Солженицын – прощание с мифом

Итак, по мнению Военной коллегии Верховного суда СССР, главное место в переписке А.И.Солженицына и Н.Д.Виткевича занимала не критика И.В.Сталина как теоретика и военачальника, а критика « художественной и идейной слабости литературных произведений советских авторов».

Три источника и три совершенно разные характеристики криминальной переписки. Особенно поразительно расхождение между двумя официальными документами.

Из беседы с Н.Д.Виткевичем:

– Переписка велась через полевую почту. Неужели не боялись?

– Она же имела конспиративный характер.

– Ваша конспирация была слишком прозрачной.

– Ну…думали свобода слова.

– У нас?

– Нам все равно нечего было терять. Смерть постоянно висела над нами.

– У Вас может быть, но Александр Исаевич был далеко от передовой.

Новое затруднение с ответом.

– Ну…просто лезли на рожон» (23).

В чем же заключалась конспиративность этой переписки?

Если верить ее корреспондентам, несмотря на «ребяческую беззаботность», у них хватило ума не упоминать И.В.Сталина под своим именем. В беседе со мной 8 января 1993 г. Н.Д.Виткевич заявил: «Сталина мы называли Пахан» (24). О том, что в своей переписке они «поносили Мудрейшего из Мудрейших», «прозрачно закодированного» ими «в Пахана» А.И.Солженицын пишет как в «Архипелаге» (25), так и в автобиографической поэме «Дороженька» (26)

Тому, кто хоть немного знаком с той эпохой, трудно представить себе критическую переписку о И.В.Сталине, в которой последний фигурировал бы под своей фамилией. Еще более невероятно обозначение его в подобной переписке кличкой «Пахан». И дело не только в настроениях и условиях того времени. Если бы И.В.Сталин действительно упоминался в переписке под такой кличкой, то, независимо от ее содержания, тогда этого было достаточно для привлечения авторов писем к ответственности, так как подобная кличка означала не только оскорбление верховного главнокомандующего, главы партии и государства, но и характеристику существовавшего политического строя как преступного по своему характеру. Абсурднее конспирацию вряд ли можно вообразить.

Обратимся теперь к «Резолюции № 1» (27).

Во время встреч с Н.Д.Виткевичем я трижды просил его раскрыть содержание этого документа и объяснить, почему он так странно назывался, всякий раз Николай Дмитриевич искусно уходил от ответа (28). Более «откровенным» в этом отношении оказался А.И.Солженицын:

«…Я, – утверждает он, – не считаю себя невинной жертвой, по тем меркам. Я действительно к моменту ареста пришел к весьма уничтожающему мнению о Сталине, и даже с моим другом, однодельцем, мы составили такой письменный документ о необходимости смены государственного строя в Советском Союзе» (29).

«“Резолюция” эта, – читаем мы в «Архипелаге», – была – энергичная сжатая критика всей системы обмана и угнетения в нашей стране» (30). Раскрывая характер этой критики, Александр Исаевич уточнял, что советская система характеризовалась в названном документе как феодальная (31). А затем «Резолюция № 1» «как прилично в политической программе, набрасывала, чем государственную жизнь исправить» (32). К сожалению, ни Н.Д.Виткевич, ни А.И.Солженицын не раскрыли конкретное содержание своей программы «исправления» «государственной жизни» (33). Далее, если верить А.И.Солженицыну, в «Резолюции» говорилось: «Наша задача такая: определение момента перехода к действию и нанесение решительного удара по послевоенной реакционной идеологической надстройке» (34). Завершалась «Резолюция» словами: «Выполнение всех этих задач невозможно без организации» (35).

«Даже безо всякой следовательской натяжки, – резюмирует А.И.Солженицын, – это был документ, зарождающий новую партию. А к тому прилегали и фразы переписки – как после победы мы будем вести «войну после войны» (36).

Когда же Александр Исаевич осознал порочность советской политической системы, пришел к убеждению о необходимости борьбы с нею и оказался морально готов к ней? Некоторое представление на этот счет, казалось бы, дает одно из его писем, адресованных Н.А. Решетовской в конце 1944- начале 1945 гг.:

«С удивлением, – писал он, – обнаруживаю, каким переломным оказался для меня истекший 26-й год жизни…Все изменения, которые накапливались во мне конец 41-го, 42-й и 43-й год – все они с беспощадной отчетливостью вскрылись в 44-м. Кроме ленинизма и желания всю жизнь отдать за него – все, что было дорого мне в 41-м или ниспровергнуто и – не хочется понимать или переосмыслено по-новому» (37).

Если верить этому письму, получается, что решающее значение в переоценке ценностей имел для А.И.Солженицына 1944 г. Между тем, по его же собственному свидетельству, «Резолюция № 1» появилась на свет уже 2 января 1944 г., т.е. до пересмотра Александром Исаевичем своих прежних взглядов (38).

Но дело не только в этом. Та борьба, на путь которой якобы встал автор этого документа, требовала от него не только осознания, что созданная к началу войны советская система не имела никакого отношения к социализму, не только стремления к переустройству общества на более гуманных и справедливых началах, но и совершенно исключительных моральных качеств, прежде всего готовности к самопожертвованию.

Обладал всем этим наш герой?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, вспомним, как в студенческие годы он, клянясь в верности советской власти и ленинизму, пытался уклониться от военной службы, причем таким способом, на который решится не каждый, вспомним, как он надеялся пересидеть войну в обозе, как будучи курсантом, со страхом думал о возможности попасть под Сталинград, а, став командиром батареи, вел себя с подчиненными как самодур, стремясь выслужиться, бросал людей под пули, создал на батарее собственную гауптвахту, вспомним, «Прусские ночи» .

И это позднее он сам сказал о себе: «Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был – вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове – может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?…» (39). «В упоении молодыми успехами я ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами. На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое шевеление добра» (40)

Итак, если верить А.И.Солженицыну, « первое шевеление добра» в самом себе он ощутил только после ареста «н а гниющей тюремной соломке». Только «лежа на тюремных нарах, – пишет он, – я стал как-то переглядывать свой действительный офицерский путь – и ужаснулся» (41).

Мог ли человек, который, по его собственным словам, был в душе насильник, убийца и палач, еще не осознав собственных пороков, вдруг увидеть в насилии порочность существующей общественной системы? Конечно, нет.

Одно никак не стыкуется с другим. А поскольку нет никаких оснований сомневаться в самобичевании Александра Исаевича, возникают сомнения относительно «Резолюции № 1».

По утверждению А.И. Солженицына, этот документ существовал в двух экземплярах, один из которых был изъят из его полевой сумки, второй находился у Н.Д.Виткевича. Поскольку до недавних пор Н.Д.Виткевич подтверждал этот факт, 10 января 1993 г. я обратился к нему со следующими вопросами:

«- Если “Резолюция № 1” существовала, она должна была сохраниться в Вашем следственном деле?

– Никто Вас к нему не допустит.

– Но факт ее существования должен был отразиться в выданном Вам

Определении Военной коллегии Верховного суда СССР о реабилитации. Нельзя ли с ним познакомиться?

– К сожалению, нет, оно отдано мною в собес”.

Понять этот отказ нетрудно. Н.Д.Виткевич, если верить ему, был осужден только по ст.58-10, при наличии же у него упоминаемого документа неизбежно было обвинение и по ст.58-11.

«- Еще раз хочу спросить, для чего вы составляли “Резолюцию № 1”?

– Dixi et animam meam levavi (сказал – облегчил душу).

Не могу скрыть удивления

– Мы, конечно, думали и о борьбе.

– Для чего “Резолюция” была в двух экземплярах?

– Вопрос не имеет смысла.

– Почему же? Если Вы просто хотели выговориться, разрядиться,

достаточно было одного экземпляра, а если их было несколько…?

Пауза.

Понять ее нетрудно. Если «Резолюция № 1» существовала в

нескольких экземплярах, на лицо факт ее распространения, который можно было квалифицировать как действие, направленное на создание антисоветской организации. Взвесив за и против, Н.Д.Виткевич продолжил диалог:

– Может быть, второго экземпляра и не было.

– Следовательно, если “Резолюция № 1” существовала…

– Значит у меня ее не было» (42).

Итак, в ходе этой беседы главный корреспондент А.И.Солженицына и один из «участников» создаваемой им антисоветской организации признал, что он «Резолюции №1» не имел. А значит, все, что до нашего разговора он утверждал на этот счет, мистификация. Невольно возникает вопрос: а была ли «Резолюция № 1» у А.И.Солженицына?

Если бы у него действительно был обнаружен документ, свидетельствующий о его намерении создать антисоветскую организацию и была установлена его принадлежность к антисоветской группе, то все ее члены обязательно оказались бы в поле зрения следствия. Кто же входил в состав этой группы? Б.А.Викторов утверждает, что, кроме Н.Д.Виткевича, в материалах следствия фигурировали Л.В.Власов, Н.А.Решетовская и К.С.Симонян (43). Н.Д.Виткевич, который, по его словам, ознакомился с протоколами допросов А.И.Солженицына позднее, «уже на свободе », называет еще двух человек: Л.А.Ежерец (44) и приятеля Л.В.Власова, фамилию которого он запамятовал (45).

По долгу службы следователь И.И.Езепов обязан был привлечь к следствию всех упомянутых лиц. Однако, как писал Б.А.Викторов, «никто из этих лиц» не был даже допрошен» !!! (46). Данный факт подтверждают Л.В.Власов (47), Н.А.Решетовская (48), К.С.Симонян (49) и сам А.И.Солженицын (50).

Не все понятно и с Н.Д.Виткевичем, которого А.И.Солженицын называет свои подельником. Александр Исаевич был арестован 9 февраля, Николай Дмитриевич – 22 апреля. Следствие над первым велось на Лубянке, над вторым – в контрразведке фронта, что было исключено, если бы они проходили по одному и тому же делу. По этой же причине не было на следствии ни перекрестных допросов, ни очных ставок (51).

Обращает на себя внимания и то, что «Резолюция № 1» почему-то не фигурировала в протоколе отобранных у А.И.Солженицына вещей (52). Более того, Б.А.Викторов вообще не заметил ее в следственном деле (53). Не упоминается она ни в Определении о реабилитации А.И.Солженицына (54), ни в тех прошениях о помиловании, с которыми последний обращался в 1947, 1955 и 1956 гг.

Так в прошении 1947 г. он писал: «Сложность моего дела заключается в том, что я в переписке с Виткевичем и при встречах с ним допускал неправильное толкование по отдельным теоретическим вопросам, и неправильно критиковал отдельных писателей и наши литературные издательства». И все. (55). В прошении 1955 г. на имя Н.С.Хрущева он прямо подчеркивал: я был арестован и осужден « только на основании моей вздорной юношеской переписки с моим другом» (56). Эта же мысль нашла отражение в прошении 1956 г. на имя Г.К.Жукова: «Мне ставилась в вину единственно моя личная переписка со старым другом детских лет, к тому времени тоже капитаном Красной Армии, но на другом фронте – переписка, содержавшая рассуждения на политические темы», «переписка эта и послужила единственной причиной ареста» (57).

Невозможно представить, чтобы ходатайствуя о пересмотре дела, А.И.Солженицын рискнул написать такое, зная, что в следственном деле лежит «Резолюция № 1».

Что же мы видим?

Во-первых, получается, что А.И.Солженицын составил «Резолюцию № 1» еще до того, как пережил разочарование в И.В.Сталине и в советской системе,

Во-вторых, все, что нам известно о А.И.Солженицыне до его ареста исключает возможность участия его в составлении подобного документа.

Во-третьих, несмотря на то, что в «Резолюции № 1» шла речь о создании антисоветской организации, никто, кроме Н.В.Виткевича и А.И.Солженицына, не был привлечен по этому делу даже в качестве свидетеля.

В-четвертых, один из «авторов» «Резолюцию № 1» Н.Д.Виткевич, опровергая тем самым свои предшествовавшие утверждения, признался в том, что лично у него подобного документа не было, а значит, он не фигурировал и в его следственном деле.

В-пятых, этот документ не упоминался в первом издании «Архипелага»,

В-шестых, его существование не нашло отражения ни в ходатайствах А.И.Солженицына о помиловании 1947-1956 гг., ни в Определении о его реабилитации.

В-седьмых, «Резолюцию № 1» не заметил в его следственном деле военный прокурор Б.А.Викторов, занимавшийся его реабилитацией.

Невольно возникает ощущение, что в данном случае мы имеем дело с мистификацией.

Как бы там ни было, через три месяца следствие по делу А.И.Солженицына завершилось. 28 мая 1945 г. он был вызван на последний допрос, на котором, кроме капитана И.И.Езепова, присутствовал «военный прокурор ГВП КА подполковник юстиции Котов» (58).

В 1990 г. протокол этого допроса ввел в оборот Б.А.Викторов, а затем в 1997 г. с некоторыми сокращениями его опубликовал К.А.Столяров. Сравните:

Б.А.Викторов К.А.Столяров

«В предъявленном мне обвинении виновным себя признаю». Вопрос: «В чем именно?». Ответ: «В том, что начиная с 1940 г. при встречах и в переписке с другом – Виткевичем Николаем Дмитриевичем, клеветал на вождя. В отдельных вопросах был убежден, что Сталин не имеет ленинской глубины. Утверждал в этих письмах и разговорах, что мы не были полностью готовы к войне в 1941 г. Утверждал и соглашался в письмах и разговорах с Виткевичем об отсутствии свободы слова и печати в нашей стране. Мы действительно записались в так называемые революционеры. Мы считали, что создание, я подчеркиваю, антисоветской организации непосильно нам двоим и предполагали, что у нас могут найтись единомышленники в столичных литературных и студенческих кругах. Вот на все эти темы я вел разговоры с друзьями детства, еще кроме Виткевича – Симоняном К.С., Решетовской Н.А. и Власовым Л.В.» (Викторов Б.А. Без грифа «секретно». М., 1990. С.305-306). «Да, в предъявленном мне обвинении виновным себя признаю. Вопрос: В чем именно? Ответ: «В том, что начиная с 1940 г. при встречах и в переписке с другом детства ВИТКЕВИЧЕМ Николаем Дмитриевичем мы клеветали на вождя партии, отрицая его заслуги в области теории, утверждая, что в отдельных вопросах он якобы не имеет ленинской глубины…Мы клеветали на ряд мероприятий внутренней политики Советского правительства, утверждая, что якобы не были полностью готовы к войне 1941 г. В этих же беседах мы клеветнически утверждали, что в Советском союзе отсутствует свобода слова и печати и что ее не будет и по окончании войны. В связи с этим мы пришли к выводам о необходимости в будущем создания антисоветской организации и эти свои намерения мы записали в так называемой резолюции №1. Мы считали, что создание антисоветской организации непосильно нам двоим и предполагали, что у нас могут найтись единомышленники в столичных литературных и студенческих кругах». (Столяров К.А. Палачи и жертвы. М., 1997. С.341).

Сопоставление текста протокола допроса А.И.Солженицына 28 мая 1945 г., цитируемого Б.А.Викторовым и К.А.Столяровым, обнаруживает не только совпадения, но и значительные расхождения.

6 июня 1945 г., на свет появилось обвинительное заключение (59) и А.И.Солженицын был переведен из Лубянской тюрьмы в Бутырскую (60).

Началось ожидание приговора.

Странный приговор

Текст обвинительного заключения по делу А.И.Солженицына нам неизвестен. Лишь частично мы можем судить о нем на основании свидетельств самого Александра Исаевича, Определения Военной коллегии Верховного суда СССР о его реабилитации, а также публикаций Б.А.Викторова и К.А.Столярова.

«Процитирую, – писал К.А. Столяров об обвинительном заключении,

– начало и конец: “…В НКГБ СССР через Военную Цензуру поступили материалы о том, что командир батареи звуковой разведки Второго Белорусского фронта – капитан СОЛЖЕНИЦЫН Александр Исаевич в своей переписке призывает знакомых к антисоветской работе…

…Виновным себя признал. Изобличается вещественными доказательствами ( письма антисоветского содержания, т.н. резолюция № 1).

Считая следствие по делу законченным, а добытые данные достаточными для предания обвиняемого суду, руководствуясь ст.208 УПК РСФСР и приказом НКВД СССР № 001613 от 21.XI.1944 года – следственное дело № 7629 по обвинению СОЛЖЕНИЦЫНА Александра Исаевича направить на рассмотрение Особого совещания НКВД СССР…

Обвинительное заключение составлено 6 июня 1945 года в городе Москве…».

«Вместе с капитаном Езеповым, – отмечал К.А.Столяров, – этот документ подписали его начальники – полковник Иткин…и подполковник Рублев, а двумя днями позже его утвердил комиссар государственной безопасности 3 ранга Федотов» (1)

Иначе характеризовал констатирующую часть обвинительного заключения Б.А.Викторов, по словам которого в ней говорилось: А.И.Солженицын «с 1940 года занимался антисоветской агитацией и предпринимал шаги к созданию антисоветской организации». «В связи с этим ему было предъявлено обвинение по ч.1. ст.58-10 УК РСФСР, предусматривающей ответственность за антисоветскую агитацию, и по ст.58-11 УК, предусматривающей ответственность за создание антисоветской организации» (2).

О том, что Александр Исаевич обвинялся по двум статьям, говорится в недавно обнаруженной в архиве карагандинской прокуратуры карточке заключенного (3). Это же следует из опубликованного текста Определения Военной коллегии Верховного суда СССР о его реабилитации (4). Подобным же образом характеризовал в 1964 г. содержание предъявленного ему обвинения сам А.И.Солженицын (5).

В первом издании «Архипелага» мы читаем об обвинительном заключении: «Подписал вместе с 11 пунктом. Я не знал тогда его веса, мне говорили только, что срока он не добавляет» (6). Ах, какая наивность! Он, видите ли, думал, что обвинение в намерении создать антисоветскую организацию, тем более в условиях войны, «не добавляет срока». Во втором издании у этих слов появилось продолжение: «Подписал вместе с 11 пунктом ( уж “ Резолюция” на него тянула). Я не знал тогда его веса…» и далее по тексту (7). И здесь мы видим, «Резолюция» появилась только во втором издании «Архипелага». Но упомянув ее, Александр Исаевич тем самым усилил весомость предъявленного ему обвинения, после чего его наивность приобретает смехотворный характер.

Чтобы лучше представлять положение, в котором находился А.И.Солженицын летом 1945 г., прежде всего вспомним один лагерный анекдот, который он приводит в «Архипелаге» как реальный факт: «На новосибирской пересылке в 1945 г. конвой принимает арестантов перекличкой по делам. «Такой-то!» – «58-1а, 25 лет». Начальник конвоя заинтересовался: «За что дали?» – «Да, ни за что» – «Врешь. Ни за что десять дают» (8).

Если тогда «ни за что» давали «десятку», сколько же должен был получить человек за антисоветскую пропаганду и намерение создать антисоветскую организацию?

Обратимся к Уголовному кодексу РСФСР 1926 г., который продолжал действовать и в 1945 г. Вот как в нем была сформулирована первая часть знаменитой статьи 58-10: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст.ст. 58-2 – 58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собою лишение свободы на срок не ниже 6 месяцев» (9).

О том, что означала формулировка « лишение свободы», мы можем судить на основании 28-й статьи УК РСФСР, в которой говорилось: «Лишение свободы устанавливается на срок от одного года до 10 лет, а по делам о шпионаже, вредительстве и диверсионных актах (ст.ст. 58-1а, 58-6, 58-7, 58-9 настоящего Кодекса) – на более длительные сроки, но не свыше 25 лет» (10). Это значит, что статья 58-10 (часть первая) предусматривала наказание до 10 лет.

Выбор наказания зависел от наличия как смягчающих, так и отягчающих обстоятельств. Смягчающие обстоятельства определялись статьей 48, из которой явствует, что у Александра Исаевича было только одно такое обстоятельство – привлечение к ответственности в первый раз (11). Что же касается отягчающих обстоятельств, то они были перечислены во второй части статьи 58-10, по которой, кстати, и обвинялся А.И.Солженицын.

В ней говорилось: «Те же действия (т.е. действия, указанные в первой части этой статьи – А.О.) при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекут за собою меры социальной защиты, указанные в статье 58-2 настоящего Кодекса» (12).

Это значит, что, вынося приговор, Особое совещание должно было руководствоваться не только ст.58-10, но и ст. 58-2, которая предусматривала два вида наказания : «высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества» (13).

Поскольку такая мера, как лишение гражданства в годы Великой Отечественной войны не применялась, а смягчающих обстоятельств в деле А.И.Солженицына по существу не было, то в соответствии с действовавшим в 1945 г. Уголовным кодексом РСФСР ему угрожала высшая мера наказания – расстрел.

Это тем более следует подчеркнуть, что он обвинялся сразу же по двум статьям 58-10 и 58-11. Последняя статья гласила: «Всякого рода деятельность, направленная к подготовке и совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собою – меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы» (14).

Чем следовало руководствоваться в данном случае, мы можем узнать из статьи 49-й: «Когда в совершенном обвиняемым действии содержатся признаки нескольких преступлений, а равно в случае совершения обвиняемым нескольких преступлений, по которым не было вынесено приговора суда, суд определяет соответствующую меру социальной защиты за каждое преступление отдельно, окончательно определяет последнюю по статье, предусматривающей наиболее тяжкое из совершенных преступлений и наиболее тяжкую меру социальной защиты» (15). В комментариях к данной статье специально подчеркивалось, что в рассматриваемом случае «в качестве основной меры социальной защиты» суд должен использовать « наиболее суровую меру» (16). В данном случае такой мерой был расстрел.

Однако знаменитое Особое совещание проигнорировало дополнение к статье 58-10 и статью 58-2, не пожелало руководствоваться статьей 49-й УК РСФСР и сохранило Александру Исаевичу жизнь, чтобы он имел возможность позднее описать его безжалостность. Если «ни за что» давали «десятку», если «десятку» Н.Д.Виткевич получил по одной статье 58-10 (17), то Александр Исаевич по двум статьям (58-10 и 58-11) был приговорен к восьми годам заключения (18). «При этом, – писал он позднее в прошении на имя министра обороны СССР Г.К.Жукова, – даже не было решения о лишении меня воинского звания и орденов». (19).

А поскольку ни следователь, ни прокурор, ни Особое совещание не могли игнорировать действующий Уголовный кодекс РСФСР, можно с полным основанием утверждать, что обвинение по двум статьям (58-10, ч.2 и 58-11) и приговор о восьмилетнем сроке наказания находятся в непримиримом противоречии друг с другом.

В связи с этим особого внимания заслуживает опубликованный К.А.Столяровым документ под названием «Сведения о прохождении службы в Советской Армии и о наградах». Он был составлен А.И.Солженицыным 31 августа 1955 г. и завершался словами: «…судебного решения по моему делу вообще не было, а было лишь административное решение ОСО НКВД от 7.7.45 (8 лет ИТЛ по 58-10-ч. II)». Обратите внимание – по статье 58, пункт 10, часть 2-я, т.е. антисоветская агитация (20). Подобным же образом характеризовал А.И.Солженицын вынесенный ему приговор и в своем ходатайстве на имя Г.К.Жукова, В нем говорилось: «…меня не судили, а вынесли административное постановление ОСО МВД от 7.7.45 – 8 лет Исправ. труд. лагерей, ст.58-10-ч. II» (21).