Зов Древних

Глава вторая

«О ПРИЧИНАХ И СЛЕДСТВИЯХ СКУКИ»

Король проснулся вместе с первой утренней стражей. От скуки. И весь день король скучал. Вот уже и вечернее солнце заглянуло в выходящее на северо-запад сводчатое окно. Прохладный до того чертог начал медленно нагреваться. Становилось душно.

Впрочем, досаждало не это. Сам вид ярких золотых лучей и полос света, которые легли на столик, пол и стену, раздражал Их Величество, ибо бесстыдно бросал вызов Их меланхолическому настроению, мешая наслаждаться заслуженной упорным трудом всей жизни скукой.

Король неодобрительно поморщился, вздохнул, не вставая с ложа, протянул длинную мускулистую руку к кувшину с прекрасным освежающим и бодрящим вином, взял сосуд за тонкое серебряное горло, поболтал, опять вздохнул и водворил на место. Предпринимать что-либо не было решительно никакой необходимости. К чему ж тогда взбадриваться? Вовсе ни к чему. И не стоит ради этого даже лишний раз пошевелиться.

Король скучал. Ему было не то чтобы плохо, не то чтобы гадко, не то чтобы тошно — нет, всего этого Их Величество не страшились, ибо знали, что значит «плохо», «гадко» и «тошно», а также «холодно», «голодно», «опасно», «смертельно», «пахнет жареным», «мокро», «жарко» и много чего еще вовсе не понаслышке и в гораздо худшем виде. Но сегодня на душе у короля было скверно, и как побороть это состояние, Их Величество не знали.

Сегодня они уже успели поругаться с канцлером Публием. Причиной ссоры послужило то, что на вопрос о том, какие строгие меры будут предприняты и какие судьбоносные шаги будут сделаны государством в ближайшее время, канцлер несказанно удивился и ответил очень коротко: «Никаких». Когда же выяснилось, что вдобавок к этому гнусному обстоятельству не стучатся в дверь и даже не грядут в обозримом будущем никакие крутые перемены, чернь не волнуется, купцы ничего не просят, мещане не паникуют, дворянство не строит заговоры и соседи не идут на Тарантию войной, король вспылил, устроил так ничего и не понявшему Публию примерную выволочку, обозвал канцлера евнухом и, хлопнув дверью, гордо удалился.

Король скучал. Придворный астролог завел какую-то нудную чушь о квадратурах, сферических треугольниках, противостояниях и иной ненужной нормальному человеку ерунде вместо того, чтобы, к примеру, сказать честно, что Их Величество кто-то хочет убить или, наоборот, Их Величеству требуется срочно казнить кого-либо. Король выгнал астролога.

В гимнастической зале король пожелал было потешиться мечным боем с несколькими противниками, выбрав лучших из лучших гвардейцев охраны и гладиаторов. Однако те явно не желали хоть сколько-нибудь войти в положение монарха и немного посопротивляться хотя бы для вида. Король, вооружаясь одним лишь мечом (и не своим любимым, а первым попавшимся под руку!), без видимых усилий раскидал семерых, а потом еще дважды по семь. Все, что смогли противопоставить ему лучшие бойцы столицы — это пыхтение, град пота, вытаращенные в изумлении глаза, напряженные жилы и высунутые языки. Разрубив тяжелый круглый металлический щит первому в Тарантии ланисте, слава о школе коего добралась аж до Турана, Их Величество остались крайне недовольны, сломали этот идиотский клинок, разбивший этот идиотский щит, и покинули гимнасий.

Король скучал. Он отправился в мастерскую, к белошвейкам. Там ему обрадовались, защебетали, стали любезничать и смеяться. Их Величество меж тем, отвечая тут же на слова и взгляды, делая это совершенно бездумно, оглядывали безучастным взором все эти милейшие лица и прелестнейшие тела. Что ж, это были самые красивые лица и лучшие тела Аквилонии, а то и всей Хайбории, но Их Величеству упорно вспоминался далекий Султананур и дорогой бордель в Верхнем городе, а точнее — его хозяйка. С чего бы вдруг — король не понимал. Не сказав ни слова на прощание, он встал и поспешно удалился, оставив своих красавиц и обожательниц в полном и окончательном недоумении. Нет-нет, могучий организм короля пребывал в полном порядке. Просто настроения не было.

Король скучал. Не радовали ни яства, ни вино, ни спокойствие, воцарившееся наконец в столице и в королевстве. Просперо и Троцеро уехали домой, в Пуантен. Созывать королевский совет было незачем. Канцлер Публий корпел над мелкими рутинными делами, к тому же король припомнил, что с утра незаслуженно обидел достойного человека. Король было подумал даже пойти извиниться, но подобное не входило в обычаи Их Величества: подданные должны знать свое место.

Итак, разделить компанию было совершенно не с кем. Король удалился в северо-западную часть дворца, где располагалась особая комната, обставленная грубо и просто, подобно жилищам родной и ныне почти недостижимой — в силу положения, занимаемого королем, — Киммерии. Король сознавал, что эта скука ненадолго, что вскоре, несмотря на умиротворяющие речи Публия, что-нибудь переменится, причем переменится, разумеется, к худшему, и надо бы ловить эти дни блаженного безделья, потому что потом их не случится, потому что право на эту королевскую праздность и скуку он заработал вполне честно, но... Но на душе было скверно. Король Аквилонии Конан I изволили скучать.

Беда состояла в том, что король, сколько себя помнил, никогда не сидел сиднем на одном месте, а если сидел, то отнюдь не по своей воле, а только по принуждению или по стечению обстоятельств. Его тело и разум привыкли постоянно сражаться, преследовать, спасаться, изворачиваться, и все это в бешеном ритме, когда сердце выпрыгивает из груди. Вот и теперь железные мышцы жаждали напряжения, а сознание безотчетно разыскивало любую сколько-нибудь подходящую замену той жизни, которой король только и умел жить.

И замена, хоть и не совсем полноценная, нашлась — в воспоминаниях. Плохой памятью Конан никогда не страдал, о чем хорошо были осведомлены его друзья и о чем очень сожалели его враги.

И вот яркий солнечный день померк и отодвинулся куда-то за сводчатое окно в толстой стене. Башни и черепичные крыши большого города растаяли в тумане времени, а перед мысленным взором воздвиглись крутые неодолимые горы. С неба, закрытого сплошными облаками, посыпался дождь пополам со снегом. Холмы, то лесистые, то лысые, поросшие лишь серо-зеленой травой, с белыми костями известняковых глыб, составили бедный пейзаж, который оживлял лишь прихотливо извивающийся по распадкам ручей в обрамлении черной ольхи. Где-то за холмами над ручьем должен был стоять мощный каменный мост со сторожевой башней — только она и осталась от аквилонских укреплений на землях Киммерии. По мосту проходила единственная в Киммерии дорога, связывающая северную страну все с той же Аквилонией.

Пользовались дорогой редко. Она карабкалась в горы, петляла по межгорным котловинам и ущельям, как петляет пьяный наемник по узким улочкам Тарантии, огибала трещины и почтительно обходила каменных исполинов, пробиралась сначала на полуночный восход Аквилонии, проходя недалеко от фамильного владения Мабиданов — Фрогхамока. Потом дорога проходила сквозь Гандерланд и там только вливалась в густую сеть дорог великого королевства. И пусть эта дорога была немощеной, разбитой, грязной и едва-едва проезжей, но, вспомнив о ее существовании, Конан однажды в два счета доказал другу молодости Мораддину, что Киммерия — цивилизованная страна. Что-то теперь делается на этой дороге?

И где теперь Мораддин — великий воин, всех умений которого ему, Конану, всеми признанному великому воину, не постигнуть никогда? Королю оставалось утешаться мыслью, что хотя бы полководец из него вышел получше, чем из Мораддина. Впрочем, и в этом большой уверенности Конан не испытывал. На самом же деле Мораддин был единственным человеком, за исключением, пожалуй, самого блаженного Эпимитриуса, которым Конан восхищался. Помимо всего Мораддин был еще и другом, чего о давным-давно почившем основателе Аквилонии сказать было никак нельзя.

Да, Мораддин уж верно не стал бы скучать, окажись он сейчас на месте короля. Тарантия за годы могущества накопила огромные хранилища знаний и собрала в своих стенах величайших мудрецов со всей Хайбории, и Мораддин, с его-то страстной любовью ко всяким редкостям и ученым загадкам, быстро нашел бы себе занятие в походах по книгохранилищам или в ученых беседах, слушая которые Конан бы обязательно заснул. Мораддину и имя-то его, звучащее подобно звону меча, шло, на взгляд киммерийца, куда меньше, чем таинственное, округлое и в чем-то магическое «Морадан», как к нему иной раз, оговорившись, обращались. Что ж, в суете жизни пропал куда-то и Мораддин, остался только север — страна детства.

От старой дороги думы короля перенеслись собственно к местности, по которой эта дорога пролегала, покидая Киммерию. Скала Крома не была единственной достопримечательностью Киммерии, как полагали многие.

Каждый холм, каждое урочище, да что там, чуть ли не каждый приметный камень-валун были неоднократно упомянуты в легендах, сказках и преданиях северного народа, при этом у каждого Клана существовали свои предания, не похожие на соседские. Другое дело, что за пределами Киммерии никто ими не интересовался, считая киммерийцев полулюдьми, неотесанными варварами, которые и двух слов связать не могут, все больше рычат по-звериному. Впрочем, и сами киммерийцы далеко не каждому доверили бы свои клановые сказания: всякий чужак был для них врагом, а возможно, и колдуном.

Там, где на полуденном восходе Киммерии дорога поднималась на холмистые горные луга, летом пасли овец и коз, а зимой никто не жил. Сказания всех окрестных кланов о тех местах отличались совсем ненамного, лишь в мелочах. Холмы предгорий пользовались у киммерийцев дурной славой, а особенно неприятной считалась встающая за холмами крутыми скальными уступами гора Седая, названная так за особый, светло-серый цвет ее камня и вечные туманы, которые окутывали вершину и, словно складки гигантского одеяния, лежали на зубцах и карнизах. Под горой якобы был пробит ход, ведущий на южную сторону хребта, к болотистым лесам полуночного восхода Аквилонии.

По преданиям, тот, кому посчастливилось пройти этим ходом, на всю оставшуюся жизнь становился недоступен и неуязвим для козней и происков многих черных колдунов и демонов, за исключением разве самих Темных Богов. Тот же, кто поднимется на вершину Седой, непременно станет обладателем некого волшебного оружия (или волшебного помощника, неутомимого и почти неодолимого).

Доселе, правда, лишь одному храброму и могучему воину удалось совершить оба эти деяния, но было это столь давно, что легенды не могли назвать ни его имени, ни когда сие произошло. Наверно, только Кром ведал о подробностях случившегося в древности, но суровый северный бог не спешил делиться откровениями со своими детьми.

Однако киммерийцы и сами не жаждали повторять подвиги неизвестного смельчака: на Седой и ближайших ее окрестностях лежал запрет посещения, табу. Гора не была священной — она была страшной. Тот, кто по неосторожности или от излишней храбрости и бравады забредал в проклятое место, исчезал и живым более не появлялся. Изредка находили только скелет несчастного, да и то спустя зиму. Не могло быть сомнений, что гора скрывает под собой тайну.

За годы странствий Конану не однажды довелось столкнуться с тем, что называется магией. И не раз видимость волшебства на деле оборачивалась жульничеством, и суждение мещанского большинства, суеверного и безбожного, о том, что всякая магия суть обман наивности, подтверждалось. Много хуже приходилось, когда магия была настоящей. Конечно, в огромной Хайбории существовала и белая магия, но действие ее было как-то не очень заметно, как действия оруженосца при доблестном рыцаре или вестового при огромной армии: все происходило так, как будто по-другому и быть не могло. Черная же магия всегда оказывалась на виду, несмотря на скрытность, с какой осуществляли ее служители свои замыслы, и недоступность мест, где они гнездились.

Пофилософствовать о причинах такого положения вещей мог бы Мораддин. У Конана, едва принимался он думать о чем-то отвлеченном, немедленно проходила всякая охота думать вообще. По опыту же он твердо знал одно: черная магия не могла обойтись без какой-нибудь пакости, и ему, ныне королю Аквилонии, было суждено вляпываться в эти самые пакости там, где другой нормальный человек прошел бы и ровным счетом ничего не обнаружил. В этом, видимо, и состояло отличие киммерийца от всех прочих, ибо он не только умел выбраться оттуда, куда имел счастье вляпаться, но проделывал это даже с некоторой — иногда и немалой — выгодой для себя.

Солнечный луч дополз до угла комнаты и располовинил ее по диагонали, но был он уже не желтым, а красноватым. Король, погрузившись в воспоминания, не заметил, как золотой день превратился в медный вечер. Воплощение Митры было близко к погружению в воды Западного океана, чтобы, омывшись в них, завтра возникнуть из далеких зеленых волн восточнее страны Паган и вновь одарить землю светом жизни и правды.

Конан не знал и не пытался дознаться, зачем привиделись ему далекая северная родина, гора Седая, чащи полуночного восхода и лишь однажды виденная издалека многовековая твердыня Фрогхамока. Конан чувствовал одно: скуки пропал и след. Он знал, чего хочет.

Негромкий стук в дверь окончательно вернул короля к реальности. Тяжелая дверь была изготовлена из нескольких слоев дуба таким образом, что доски ложились крест-накрест. Разбить за короткое время такую дверь не смог бы и сам король, даже вооруженный топором. Хотя как знать? Можно и попробовать!

Во дворце короля окружали избранные верные люди, да и сам Конан не без оснований считал себя небеззащитным перед лицом любой опасности, однако правая рука сама собой быстро отыскала рукоять любимого меча. Довольно ухмыльнувшись, король оставил меч лежать там, где тот и лежал. Потянув носом воздух, и прислушавшись, ловя малейший шорох (только вспомни о магии, она тут же явит себя), Конан определил, что магия пока тут ни при чем.

«Сколь же я осторожен и недоверчив, Кром меня побери! — подумал монарх.— До того как я стал королем, во мне было куда больше безрассудства. Старею!» — сделал вывод Конан и сказал громко и резко:

— Хорса, это ты, бездельник? Входи, здесь не заперто. Если сможешь отворить, конечно!

Надо сказать, что мощная дверь прилегала к раме весьма плотно и, даже чтобы просто открыть ее, требовалось немалое усилие. Впрочем, небольшому Хорсе — рост слуги составлял едва три локтя с четвертью — это удавалось без напряжения.

— Что скажешь, Хорса? — обратился король к вошедшему, усаживаясь на прочную липовую скамью, отчего та со значением скрипнула: хорошо сработанное сиденье уважало весомую и здоровую плоть.

Молодой белобрысый коротко стриженный гандер, прежде чем ответить, успел мгновенно обозреть комнату и тут же сообразить, как изволил проводить время монарх.

От быстрого внимательного взгляда не ускользнули ни скомканные и перевернутые шкуры и пледы на ложе, ни нетронутые еда и вино, ни искорка огня, вновь засветившаяся в синих глазах Конана.

Хорса обладал множеством достоинств, что и сделало его одним из тех, кому было позволено входить к королю без доклада. Гандер мог бы стать хорошим воином, но немалая сила и умение ловко обращаться с коротким мечом и кинжалом были куда как менее важны по сравнению с его наблюдательностью, искусством оказаться в нужном месте в нужное время, обставить любое дело так, чтобы в нем участвовали только необходимые действующие лица, умением слушать и слышать и прекрасной, необычной для молодости способностью разбираться в людях. Даже в бесстрастных очах короля Хорса умел увидеть больше, чем, скажем, Троцеро.

И, тем не менее, всего этого было бы мало, если бы не главное: Хорса боготворил нового короля, почитая его не как царедворца, но как вождя. И Конан мог полагаться на гандера, как на преданного и почти неуязвимого пса: под одеждой слуги Хорса всегда носил тонкую и длинную кольчугу.

— День был не беспокойным, кениг,— отвечал Хорса с легким поклоном, преисполненным северного гандерского достоинства. — Вечер же принес вести.

Хорса умолк.

— Говори быстрее, Сет тебя забери! — Мощный бас Конана потряс стены комнаты, и король зевнул во весь рот, потягиваясь.

— Я вижу, ты что-то задумал, кениг, и я готов слушать твои приказания,— не то возразил, не то просто так сказал Хорса.— Стоит ли задерживаться на незначительном?

— Мало ли что может прийти в голову правителю! — засмеялся Конан.— Я король и должен знать обо всем, что происходит в Аквилонии, пусть это будет никому не нужный полуночный восход за твоим Гандерландом. К тому же вряд ли ты явился бы с незначительным известием. Уж если у Хорсы есть слово, его стоит выслушать, и я слушаю тебя.

— Ты не слишком сильно промахнулся, кениг,— продолжил Хорса.

В устах северянина «не слишком сильно промахнулся» означало не меньше, чем «был удивительно проницателен». Конан уже успел привыкнуть к исконной гандерской манере разговаривать, так же как и к обращению на «ты» и слову «кениг» вместо привычного «король». Но Хорса всякий раз показывал новые образцы сдержанной и отшлифованной веками особой гандерской велеречивости, и это нравилось Конану: такая суровая похвала радовала, как полновесная монета, а не исчезала в никуда, как таяли в воздухе пышные словесные кружева южан.

— Речь и вправду идет о полуночном восходе, и я могу поведать тебе немного примечательного. Незадолго до этого прибыл от Мабидана гонец и принес такие вести: Септимий, один их хранителей Палат Древности, молодой сын наместника Темры, и Юний Беотик, занимающий при королевском Хранилище рукописей должность главы анналов права, трое суток назад отправились в леса предгорий охотиться на вепря и до сих пор не вернулись.

— Само по себе ничем не примечательно.— Конан был несколько разочарован.— Я мало знаю обоих. Обычные тарантийские хвастуны, не помнящие, каким концом стрела прилегает к тетиве. Поплутают еще три дня и объявятся. Старый Мабидан мог бы и не гнать ради этого человека через полстраны. Что еще?

— Это все,— ответил Хорса.— Но еще следует сказать немного о том же. Веришь ли ты, кениг, что порождения тьмы способны обретать зримый облик и являться, оставляя следы, несхожие со следами иных тварей?

Тут король насторожился. Интуиция и на сей раз не подвела его: недаром подумал он сегодня о полуночном восходе!

— Верю ли? Да я сам встречался с ними так близко, как вижу сейчас тебя! Нергал их пожри, неужто снова какому-то колдунишке неймется в своем замке? Кто на сей раз? Тсота-Ланти, Тот-Амон, пикты или кто еще?

— Нет, кениг. Не хотел бы я оказаться правым, но видится мне, что зло в Аквилонии приумножилось. На горном пастбище, где в последний раз пастухи видели Юния и Септимия, найден след. Около двух локтей в длину.

— Чей след? — Король начал догадываться, что сейчас скажет Хорса.

— Ты вновь догадался, кениг,— последовал ответ. — Это след дракона.

Закат в последний раз прорвал легкую облачную дымку и пронизал пыль, клубящуюся над шумной столицей. Разноцветные лучи радужными клинками ударили в бурые стены, и среди них последним необычайно и завораживающе, как будто являя собой знак о небесполезности надежды, мелькнул для короля редкий зеленый луч. От внимания Хорсы не ускользнуло и это.

— Добрый знак, кениг! Тебе вновь сопутствует удача.

Гандер опять поклонился, все так же сдержанно и бесстрастно, но Конан понял: отныне, если и были у Хорсы какие-либо сомнения в священности Конана-вождя, то теперь они исчезли навсегда. Гандеры всегда считали, что доблестный кениг отмечен небесами, а зеленый луч одним мигом своего существования сделал короля полубогом.

— Хорса, кто еще, кроме нас, знает о прибытии гонца? И кто еще знает о том, какие вести он принес? — осведомился Конан, когда волшебный луч погас и комната стала заполняться свежим сумраком близкой ночи. Закат в Тарантии был короток, не то что на севере.

Едва заметная усмешка тронула бледные губы гандера.

— О гонце не знает никто, кроме стражников у ворот дворца, где принимают королевских вестников. Суть послания известна только тебе, кениг, мне и послу.

— Он уже наверняка растрепал обо всем какой-нибудь смазливой кухарке,— резонно предположил король.

— Я так не думаю, — возразил Хорса. — Вино, которое я дал гонцу для подкрепления сил, поможет ему спокойно отдыхать сутки, и только колдуну будет по силам заставить его заговорить. После же...

— Пусть живет,— махнул рукой Конан. — Мы будем готовы раньше, а его возьмем с собой.

Хорса вопросительно взглянул на своего повелителя.

— Я еду на север, во Фрогхамок.— Король встал со скамьи. Его могучая, скульптурно безукоризненная фигура, казалось, сейчас засветится от наполнившей ее новой силы и жажды действия.— Никто не должен знать, где я. Наоборот, пусть думают, что я в столице. Пьянствую, балуюсь в серале, развлекаюсь предсказаниями — все, что угодно, лишь бы эти жирные тарантийские индюки думали, что их новая потеха, король-варвар, неотлучно рядом. — Конан хрипло хохотнул. — Я подохну без дела в этом каменном мешке со скуки скорее, чем от отравленного стилета или фокуса какого-нибудь полоумного мага! С собой я возьму тебя и еще тех, кого позже назову сам. Ну а гонец, я думаю, проснется уже в пути, — осклабился король. — А теперь, Хорса,— Конан уселся на скамью, — расскажи мне остальное, да не слишком тяни: у нас мало времени.

Хорса обладал великолепной памятью. У гандеров не было в обычае вести записи о событиях фамильной истории. Знаками записывались только религиозные гимны, а потому каждый уважающий себя гандерский рыцарь — да что там рыцарь, каждый землепашец и пастух! — должен был помнить наизусть все длиннющее и ветвистое родословное древо и список всех великих и малых деяний своих славных предков. Горцы полуночного восхода, впрочем, отличались тем же, так что королевский поверенный и гонец от Мабидана быстро нашли общий язык, чему, правда, немало поспособствовало старинное вино Хорсы.

Вскоре король услышал краткое изложение легенды о подгорных нелюдях, пещерном убежище последователей Илу Всеединого и черном драконе. В отличие от просвещенного Юния король-варвар отнесся к рассказу гораздо серьезнее и слушал куда внимательнее. Конану, впрочем, не мешал ни туманный флер романтизма, ни предубеждение, вызванное досужими россказнями о чудищах, колдунах, воинах-монахах из Кхитая и факирах из Вендии. Все это он видел собственными глазами и, если можно так выразиться, трогал собственными руками, а уж тяжесть толщ горной породы над головой и ожидание смертельного удара из непроглядной тьмы подземелья, безжалостные путы заклинания и кружение полупрозрачных призрачных силуэтов врезались в его память столь же заметно, как рубцы ран легли на загорелую кожу. С драконами королю «повезло» чуть меньше, хотя и без них не обошлось.

Король слушал Хорсу и тут же прикидывал, что он может заработать в этом путешествии, кроме свежей радости пережить новое приключение, и во что может обойтись затея в случае неудачи. Умирать, едва став королем, Конану вовсе не хотелось. Ныне его персона ценилась несколько дороже, нежели персона двадцатилетнего наемника. Во всяком случае, Страбонус или Ездигерд дали бы намного больше.

«Итак,— рассуждал Конан,— что мы имеем? Четыре отпечатка драконьей лапы и два десятка исчезнувших овец. К этому надо добавить двух столичных снобов, заплутавших по дурости в горах, и трех сопровождающих. О косоглазых демонах, живущих под холмами, не было сказано ни слова. Возможно, они и передохли в своих каменных мешках за шестьсот лет, придушенные своим же Великим Каноном. Впрочем, вполне вероятно, что он и сам давно приказал долго жить, ибо вряд ли его поклонники могут отыскать достаточное количество жертв, чтобы этот Нергалов дружок сохранял приятную упитанность».

Но легенды киммерийской юности мало походили на забавные страшилки для малышей: Седая и впрямь скрывала тайну, а ночью в холмы отправлялось не меньше десятка крепких, хорошо вооруженных мужчин, и то если возникала крайняя необходимость. К тому же аквилонские пастухи с другой стороны гор не очень спешили освоить для жительства холмистые пажити предгорий и тем более не рвались прогуляться по пещерам.

Что до потомков каких-то могучих племен древности, то в их реальном существовании Конан очень сомневался. Ему встречались мертвые города забытых народов, однако в руинах ничего не находилось, кроме какой-нибудь скверной замогильной нежити, которую успел прибрать к рукам очередной черный колдун или целая гильдия таковых.

Дело было в драконе. Король твердо знал одну непреложную истину: где есть дракон, там непременно есть то, что этот дракон охраняет. А охранять что-нибудь неинтересное или малоценное ни один даже самый захудалый ящер не станет. То есть тут, скорее всего, пахнет не чем-нибудь, а золотом, при этом в изрядных количествах, а то и еще чем-то стоящим в довесок — может, реликвией вроде горшка джавидов. Конан в очередной раз подивился, как это к месту помянул он сегодня Мораддина: вот уж кто пригодился бы в подземных поисках! Увы, найти достойного потомка достойного Гроина за одни сутки вряд ли сумел бы даже сам Митра.

План ближайших действий был уже готов, когда Хорса, снова сбившийся на гандерскую манеру изъясняться, заканчивал рассказ о том, где, кто и при каких обстоятельствах последний раз видел пропавший охотничий отряд и как тем же утром, когда белый туман уполз в свои дневные убежища, в распадке у ручья нашли два драконьих следа, а третий и четвертый — близ вершины соседнего холма, у расселины в камнях. Последняя подробность несколько насторожила Конана: судя по легендам, именно в таких местах были входы в обиталища желтолицых, словно кхитайцы, паков.

Значило ли это, что черный дракон каким-то образом все же был связан с подгорной нечистью, или же ни о чем не говорило — неизвестно, но это следовало учесть. Подумав о нечисти, Конан тут же осекся. Джавидов он тоже поначалу считал нечистью и мерзким отродьем Нергала, а что оказалось на деле? Поторопиться стоило, но спешить — никогда.

— Все понятно, Хорса. Ты, как всегда, сделал все отлично, а потому отправишься со мной. Я бывал в подземельях и не сомневаюсь: твоя внимательность пригодится там больше, чем здесь. Публий сейчас крепко держит Тарантию, и я не вижу причины, отчего бы мне не прогуляться на неделю-две к старому верному Мабидану. Он был на моей стороне во всех передрягах, вот и повод изъявить ему свое благоволение. Как тебе новая королевская блажь? Я ценю твое слово, хотя от своего не отступлюсь.

— Ты не труслив, кениг. И меч твой — не худший клинок королевства,— почтительно ответил гандер. — Удача любит тебя, и Митра сегодня послал знамение — зеленый луч. Долг воина следовать за кенигом, пусть даже тот не очень умен и не слишком щедр. Ты же — воин, и ты помнишь о своих воинах. В сказаниях нашей страны говорится о кладе великого черного змея, властелина высот и глубин. Некогда змей повелевал страной гандеров, пока те не сделались сильны и непобедимы. Тогда змей ушел в свои небесные и подземные владения, а для гандеров оставил тайный клад. Только величайшему кенигу откроется завещание великого змея. Ты — великий кениг, и, может быть, предание говорит о тебе. Я последую за тобой.

— Я знал, что ты ответишь так.— Король возложил железную руку на плечо Хорсы.

Молодой гандер чем-то напомнил королю Бальфуса, убитого пиктами близ Черной реки. На миг ему стало жаль Хорсу: молодой человек мог запросто погибнуть ради прихоти короля. Но Конан знал, что гандер, давший слово, на попятный не пойдет, чего, впрочем, никогда не делал и сам киммериец. Они оба были упрямы, и, значит, так определили боги. Хорса был прав.

В комнате стало совсем темно, только белая рубаха Хорсы проступала невнятным пятном. В окно заглядывали крупные южные звезды.

— Дело решено, Хорса, — заключил король. — Позови сюда сотника Умберто. И распорядись, чтобы принесли побольше свечей. Не спускай глаз с гонца, и пусть приготовят все нужное для похода. С Публием и еще кое с кем я побеседую сам, когда закончу с сотником. Теперь ступай. Готовься: до Фрогхамока у нас не будет ни одной ночи для хорошего сна.

Хорса поклонился и уже было вышел за дверь, как вдруг Конана осенило.

— Постой, еще одно. — Король скрестил на груди руки. — Во-первых, пусть мудрецы в своих Палатах Древности почешут лбы, хоть час и поздний, и отыщут мне такого, чтобы знал все сказки про полуночный восход не хуже Аммия III Мабидана, а заодно хоть что-нибудь смыслил в тех местах, полых холмах и во всем прочем, о чем наговорил гонец. Да поскорее. Если поднимут с ложа — ничего страшного. Я умею быть благодарным.

— Что, во-вторых, кениг? — спросил Хорса, нимало, казалось, не удивленный внезапно вспыхнувшим интересом короля к наукам.

— Во-вторых, пускай виночерпий хоть из-под земли добудет настоящего ячменного пива. Такого, как делают в Нордхейме, и чтоб холодного. Теперь действительно все. Иди, Хорса.

Гандер в очередной раз с достоинством поклонился и, наконец, вышел. Пока найдут Умберто, пока проснется толстый виночерпий, пока мудрые старцы перестанут чихать от пыли, поднятой от их пергаментов и папирусов, и сообразят, чего хочет король, минет четверть ночи.

Самому Конану не было нужды собираться. Все необходимое находилось рядом, в этой комнате: пледы, шкуры, вода во фляге, хлеб и меч. Срываться в путь в любой час и в любом состоянии Конан научился давно. Можно было даже вздремнуть, чем король и занялся. Просыпался он от малейшего шума или же ровно тогда, когда сам того хотел, словно внутри у него были часы.

Миг окончательного пробуждения настал несколько раньше ожидаемого, но Конану и того было довольно. В серебряной чаше он сам смешал вино и ледяную родниковую воду и выпил все мелкими глотками. Сонливость улетучилась мгновенно. В комнату вошли слуги, которые принесли пиво, свежую пищу и свечи.

Самостоятельно открыть дверь им оказалось не по силам, пришлось звать на помощь сотника Умберто. Молодцеватый черноволосый бородач лет сорока, прожаренный солнцем южных стран, сильный и выносливый, несмотря на худощавость, и прекрасный фехтовальщик был уже здесь со своей неизменной рапирой, подтянутый, бодрый, улыбчивый, одетый, как всегда, безукоризненно и не без франтоватости. К счастью, сегодня был его караул, иначе разыскать сотника среди ночи было бы очень непросто.

Киммериец быстро заметил слабость бравого вояки к красивой одежде, обзавестись которой ему не позволяло низкое жалованье, положенное прежним королем. Конан повысил содержание офицерам, но не слишком, зато повелел указом каждому портному раз в полгода обслуживать одного офицера бесплатно, а торговцев тканями обложил дополнительным, но не слишком обременительным налогом — на обмундирование армии. С той поры сотник блистал в столичном свете и был счастлив принести присягу королю и соблюдать ее, как того требовал долг чести.

Умберто успел послужить нескольким хайборийским дворам, а потому знал пять языков, умел ловко интриговать и был непревзойденным мастером обольщения. Из-за женщин и случались все его неудачи в карьере, все до единой. Из прочих неурядиц сотник выворачивался с проворством ужа. А еще Умберто любил разные удивительные приключения и мечтал, что однажды ему повезет и он обнаружит клад, после чего сможет испытать приключения не только те, которые случайно подвернутся за ближайшим углом в трактире, но и те, которые стоят денег, притом больших.

Сотник Умберто никогда не бывал на севере дальше Гандерланда, а потому от него было бы трудно добиться толка, обсуждая маршрут похода. Требовалось дождаться мудреца, коего искали и вроде бы уже нашли, но вот доставить немедля во дворец не могли: летом он жил за городом в своей усадьбе, куда и послали колесницу.

Зато, будучи человеком душевным и компанейским, сотник знал всех в дворцовой охране и еще многих из стоявших в столице полков. С некоторыми он бывал в переделках и мог оказать неоценимую помощь, подобрав еще двух-трех участников для маленького отряда. Конан вполне мог похвастать тем же, но вот среди столичного офицерства доверительных отношений у наемника с севера, героя границы, ни с кем не сложилось, а Пуантен и Боссония были слишком далеко. Посему и понадобились услуги Умберто. Сам сотник, разумеется, должен был сопровождать короля.

Умберто призадумался, пощипывая бородку, в то время как аристократически тонкие и белые пальцы другой руки изящно держали здоровенную глиняную кружку, до краев наполненную пенистым нордхеймским пивом.

— Имена двоих я назову сразу и не задумываясь, о король. Если же говорить о третьем, то я, право, в замешательстве.

— Тогда о третьем потом. Не назовешь ты — спрошу у Хорсы или вовсе никого не возьму. Кто скажет, что мы слишком малы числом, пускай идет к Нергалу. Мне нужен отряд, а не армия,— рассуждал Конан.— Кто эти двое?

— Ваше Величество,— церемонно начал Умберто,— первый — центурион тяжелой пехоты, Арминий, родом из Боссонии. Человек он простоватый и грубый, но исключительно надежный. В бою стоек, как скала. Однажды его центурия прикрывала отход в одном из тяжких боев с пиктами. О, это надо было видеть! — Умберто выразительно закатил красивые черные глаза.— Пикты шли на строй аквилонцев, как волны на скалистый берег, и — я не случайно уподобил Арминия скале — так же, как волны, разбивались и откатывались назад, устилая поле телами павших. А во главе обороны был Арминий, весь в крови — в крови врагов. Надо сказать, такой отборной ругани я не слышал ни до этого, ни после, но как она звучала! Это была музыка! И, тем не менее,— мечтательность на лице сотника сменилась серьезным выражением,— казалось, что от каждого слова на землю падает мертвым еще один пикт. Центурия тогда потеряла восемьдесят два человека, сам центурион был ранен в плечо и дважды в бедро, но за это время аквилонцы успели перестроить ряды, и пикты были отброшены и рассеяны. И какова же была награда герою? Арминия не упомянули даже в приветственной грамоте Нумедидеса победителям. Нынешняя реформа армии, проведенная Вашим Величеством, облегчила жизнь Арминию, он видел короля в бою и считает, что лучшего короля и желать нельзя. Это верный человек. Его следует взять с собой.

— Хорошо, — одобрил Конан. — Я помню его. Он будет с нами. Кто второй?

— О, тоже достойнейший человек! Тактичный, вежливый, исполнительный, искусный воин, но... — Умберто выдержал эффектную паузу, со всей возможной элегантностью отхлебнул пива и щелкнул пальцами, перестав теребить бородку.— Но есть одна тонкость, Ваше Величество: он, с вашего позволения, кхитаец.