Время проходило и умирало. Он обессилел, хотя Котт, казалось, была создана из неутомимых мышц и костей. Или из сахара и сладостей, как все девочки в детском стишке. Под конец она почти тащила его на себе, и, как ни нелепо, он даже тогда заметил упругую гибкость ее тела, прижимавшегося к нему.

Последний холм, сказала она ему. Уже совсем близко. И они вдруг оказались над деревьями, увидели землю, спящую в свете звезд. Долину Банка, где жил Майкл. Он знал ее очертания, как собственный профиль, — от длинного склона плато на востоке, спускающегося к реке, и до невысоких холмов, уходящих к горам Сперрин далеко на западе.

И нигде ни огонька. Ни в доме, ни в деревне, ни в городе. Долина была такой же темной и пустой, как еще никем не открытая глушь.

Вот чем было это место, вдруг понял он. Дикой глушью. И иногда его мир и этот соприкасались.

Тут он увидел, как в милях и милях оттуда среди холмов, ведущих к горам, вспыхнула бусина света, словно отбрасываемого пламенем. Наверное, костер, и большой, видный за двадцать — двадцать пять миль.

Котт тянула его за руку, ее голос перешел в настойчивое шипение, но он уперся, глядя на собственный край, вдруг одичавший, упиваясь жутью. Край, открытый, чтобы исследовать его, если он захочет, если у него достанет сил.

Волки приближались, тень, которая вела их, неслась между деревьями, два глаза горели желтым огнем, пасть была разинута.

— Матерь Божья!

И Котт стащила его в какую-то глубокую яму, черную пропасть, где внизу брезжил свет. Стремительное падение (ему так и суждено все время проваливаться в эти колодцы?) — и он растянулся на листьях, в шею ему уткнулся древесный корень, а рядом нескончаемо и безмятежно пела река.

Он перевел дух.

— Котт?

Но она исчезла. Быть может, вернулась назад в Страну Чудес. Ответы… Что же, кое-какие он, пожалуй, получил, но они только наталкивали на новые вопросы.

Он вернулся в мир, который считал своим, мир, где имелись часы, ружья, летательные аппараты, где волки расхаживали в вольерах зоопарков, а девушки носили туфли. И один долгий день продолжал сменяться другим, будто ничего необычного не произошло. Каждый был четок, как миниатюра, а процессия их сливалась в полотно побольше, в картину, написанную по памяти. Летний солнцеворот давно миновал, и с приближением августа золотые вечера еле заметно укорачивались, и каникулы Майкла скользили в прошлое, как песок в песочных часах. Котт больше не возвращалась, и, хотя Майкл бродил по лесу точно индеец, он не видел ничего необычного. Или почти ничего. Он натыкался на следы и уговорил тетю Рейчел брать ему в библиотеке книги о природе, о жизни леса, о лесных животных и о доисторических временах — истории про пещерных людей, как выразилась тетя Рейчел. Тем не менее ее и бабушку приятно удивило, что он тратит каникулы на чтение.

Следы были следами животных, обычных для северо-западных европейских лесов — но тысячу лет назад. По определителю выходило, что в лесах тут водятся кабаны и волки, благородные олени, туры и медведи. Медведи! Однако они оставались невидимыми и неслышными животными-призраками, и о них напоминали только следы в мягкой глине.

В капканы Муллана попались лисица и пара кроликов, хотя в одном, видимо, побывал кто-то крупный, но он исчез, оставив на память о себе помятый, разогнутый капкан и переломанный подлесок вокруг. В солнечное утро на исходе августа Майкл, Пат и старый ветеран стояли, разглядывая это место. Пат сдвинул кепку на затылок и присвистнул.

— Натворил тут кто-то дел!

Капкан все еще был прикован к вбитому в землю колу, но звенья цепи были растянуты, а дуги разогнуты.

Муллан, поскрипывая старыми костями, нагнулся, чтобы лучше разглядеть. Он снял клок жесткой черной шерсти, прилипший к металлу.

— Барсук? — спросил Пат.

— Непохоже. Слишком длинная и темная. И даже барсука такой капкан удержал бы, либо он отгрыз бы себе лапу… Нет, черт меня дери, понять не могу, кто это был… разве что чертовски большая собака. И ни капли крови. Можно подумать, что этот зверь каким-то образом разомкнул дуги, а не выдрал из них ногу. Очень это странно.

— Как бы он за овец не принялся, — мрачно сказал Пат. — Надо будет предупредить Сиббета и Маклолина, что тут бродит бездомный пес и может уже стал настоящим хищником. Окот, конечно, давно кончился, хоть это хорошо… Да тише вы, успокойтесь Христа ради! — последние слова были обращены к двум его колли, которые рычали и поскуливали в некотором отдалении, отказываясь подойти ближе. Они, казалось, то пугались, то злились.

— Бестолочь! — сказал Пат не без нежности. Он хлопнул Муллана по плечу так, что старик пошатнулся и не сумел встать с колен. — Вот и весь толк от твоих капканов. Несколько десятков шиллингов потрачено зря.

— А завтра будет пирог с крольчатиной, — буркнул Муллан, хрипло откашлялся и, сплюнув, прижал коричневый кулак к крестцу, а потом сказал морщась: — В жизни такого не видел. Может, ребята баловали.

Оба они посмотрели на Майкла.

— Я ничего такого не видел.

Они засмеялись — две скрипучие двери повернулись на петлях.

— А совесть-то нечиста! — сказал Пат. — Ну да они все такие в этом возрасте.

Майкл насупился.

— Так что же теперь? — спросил Муллан. — Просто побережемся?

Пат кивнул.

— В это время года всякое бывает. Вы с Майклом, если хотите, можете еще раз обойти лес, подежурить ночку-другую.

— Надо бы устроить настоящую охоту, вот что! — Муллан достал из кармана трубку. — На лошадях и с собаками. Это его выкурит, где бы он ни прятался.

— На лошадях тут далеко не уедешь, — возразил Пат, оглядывая густой подлесок и низко нависающие ветки. Однако предложение Муллана вызвало блеск в его глазах. Зимние охоты — настоящие праздники. Пятьдесят лошадей несутся по лугам следом за лающей сворой. Пат уже много лет не принимал участия ни в одной — последнего гунтера продали, когда Майкл еще ходить не научился. Феликс и Плутон были рабочими лошадьми, и даже Мечта с натяжкой себя оправдывала, но Шон поставил на этом точку, когда последний гунтер Пата, гигант с норовистым взглядом, издох. Пошел на собачье мясо. Да и Пат был уже не в том возрасте, чтобы носиться по лугам, как оголтелый, и перемахивать через все препятствия, какие ему подвернутся, говорила бабушка Майкла.

— Этот лес никогда не расчищали, — рассеянно заметил Пат. Взял у Муллана скрученный табачный лист и растер его между пальцами. — Он тут рос, когда фермы и в помине не было. И вдвое больше места занимал, когда я пешком под стол ходил. Но тут сплошные холмы и овраги, да и сырость. Так что лучше его не трогать.

— Шон его очистит, — сказал Муллан, беззубо улыбаясь вокруг мундштука раскурившейся трубки.

— Шон комара обдерет ради его шкуры, — буркнул Пат и бросил на внука быстрый виноватый взгляд. — Черт побери, Майкл, ну и длинным же ты вымахаешь!

Майкл неловко переступил с ноги на ногу.

— Это уж не моя вина.

Он чувствовал, что дед — да и Муллан тоже — ждет, что он скажет что-нибудь, откроет ему какую-то тайну. Он упрямо разглядывал землю. Дед заполнил паузу, раскурив трубку, и сизый дымок колеблющейся струйкой потянулся в просветы листвы.

— Костяк Феев. У нас в семье все высокие.

— И всегда были лошадниками, — добавил Муллан.

— Да, и это тоже. На ферме до пятнадцати лошадей бывало. Упряжные, тяжеловозы. И еще морган, с подлым норовом вороной. Четырех мы отправили на войну. И больше их не видели. Зазря пропали.

Муллан плотно сжал губы, и Майкл не усомнился, что трубка прячет резкую отповедь. Но старик кашлянул и сказал:

— Пока коров напоить. Пьют теперь как губки.

Пат кивнул.

— Так ты будешь посматривать? — спросил он Майкла.

— Конечно.

— Вот и хорошо. Надо бы пристрелить подлюгу до зимы. А то он оголодает, если останется тут, и не успеем оглянуться, как пойдут пропадать ягнята.

С одобрения деда Майкл начал учиться стрелять из дробовика, осваивая принципы осторожности, меткости и чистки. В доме их было три. Два одинаковых двенадцатого калибра, а третий старый с резным прикладом, легкий, словно игрушечный. Русского производства, приклад и ложе глянцевито блестели от возраста и воска. Отец Пата купил его на ярмарке еще до рождения сына и вырезал на прикладе красивыми буквами «Майкл Фей, Боллинеслоу, 1899».

— Ты еще мальчишка, — сказал Пат, — но голова у тебя хорошо привинчена. А раз на нем твое имя, имя моего отца, так ты и должен его получить. Но если будешь стрелять около дома или около скотины, я его отберу. Понял, Майкл?

И Майкл кивнул. Глаза у него сияли.

Теперь можно было не бояться волков. С дробовиком в руках он от них одни клочья оставит.

На западном берегу реки он соорудил шалаш к югу от моста: ему казалось, что именно там творится самое странное и больше всего следов. Шалаш был примитивный — три стенки, накрытые слоем папоротников в фут толщиной. Майкл закопал череп волка-оборотня перед открытой стороной и соорудил над ним очаг из речных камней. Он надеялся, что огонь удержит его там, хотя иногда он ему снился: рычащий, костлявый, высохший, остатки десен оттянуты от почерневших клыков.

Он наблюдал и ждал, увидел, как сентябрь добавился к году и окрасил листья, чувствовал, как ветер набирает силу среди древесных вершин. С дробовиком в руках он ежедневно проверял капканы Муллана. Ягдташ хлопал его по боку, но лесное зверье не попадалось, как он ни маскировал их, в каких бы местах ни ставил. В конце концов он унес капканы, и лес вновь стал чистым и нетронутым. Над его горизонтом черной тучей маячила школа.

Вечера становились все короче, посвист ветра и шепоты деревьев наводили жуть. Один раз он услышал, как кто-то пел в глубине леса голосом прелестным, как летние трели дрозда, но он почувствовал, что волосы у него на затылке встают дыбом. Голос пел старую, старую песню, превращая ее в причитания, в плач по умершим мечтам.

Я слышу голос милого,Как истомилась я,Так долго ждать, так долго ждать,Тебя, любовь моя.Порой тоска меня гнетет,И плачу я опять.Порой хочу к нему пойтиИ все ему сказать.Но если к милому пойду,Мне милый скажет «нет».За смелость дерзкую меняРазлюбит он в ответ.

Быть может, это был голос баньши, и в семью придет смерть. Но ведь смерть уже была, сказал он себе. И, может быть, их было две.

Одно он знал: лес обладал жизнью, восприятием. Он помнил и следил. Входя в него, Майкл всякий раз ощущал устремленные ему в спину глаза. Не враждебные, но настороженные, оценивающие. Словно его взвешивали на весах. Но для чего? Ответа он не находил.

8

В тот вечер, когда вновь появилась девушка, которую звали Котт, он сидел перед шалашом, у его ног весело потрескивал огонь, а он пробовал изготовлять разное оружие. В книге, которую Рейчел взяла для него из библиотеки, были картинки пещерных людей, закутанных в шкуры, держащих копья и странного вида топоры, кремневые ножи и скребки. Кроманьонский человек, самый высокий из доисторических людей, который примерно шестьдесят тысяч лет назад двигался на север следом за отступающими ледниками. Майкл пытался привязать к ореховой палке осколок камня — кремней в этом краю не было. Он стер пальцы чуть не до крови. Веревка оказалась недостаточно крепкой, и он сердито охнул, когда каменный наконечник снова сдвинулся.

А когда поднял голову, по ту сторону очага стояла Котт и смотрела на него.

У него екнуло сердце, и одна рука легла на дробовик, который он всегда брал с собой сюда. Она с улыбкой приподняла бровь и без приглашения села напротив него. Даже в эту холодную осеннюю погоду на ней был тот же белый балахон. И он заметил, что тепло огня ей приятно — сколько-то человеческого в ней есть! Он отложил копье и порылся в ягдташе.

— Ты голодна?

Она кивнула.

Яблоко, расплющенный бутерброд с ветчиной и остатки чая в термосе.

Она жадно набросилась на еду, запивая чаем прямо из фляжки. Локти у нее были в крови, заметил Майкл, и его разобрала досада, словно у нее отняли частицу прелести. И, сказать правду, от нее пахло. Не цветками дрока на этот раз, но ею самой. Запах без названия, одновременно отталкивающий и волнующий.

Пошел дождь — капли стучали по поредевшему своду листвы и падали им на головы. Надвигался вечер, тучи гуще заволакивали небо. Майкл подбросил в огонь еще сук, взметнув искры, и залез в шалаш. Котт поглядела на небо с какой-то покорностью. Она показалась ему усталой, и он только теперь заметил, что лицо у нее грязное, а на балахон налипла глина.

Дождь припустил сильнее, капли шипели на раскаленных углях.

— Забирайся сюда, — сказал ей Майкл. Уже ее волосы намокли и прилипли к вискам.

— Я люблю дождь, — и улыбка. — А еще лучше бы — буря с громом.

Она вдруг стала так похожа на Розу, что Майкл одернул себя.

Хлынул ливень. По опавшей листве побежали ручейки, промывая русла в обнаженной глине, лес наполнился шумом струй, хлещущих по стволам. Капли начали просачиваться сквозь кровлю шалаша, но Майкл не раз пережидал в нем ливни и посильнее, он знал, что кровля выдержит. Пол был застелен старым одеялом. Он встряхнул его и позвал Котт.

— Иди же! Не то простудишься насмерть.

Откинув голову, она ловила ртом дождевые капли и даже высунула язык. Теперь она оглянулась на Майкла, пожала плечами и забралась в шалаш.

Там вдруг стало очень тесно. Она промокла насквозь. И почему ей нравится быть мокрой? Он ощущал ее тепло, с ее обнаженных рук уже поднимался пар. Темный сосок, казалось, вот-вот проткнет мокрую ткань. Она прижалась к нему, и он завернул затхлое одеяло вокруг них обоих, мучаясь от страха, опьяненный ее близостью. Его одежда сразу отсырела. От ее волос пахло землей, дождем и снова чуточку цветками дрока, совсем по-летнему, как запах скошенной травы. Он поцеловал ее мокрый висок, почувствовал, как под его губами затрепетало веко. Ее рука скользнула ему под куртку, ладонь забралась под джемпер и ледышкой прильнула к ребрам. Пальцы у нее застыли, хотя все тело было теплым, исходящим паром и запахами.

Она уже спала.

— Котт? (Шепотом).

Никакого ответа.

Так значит, и феи спят. Он откинулся на стенку шалаша, услышал зловещее поскрипывание и уставился на огонь, сражающийся с дождем. Котт остыла, ее кожа пошла пупырышками, и он притянул ее к себе на колени, крепко прижал к собственному теплому телу и закутал своей курткой.

«Я влюблен», — подумал он и тихонько засмеялся дождю и пустому лесу.

Потом дождь перестал, и он опять сдвинул ее, чтобы дать отдохнуть рукам. Котт сразу проснулась. Зрачки в открывшихся глазах были расширены, и в сумраке глаза казались совсем черными. В очаге, дымясь, дотлевала одна головня. Под прикрытием дождя на них надвинулась ночь.

Котт, вся дрожа, села, ее волосы слиплись в мокрые крысиные хвосты. Сырость пробралась и до затекшего тела Майкла. Она проспала в его объятиях не меньше часа. Поскрипывая суставами, он выбрался из шалаша и потянулся. С веток на его лицо сыпались капли. Огонь совсем погас. Надо возвращаться домой.

Котт сидела, обхватив колени руками, натянув одеяло на плечи, и смотрела на него.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего… Ну, я замерзла, если хочешь знать.

— Так надевала бы приличную одежду.

— Приличную, он говорит! — она осторожно потерла ссадины на локтях. — Тебе-то хорошо!

— Ты о чем?

— Неважно. Разведи огонь. Не мое это время года! Холодные дожди, листья осыпаются, ночи длиной в день. Нет-нет.

Майкл занялся очагом, стараясь понять, о чем она говорит. Внезапно она стала сердитой, ворчливой. Ну да согреется и повеселеет, решил он.

На их лицах заиграли желтые отблески огня. Балахон Котт остался таким же мокрым, и Майкл не знал, хватит ли у него духа посоветовать, чтобы она его сняла и подсушила.

Хрипловатый смешок, перешедший в хихиканье. Она обнаружила его копье.

— Могучим же ты станешь охотником с таким оружием! — поворотом кисти она сдернула каменный наконечник с древка.

— Э-эй! — его охватило возмущение. Он попытался выхватить у нее наконечник, но она вывернулась, как угорь, и швырнула камень куда-то в темноту. Он опрокинул ее на сырую землю, навалился на нее всем весом, не отдавая себе отчета в том, что делает, но прежде чем он разобрался, ее узкий кулачок шмякнул его по носу, и из глаз у него посыпались искры. Он перекатился на сторону, хватаясь за лицо, а ее смех звенел в ночном воздухе.

— Чересчур торопишься, Майкл!

— Ты… чертовка, — пробурчал он, а по его верхней губе ползли струйки крови. Он стер их, вымазав тыльную сторону ладони.