения состояли в обмене бланками протестов — как единичными, так и в полном диапазоне, от F до GS2; к тому времени, когда наступал черед G2 или GS2, событие, вызвавшее первоначальный протест, превращалось в принятый всеми fait accompli [17]. Путанные закодированные инструкции, направлявшиеся в былые времена правительствами своим посланникам, были теперь низведены до уровня лаконичных депеш, черпавших лексикон из популярной карточной игры, причем чаще всего звучало указание «срежь его через одно».

Итак, небо расчистилось, но лишь в фигуральном смысле. Настоящее облако — то, которое выглядело на фотографии капитана Богаренко как хитро закрученная спираль, свернувшаяся, подобно змее, над мертвым городом, — продолжало лишать людей покоя. Рассеется ли оно, расширится или улетит восвояси? А если улетит, то в каком направлении? Несмотря на бодрые высказывания экспертов, высмеивавших страхи, будто радиоактивное облако, замеченное больше месяца назад над Уралом, может повлиять на климат Западной Европы, суеверное общественное сознание продолжало усматривать загадочную связь между супер-взрывом и необычной погодой.

Наконец, 2 октября самые теплые осенние деньки за всю историю наблюдении за погодой окончились. Хлынул обильный дождь, температура упала до нормы, метеорологи-статистики из фракции «нормальных» повыползали из нор и принялись доказывать, что если начинать отсчет от последнего зимнего солнцестояния, то сумма осадков и средняя температура в тени будут ближе к идеальным средним значениям, нежели когда-либо после 1903 года. К несчастью, спустя две недели после первого дождя среди общественности, и так уже страдающей нервным расстройством, стала сеять новую тревогу доныне незнакомая форма гриппа. Болезнь чаще всего протекала следующим образом: сперва трехдневное недомогание с обычными симптомами простуды, сопровождаемое, правда, повышением температуры. Затем как будто наступало выздоровление, и так продолжалось десять-пятнадцать дней, причем пациент ощущал в этот период прилив возбуждения, словно под воздействием наркотика. Третья, последняя фаза характеризовалась рвотой, невыносимыми головными болями и нарушениями зрения невралгического характера: поле зрения пациента словно разрезалось пополам по горизонтали или по вертикали; в одной половине все оставалось нормальным, во второй же становилось размытым и искаженным или вообще пропадало. Эти симптомы тоже наблюдались от десяти до пятнадцати дней, после чего, как утверждали все переболевшие, наступало полное выздоровление. Смертность от новой болезни оставалась низкой, а в тех немногих случаях, когда смерть все-таки наступала, ее вызывали либо осложнения, либо общая слабость организма.

К сожалению, одним из первых заболевших новым гриппом был капитан Богаренко, который, как выразился американский телекомментатор, «проглотил больше супа из редиски [18], чем любой другой человек на Земле». Это породило новую волну суеверных слухов, столь упорных и широкоохватных, что очередную эпидемию окрестили «болезнью Богаренко», как ни протестовали светила медицинского мира, утверждавшие, что радиоактивное заражение никак не может вызвать подобной симптоматики. Вскоре Кроненбергу и Диетлу из Института Джонса Хопкинса удалось выделить вирус «болезни Богаренко»: оказалось, что это вирус с нетрадиционным поведением, вызванным бесконечными антибиотиками и необходимостью сопротивляться им путем выработки устойчивых штаммов. Таким образом, необоснованность обывательских страхов была вновь доказана самым убедительным образом.

Несмотря на это, обыватель продолжал нервничать и испытывать страх; страх еще больше усилился, когда в начале ноября предусмотрительное британское правительство решило бесплатно снабдить каждого обладателя карточки Государственной Регистрации карманным счетчиком Гейгера и противорадиационным зонтиком. Как объяснил министр внутренних дел в первом из серии радиообращений, эта чисто профилактическая мера была направлена на то, чтобы приучить население к мышлению в терминах современной войны и внушить ему чувство уверенности и безопасности. «Все вы помните, — сказал он в заключение, — каким дьявольским неудобством было таскать противогазы всю последнюю войну, хотя возможности воспользоваться ими так и не представилось. Надеюсь, что и эти новые игрушки окажутся столь же бесполезными. Тем не менее рассчитываю, что вы станете держать их под рукой и в должном состоянии, хотя бы потому, что они стоили немалых денег, а деньги эти уплатил, в конечном счете, налогоплательщик, то есть вы сами».

Эта речь вызвала гневные протесты со стороны епископов и других служителей церкви из-за беспрецедентного использования слова «дьявольский» по радио. «Где мы окажемся, — писал архиепископ Кентерберийский, — если министры кабинета станут подавать нации примеры сквернословия?» Вопрос рассматривался в Палате общин, причем несколько молодых лейбористов пытались защитить речь министра на том основании, что выражения вроде «дьявол», «пошел к дьяволу», «какого дьявола» так прочно укоренились в американской разговорной речи и, следовательно, в художественной литературе, что их вряд ли можно продолжать числить как примеры сквернословия. «У нас не Америка», — ответило несколько голосов сразу. В конце концов извиняться пришлось и министру внутренних дел, и Британской радиовещательной корпорации; все были удовлетворены, и история быстро забылась.

К Франции это, однако, не относилось: там несколько предприимчивых частных фирм развернули производство счетчиков Гейгера и противорадиационных зонтиков и принялись активно ими торговать. В отличие от громоздких, неудобных британских счетчиков, походивших на дедушкины карманные часы на цепочке, французские модели напоминали перьевые ручки (для мужчин) и губную помаду или пудреницы (для женщин). Одна фирма даже выпустила их в виде браслетов для надевания на лодыжки, которым полагалось щелкать, как кастаньетам, при регистрации радиоактивности. Что касается солнечных и дождевых зонтов — тут моделям и расцветкам не было предела, а поскольку действие этих зонтиков зависело от встроенной электросхемы, которой полагалось поглощать или отталкивать зараженные частицы, то логика подсказала использовать ток одновременно для питания встроенного радиоприемника.

Никогда еще бульвары не приобретали столь очаровательного вида, как в эти солнечные дни конца ноября, когда толпы гуляк шествовали под кокетливыми зонтиками, сопровождаемые приглушенным музыкальным щебетом радиовещания, напоминая движущиеся фигурки на циферблате музыкальных часов. Мало кого волновало, что чувствительные счетчики постоянно попадали впросак и показывали смертельные дозы радиации всякий раз, когда поблизости начинал работать пылесос или холодильник. Зонтики, со своей стороны, упорно заряжали своих хозяев статическим электричеством, разряжавшимся в виде трескучих молний при рукопожатиях, поцелуях и прочих телесных соприкосновениях. Для карикатуристов и поэтов-песенников это было, разумеется, подарком с небес; на первое место в хит-параде сезона вышла песенка «Мое радиоактивное тело».

Вскоре, однако, зазвучали знакомые скрипучие голоса протестующих с левого фланга. Профессиональные противники наслаждения и риска, вечно не дающие людям спокойно поразвлечься, заголосили, что «массы» не в состоянии позволить себе столь дорогих игрушек и остаются вследствие этого беззащитными, выживание же превращается в роскошь, доступную только для привилегированной буржуазии. Одновременно они утверждали, что эти безделушки, сбываемые доверчивой публике, совершенно бесполезны, что несколько подрывало силу предыдущего довода: ведь если они были настолько неэффективными, то богатые и бедные оказывались в одной лодке, что вело к восстановлению справедливости и демократии. Затем разразился знаменитый «скандал с зонтиками»: разоблачение того обстоятельства, что одним из главных держателей акций компании «САПАР» [19] оказался министр обороны — радикальный социалист. Правительство было вынуждено подать в отставку, начались забастовки и демонстрации; наконец, новое правительство торжественно обещало, что станет бесплатно раздавать всем гражданам счетчики Гейгера и противорадиационные зонтики самых надежных моделей, как только начнутся их поставки в необходимых для этого количествах. Однако в ответ независимые и зависимые левые снова подняли крик: оказывается, это заявление правительства является наглядным доказательством его воинственной, агрессивной политики, обслуживающей интересы банкиров с Уолл-Стрит. Умеренные левые меланхолично сожалели о том, что правительство разбазаривает национальные ресурсы на столь непродуктивные цели вместо того, чтобы сосредоточить усилия на повышении жизненных стандартов, в то время как крайне левые подбивали массы отказаться от зловещих игрушек империалистических поджигателей войны, чтобы не превратиться в сообщников их агрессивных замыслов. Однако все эти противоречия оставались на уровне теории, ибо первая же партия заказанных правительством счетчиков и зонтиков была тут же съедена «черным рынком» и переправлена в Бельгию, где и продана с немалой прибылью.

Итак, дни золотой осени тянулись один за другим, как процессия пилигримов, время от времени приводимых в дрожь нападениями грабителей-кочевников, впадающих то в возбуждение, то в ликование, наслаждающихся приключениями и все больше устающих от путешествия в неведомое. Дни становились все короче, и чудилось, что неуклонное сокращение промежутка между восходом и закатом, хотя бы на несколько минут, и зловещее удлинение ночи, предвещают конец всему живому. Конечно, после зимнего солнцестояния процесс повернется вспять; но кто в наши дни может быть уверен даже в этом? За самым теплым на памяти человечества сентябрем последовала невероятнейшая из всех знакомых людям эпидемий; теперь же пошли непонятные помехи в радиоприеме, а по телеэкранам то и дело сновали какие-то звездочки и вспышки света. В конце концов все эти загадки утратили всякую связь со спиральным облаком, поднявшимся над Уралом, — о нем теперь вспоминали лишь самые суеверные индивидуумы. Казалось, сама Природа начала войну нервов против своего последнего блудного отпрыска.

ЧАСТЬ 2

I Возвращение блудного сына

— Короче говоря, — сообщил Варди, — мне предложено читать лекции по современной истории в университете Венограда, так что я возвращаюсь домой. Я пришел прощаться. Жюльен был настолько поражен, что у него изо рта вывалилась сигарета.

— Мне предоставлены надежные гарантии, — спокойно продолжал Варди. — С прошлым покончено. У меня есть письмо за подписью нашего нового посла, гарантирующее мне безопасность. Его я могу оставить у здешнего адвоката. Они больше не интересуются возмездием за старые грехи. Им нужны квалифицированные люди, способные помочь восстановлению страны.

— Ты что, совсем спятил? — воскликнул Жюльен, в отчаянии глядя на Варди — невозмутимо застывшего перед ним коротышку.

— Ты не предложишь мне сесть? — с улыбкой осведомился Варди.

Вместо ответа Жюльен зашагал по комнате, приволакивая больную ногу.

— Я жду от тебя объяснений, — заявил он, пока Варди устраивался в кресле.

— Как насчет того, чтобы промочить горло? — осведомился Варди с той же сдержанной улыбкой.

Жюльен пододвинул ему бутылку и рюмку. В бутылке был сладкий вермут — единственный уважаемый Варди напиток.

— Я жду, — повторил Жюльен, прислонившись к книжному шкафу и взирая на Варди сверху вниз.

— К чему столько драматизма? — сказал Варди. — Это долгая история. Расслабься.

— Ты решил меня разыграть? — спросил Жюльен.

— Нет.

— Неужели ты хочешь сказать, что веришь их гарантиям и уверениям?

— Более-менее. После смерти старика кое-что переменилось.

— Ты совсем спятил? — снова спросил Жюльен.

Варди пригубил вермут и отставил рюмку.

— Слушай, — сказал он, — я могу предложить тебе короткую и длинную версию. Короткая: на протяжении восьми лет, пока у власти у меня дома находились белые, я был красным эмигрантом, а потом, Когда к власти пришли красные, я еще десять лет оставался белым эмигрантом. Вместе это восемнадцать лет бесплодной ненависти и бесплодных надежд. Уезжая, я был подающим надежды тридцатилетним молодым человеком, теперь же мне под пятьдесят. Вот я и решил, что пора разобраться с этой диалектикой.

— Я слушаю, — произнес Жюльен.

— Я думал, ты станешь напоминать мне о заполярных лагерях, госбезопасности и тому подобном. Побереги силы. Все это включено в уравнение.

— Давай свое уравнение.

— Оно простое. Будущее против прошлого. Двадцать первый век против девятнадцатого.

— Ты написал три книги, доказывая, что будущее принадлежит не им, и что они — не на стороне будущего.

Я прочитал на эту тему дюжину лекций. Самообман — мощный двигатель. Человек может проездить на нем всю жизнь. Но стоит двигателю заглохнуть, как человек умирает.

Жюльен ничего не ответил. Варди заговорил снова:

— Ты можешь, конечно, спросить, откуда я знаю, что не стану жертвой нового самообмана. Но я тщательно с этим разобрался. Самообман всегда сопровождается самообольщением. Самообольщение — это надежда. Раз я перестал обманывать самого себя, то мною правит уже не надежда, а смирение. Значит, здесь нет места самообману.

Жюльен сделал два шага по направлению к Варди и тряхнул его за плечо.

— Очнись, слышишь? Стряхни это с себя. Если бы мы жили несколько столетий назад, я бы сказал, что в тебя вселился злой дух.

Варди беззлобно снял руку Жюльена со своего плеча.

— Наоборот, — сказал он, — я наконец-то избавился от злого духа, который управлял мною все эти годы. Да и вообще, что тебя так удивляет? Вспомни-ка наш последний спор, когда ты бравировал своим пессимизмом перед этой американкой. Тебе ли удивляться?

— Ради Бога! — взмолился Жюльен. — У тебя в голове сплошная путаница.

— Никогда еще у меня в голове не было такой ясности — а моя память, как тебе известно, работает четко. Тогда ты обвинил меня, как неоднократно обвинял и раньше, что я сижу на ничейной земле, между линиями фронта. Я готов признать, что ты был прав, и занять более реалистическую позицию. Гордись тем, что тебе удалось хоть кому-то прочистить мозги. Один человек — это, возможно, и немного, но в последнее время у тебя и не было обширной аудитории.

На этот раз Жюльен не нашел, что ответить. У него в мозгу прозвучали, как эхо, слова Хайди: «Больше всего мне не нравится в вас ваша надменная поза человека с разбитым сердцем». Он допрыгал до алькова и уселся там, положив подбородок на сжатые кулаки. В своем свитере с высоким воротом он напоминал утомленного велосипедиста после проигранной гонки.

— Ну, вот, — закончил Варди. — Теперь мой черед слушать.

Щеки Жюльена задергались было в нервном тике, но он почти сразу почувствовал это и взял себя в руки. Повернувшись к Варди изуродованной половиной лица, он медленно произнес:

— Ты можешь обвинить меня в безответственном излиянии пессимизма без учета его деморализующего воздействия на других. Здесь я готов признать вину. Но не станешь же ты обвинять меня в том, что ты решил совершить самоубийство, перейдя на другую сторону?