— Удочка — это для эпигонов, — сказал папа. — Я ловлю руками.

— Но что это за эпигоны? И что ты делаешь с пойманной рыбой? И зачем вообще ты ее ловишь?

Лицо папы стало серьезным.

— Вот это — хорошие вопросы, — сказал папа, — но я не могу тебе на них ответить, кроме, может быть, одного, об эпигонах. Они просто слишком секретные.

— Но я никому не скажу. Я поклялся мамой и еще Сионом.

— Даже Сионом? — сказал папа и уважительно присвистнул. — Даже Сионом Шамаш?

Я кивнул головой.

— Если так, то я уж точно не скажу тебе, — сказал папа. — Ведь тебя могут схватить и вколоть наркотик правды, который вытащит у тебя из головы все секреты так, что ты даже не заметишь.

— Кто? — спросил я. — Кто может схватить меня?

— Эпигоны, — прошептал папа.

В комнату вошла мама.

— Когда ты выходишь? — спросила она и закурила сигарету.

— Сейчас, — ответил он и поднял сумку.

— Помни, — подмигнул он мне и приложил палец к губам. — Ни слова!

— Ни слова! Они не добьются от меня ни слова, даже если уколют все наркотики в мире.

— Какие наркотики? — спросила мама и испытующе посмотрела на папу. — Какими глупостями ты забиваешь ребенку голову?

— И даже маме, — засмеялся папа и ушел. Я знал, что он полагается на меня.

Через два дня после отъезда папы, появился Цахи. Он всегда приходил, когда папа уезжал. Чаще всего он являлся поздно вечером, в то время, когда думал, что я уже сплю, и оставался у нас ночевать. Сион Шамаш говорил, что он точно трахает мою маму. Сион старше меня на четыре года и разбирается в таких вещах.

— И что теперь делать? — спросил я Сиона.

— Да ничего, — сказал он. — Такие уж они, эти женщины. Они всегда будут хотеть палки, а палка — это бумеранг.

— Почему? Почему они всегда хотят?

— Просто так, — сказал Сион. — Все бабы — шлюхи. Такой у них характер. Даже моя мама такая.

— Но почему член — это бумеранг? И вообще, какое к этому имеет отношение то, что они шлюхи?

— Не знаю, — пожал плечами Сион, — мой брат всегда так говорит. Я думаю, это значит, что ничего нельзя сделать.

Я всегда ненавидел Цахи. Сам не знаю почему. Даже когда он приходил утром, приносил мне шоколадки и все время подлизывался.

— Как дела, герой? — сказал Цахи, когда я открыл дверь. — Мама дома?

Я кивнул головой.

— А папа? — спросил он, заглядывая в квартиру.

— Нет.

— А где он? Уехал?

В этот момент я начал кое-что подозревать. Если он пришел трахать маму, так чего вдруг он спрашивает о папе. Я не ответил. Мама вышла из кухни, Цахи поставил свою черную кожаную сумку на пол, и подошел к ней. Она была страшно удивлена, увидев его.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. — Ты с ума сошел?

— Я сказал жене, что еду в больницу, — ответил Цахи, — мне нужно было тебя увидеть.

— Ты сумасшедший! — повторила мама. — А если бы Менахем был здесь?

— Я бы сказал, что принес тебе лекарства, — сказал Цахи. — А что такого? — он подошел к маме и схватил ее за руку. — Уже запрещено врачу посещать своих пациентов?

Мама попыталась освободить руку, но не очень настойчиво. Он не отпускал.

— А что с ребенком? — прошептала она.

— С ребенком? — сказал Цахи. — Я принес ему шоколад.

Когда они вошли в спальню и закрыли за собой дверь, я открыл его сумку. В сумке были всякие пузырьки и блокноты, но в самом низу, в потайном кармане, лежал шприц с наркотиком. Я схватил его дрожащими руками и подбежал к двери спальни. Она была заперта и я начал со всей силы колотить по ней.

— Мама, мама, берегись! — кричал я. — Не говори ему ничего!

Прошло несколько минут, и мама, задыхаясь, открыла дверь.

— Что случилось? — спросила она гневно.

— Этот Цахи, — крикнул я, — он не по-настоящему хочет трахать тебя. Это просто отговорка. Он на самом деле эпигон. Вот шприц, он был у него в сумке. Ничего не говори ему, ничего.

Мама вдруг сделалась испуганной, и тут Цахи появился в дверях.

— Где ты набрался такой чуши? — закричала мама и стала меня трясти.

— Я не набрался, это папа сказал, — и я заплакал.

— Папа, где он? — спросил Цахи.

— Ах ты, эпигон! Даже если ты убьешь меня, я ничего не скажу!

Цахи схватил свою сумку и отчалил с туфлями в руке и в расхристанной рубашке. Шприц остался у меня. Мама пыталась потом еще расспрашивать меня, но я больше ей ничего не сказал. Я видел, что она не знает, что такое эпигон, и понял, что папа не хочет ей рассказывать, и что все это довольно-таки похоже на то, что говорил Сион Шамаш о характере женщин, которые всегда хотят бумеранг. Когда папа вернулся домой, мама поговорила с ним немного, и он страшно рассердился на нее, за то, что она впустила в дом эпигона. Я знаю это, потому что он ударил меня, и выбросил свою коричневую сумку в окно. Я не слышал, о чем точно они говорили, потому что они закрыли дверь, но с тех пор он больше не уезжал. Он сам сказал мне, что больше не уедет, еще в тот вечер.

— Твою маму невозможно оставить одну ни на минуту, — сказал он сердито.

— Но что будет с рыбой?

— Какой рыбой? — спросил он устало.

— Ну, папа, с той, в Беер Шеве.

— И не надоело тебе все время морочить голову? — рассердился папа. — Иди уроки делай.

Гулливер по-исландски

В первый день моего приезда сюда меня охватил страх. На часах еще не было и четырех, а солнце уже давно село. Они здесь зажигают уличные фонари в два — пол третьего, но и в те скудные часы, когда солнце еще светит, все краски какие-то вылинявшие, как на старой картине.

Уже пять месяцев я брожу здесь один с рюкзаком за спиной, смотрю на снега, фиорды и лед. Весь мир здесь окрашен в белый цвет, а ночью — в черный. Иногда мне приходится напоминать самому себе, что это лишь только путешествие. "Вот, — говорю я, — смотри как здорово!" И заставляю себя вытаскивать фотоаппарат. Но сколько можно фотографировать? В глубине души я чувствую себя изгнанником.

Я выдыхаю пар изо рта на свои толстые перчатки, и от этого становится как будто теплее. Но сбежавший холод, прячется в воздухе, и как только пар улетучивается, он возвращается. Холод здесь не такой, как у нас в стране. Он по ту сторону температуры. Хитроумный мороз, который протискивается через любую щелку, и замораживает тебя изнутри.

Я иду по улице. По левой стороне — маленький светящийся книжный магазин. Уже пол года я не читал книг. Я захожу в магазин, там мне тепло и приятно. "Извините, — спрашиваю я, — у Вас есть книги на английском?" Продавец качает головой и возвращается к изучению букв в своей безобразной газете. Я не спешу уходить. Хожу среди книжных полок. Разглядываю обложки книг. Ловлю свежий запах бумаги. У одной из полок стоит монахиня. Когда смотришь сзади, вдруг всплывает сходство со смертью из фильмов Бергмана. Но я укрепляюсь духом, подхожу к соседней полке и украдкой бросаю на нее взгляд. У нее красивое лицо. Очень красивое. Книгу, которую она держит в руке, я знаю. Я узнаю ее по картинке на обложке. Она ставит книгу на место и поворачивается к другой полке. Я быстро вытаскиваю книгу. Она до сих пор еще теплая. Это Гулливер, Гулливер на исландском, но, во всяком случае, Гулливер. Обложка книги похожа на обложку издания на иврите. У нас оно было дома. Кажется, мой брат получил книгу от кого-то в подарок. Я плачу в кассе, продавец жаждет завернуть книгу для подарка. Он прикрепляет к цветистой обертке розовую ленту и завивает ее лезвием ножниц. А впрочем, почему бы и нет? Это подарок самому себе.

Выйдя из магазина я быстро разрываю бумагу, сбрасываю рюкзак и прислоняю его к фонарю. И усаживаясь на заснеженном тротуаре, начинаю читать. Эту книгу я хорошо знаю, и если даже забыл в ней что-то, рисунки спешат напомнить мне. Эта книга — та же книга, и эти слова — те же слова. Даже если я их придумываю. И Гулливер по-исландски — все тот же Гулливер, книга, которую я страшно люблю. От волнения я начинаю покрываться потом, с тех пор как я здесь, я вспотел впервые. Я стягиваю с себя тяжелую неуклюжую куртку и мокрые перчатки, которые мешают переворачивать страницы. Две первых части могучи, да и третья мне всегда нравилась. Но, несомненно, последнее путешествие самое впечатляющее. Эти благородные гуигнгнмы, на которых я всегда хотел быть похож. Я не мог не плакать, когда Гулливер был вынужден покинуть их и вернуться к людям. Когда я заканчиваю читать, фонарь уже не горит. В свете проезжающей машины я различаю рядом с собой фигуру в черном. Огни замерзают на лету, но я давно уже не чувствую холода. Она поворачивается ко мне. Это она, ошибиться невозможно, ее коса, ее скелет. Сзади она вдруг кажется мне монахиней.

Ничто

Она любила мужчину, который был сотворен из ничто. Несколько часов без Него, и она, сидя в своем офисе среди пластика и бетона, уже всей душой тосковала по нему. И всякий раз, когда кипятила воду для кофе в своей комнате на первом этаже, подставляла лицо пару, чтобы пар обтекал его, и представляла себе, как Он ласкает ее щеки, ее веки. И все ждала, когда закончится день и можно будет снова подняться по ступенькам в парадном, повернуть ключ в замке и обнаружить Его в простынях пустой своей постели, обнаженного и тихого, ожидающего ее.

В мире не существовало ничего, что могло бы сделать ее более счастливой, чем занятия любовью с Ним каждую ночь. Снова ощутить вкус несуществующих Его губ, почувствовать в расширяющейся пустоте внутри тела сотрясающие Его и Ему неподвластные содрогания. Он не был первым ее мужчиной, многие были до Него, потевшие и стонавшие в ее постели, причиняющие боль своими объятиями, со своими мясистыми языками в ее устах, горле, почти удушающими. Разные мужчины, из всевозможных материалов: из плоти и крови, из страхов, из отцовских кредитных карточек, из предательства, из вожделения к другой…. Но все это было когда-то, а сейчас у нее есть Он. Иногда, после занятий любовью, они выходили прогуляться по мокрым ночным улицам — обнявшись, с одним плащом на двоих, не обращая внимания на ветер и дождь, как будто кто-то сделал им прививку от непогоды. Он игнорировал все замечания прохожих, а она делала вид, что не слышит. И как эти мокрые капли, никакие сплетни, и никакое зло не затрагивали их мира.

Она знала, что ее родители не были в восторге от ее возлюбленного, хотя и скрывали это. Однажды она слышала, как отец шепотом утешал мать: "Это даже лучше, чем, если бы она встречалась с каким-нибудь арабом или наркоманом". Они, конечно, были бы рады, если вместо Него, она встречалась бы с искусным врачом или молодым адвокатом. Родители обожают видеть в своих дочерях предмет для гордости, а если мужчина сотворен из ничто, то и гордиться нечем. Даже если этот мужчина сделал их дочь счастливой и наполнил смыслом ее существование в куда большей степени, чем любой другой, исключительно материальный.

Они могли проводить вместе долгие часы, лежать в постели обнявшись, замирая в любви, не произнося ни слова. И когда звонил будильник, она готова была поступиться утренним кофе, умыванием и даже причесыванием, чтобы удостоиться еще нескольких мгновений рядом с Ним. И спускаясь вниз по ступенькам, и по пути к автобусной остановке, и по дороге на работу, — все время она ждала той минуты, когда снова вернется домой, повернет в двери ключ, и Он будет там. Она, пережившая так много разочарований, знала, что эта любовь никогда ей не изменит. И что вообще может разочаровать ее, когда она откроет дверь? Пустая квартира? Мертвая тишина? Порожняя неубранная постель?

Никто не понимает квантов

Накануне Йом Кипура[10] отправились кванты просить прощения у Эйнштейна. "Меня нет дома", — крикнул им Эйнштейн через запертую дверь. Всю дорогу, покуда они возвращались домой, люди кричали из окон всякие позорные и осудительные слова, а кто-то даже запустил в них жестянкой. Кванты притворялись, что их это не колышет, но в глубине души было им страшно обидно. Никто не понимал квантов, все их ненавидели. "Эй, паразиты! — неслось им вслед. — Идите служить в армию!" "Мы как раз хотели бы служить, — пытались защититься кванты, — но армия нас не берет из-за того, что мы такие маленькие". Но никто не слышит доводы квантов. Никто не прислушивается к квантам, когда они пытаются защитить себя, но когда они говорят что-нибудь, что можно истолковать не в их пользу, вывернуть наизнанку, тут вдруг до каждого доходит все до единого слова. Кванты могут бросить простенькую фразу вроде "А вот и кошка!", и сразу же в новостях сообщают, что они устраивают провокации, и мчатся брать интервью у Шредингера. И вообще, средства массовой информации ненавидят квантов из-за того, что когда-то на симпозиуме "Мыслей" кванты сказали, что сторонний наблюдатель влияет на событие. Тут все журналисты решили, что речь идет об освещении в прессе интифады и выступили с заявлением против провокационных обвинений, назначение которых подстрекать массы. Кванты могут всю оставшуюся жизнь доказывать, что совсем не это они имели в виду, и что не преследуют никаких политических целей, никто им, разумеется, не поверит. Все знают, что они друзья Юваля Наймана.

Многие люди считают, что кванты замкнулись наглухо, что они бесчувственны, но это абсолютно неверно. В пятницу, когда показывали фильм о Хиросиме, и после его окончания в иерусалимской студии у квантов брали интервью, им вообще трудно было говорить. Они просто сидели у микрофона и плакали, а дома, все зрители, близко не знакомые с квантами, вообще не поняли, что кванты плачут, а просто подумали, что они увиливают от вопроса. Самое печальное то, что даже если кванты напишут десятки писем в редакции научных газет всего мира и неопровержимо докажут, что во всей этой истории с атомной бомбой просто воспользовались их наивностью и простодушием, а они сами и близко не предполагали, чем это закончится, все равно ничего им не поможет. Потому что никто не понимает квантов. И особенно эти физики.

Ночь, когда умерли автобусы

В ту ночь, когда умерли автобусы, я сидел на остановке и ждал. Рассматривал дырки, пробитые в проездном, стараясь понять, на кого они похожи. Там была одна, похожая на кролика, мне она больше всего нравилась. Другие, сколько бы я на них ни смотрел, все равно выглядели дырками.

— Уже час мы ждем, — пробормотал сонный старик, — даже больше. Эти автобусные компании, черт бы их побрал! Деньги у правительства они умеют брать очень даже быстро, но пока доедут, можно концы отдать.

Старик замолчал, поправил на голове берет и опять заснул. Я улыбнулся его закрытым глазам и снова вернулся к дыркам, которые по-прежнему были дырками. Я терпеливо ждал перемен. Мимо остановки промелькнул взмокревший парень. Не останавливаясь, на бегу, он бросил на нас взгляд и, задыхаясь, крикнул надсадным, воспаленным голосом: "Нечего больше ждать, автобусы вымерли! Все!" И побежал дальше, а когда уже был далеко, остановился, упер левую руку в бок и обернулся к нам, как будто забыл сказать что-то важное. Слезы на его щеках блестели как капли пота. "Все!" — крикнул он истеричным голосом, повернулся и снова побежал. От испуга старик проснулся.

— Что хотел этот ненормальный?

— Ничего, дедушка, ничего, — пробормотал я, поднял с земли рюкзак и зашагал по обочине шоссе.

— Эй, хлопчик, ты куда? — крикнул мне вслед старик.

Рядом со старой шоколадной фабрикой сидели на остановке парень с девушкой и хлопали друг друга по протянутым ладоням — игра, правил которой я никогда не понимал.

— Эй! — окликнул меня парень, кончиками больших пальцев попадая в ладони девушки, — ты не знаешь, что там случилось с автобусами?

Я пожал плечами.

— Может быть, забастовка, — услышал я, как говорит он девушке, — тебе лучше остаться ночевать у меня, уже поздно.

Я поправил лямку рюкзака, врезавшуюся мне в плечо. Осиротевшие остановки тянулись вдоль всего главного шоссе. Было похоже, что все отчаялись и разошлись по домам. Их совсем не насторожило то, что автобусы не пришли. Я продолжал двигаться на юг.

На улице Линкольна я увидел первого мертвеца, завалившегося на искореженную спину. Черная тормозная жидкость заливала треснутое переднее стекло. Я стал на колени и рукавом рубашки вытер ему запачканный лоб. Это был 42-й. Ни разу мне не случалось с ним ездить. Скорее всего, он из Петах-Тиквы, что-то вроде того. Опустошенный автобус, распростертый на спине посреди улицы Линкольн, — я не мог объяснить самому себе, почему это так печально.

На центральной автостанции были уже сотни поверженных, ручьи горючего вытекали из рваных тел, пролившиеся на асфальт внутренности зияли беззвучны и черны. Десятки людей сидели там совершенно разбитые, надеясь услышать рычание мотора, и со слезами на глазах высматривали какое-нибудь вращающееся колесо. Один, в фуражке кондуктора, суетился между сидящими, стараясь приободрить их: "Это, конечно, только здесь, в Хайфе их еще много, они сейчас придут, все будет в порядке". Но всем, и ему в том числе, было ясно, что в живых не осталось ни одного.

Рассказывали, что продавец злачных восточных сладостей поджег свою велосипедную тележку и отправился домой; что магнитофоны на прилавках с кассетами вокруг сломались от боли; что даже солдаты с усталыми глазами, которые заждались на остановке, вернувшись домой вовсе не улыбались, и даже загрустили. Я нашел покинутую станционную лавку, улегся на ней и закрыл глаза. Дырки в проездном, который лежал у меня в кармане, так и остались просто дырками.

Проблема Ибриса[11]

Когда Эдиону было пять лет, он увидел из окна отцовской кареты слепого странника. В его лице, с выколотыми глазами, было так много боли, что маленький Эдион расплакался. Этот слепец, как рассказывали ему, когда-то правил в Фивах и был сильным и мудрым. Но судьба оказалась сильнее и хитрее во много раз. На протяжении всей своей юности слышал Эдион множество рассказов о мудрых и отважных властителях, которым выпала, однако, жестокая и страшная судьба. И Эдиону казалось иногда, что каждый из выдающихся героев, о которых он был столь наслышан, на этот беспощадный конец был осужден. Эдион, будучи правителем не менее храбрым и хитрым, чем эти трагические герои, не мог отделаться от ощущения, что и его ожидает подобная участь. Чтобы перехитрить ужасный финал, перед которым он испытывал страх, Эдион силился понять, что в поведении этих гигантов приводило к такому трагическому концу. Он посвятил свою жизнь изучению реалий жизни и смерти этих трагедийных персонажей, и пытался найти отметившую их всех печать.

После многих лет напряженной работы, в течение которых он совсем забросил свою монархию, Эдиону удалось найти ответ. Общей чертой всех этих героев была одна и та же надменная гордыня, вызывавшая у них ощущение дозволенности восставать против богов, против судьбы. Не однажды чувствовал Эдион, что и в нем самом пульсирует такого рода горделивая самоуверенность. Но теперь, когда он уразумел, к каким катастрофическим последствиям это приводит, он постоянно стремился к смирению. Он называл эту гордыню "ибрис". И всякий раз, почувствовав, что она пытается вырваться и одержать над ним верх, он несколько раз произносил ее имя, вызывая из памяти образ Эдипа с выколотыми глазами, и Ибрис рассыпалась в прах.

Эдион прожил длинную, счастливую жизнь, без измен и страданий. И находясь на смертном одре, в окружении многочисленных любящих, осознал, наконец, что ему удалось осуществить то, что никому прежде не удавалось — победить самого себя. "Ибрис", — прошептал он и умер.

Гермес с почетом препровождал его в Царство мертвых, и Эдион, прямой и гордый следовал за ним. Иногда ему казалось, что шагающий впереди Гермес прячет улыбку, но это была лишь мнительность. В нижнем мире ему предоставили почетное место. По левую руку сидела Антигона, а справа — Эдип, измученный облик которого врезался ему в память с самого детства. Через несколько минут в зал вошел крылатый посланец, торопливо приблизился к одному из сидящих и что-то громко зашептал на ухо.

— "Royal British Theater" собирается поставить в декабре спектакль о тебе, — шептал посланец Эдипу, — с Кентом Бэрана в главной роли.

— Кент Бэрана будет играть меня, — недоверчиво пробормотал Эдип, и широкая улыбка расплылась на его лице.

— Пьеса о тебе внесена в учебную программу школ Шотландии, — шепнул он счастливой Антигоне.

— Пятьсот тысяч учеников будут оплакивать мою участь, — взволнованно сказала она и уронила слезу радости.

А Эдион сидит на своем троне, внемлющий и забытый, застывший в своей ужасной судьбе. Какая участь может быть более страшной для трагического героя, чем быть скучным и забытым?! И как будто для того, чтобы его тоска не стала темнее чернил, раз в тысячу лет посланец приближается и к нему и возвещает об еще одном безвестном постмодернисте, написавшем о нем плохонький рассказ.

Чрево жизни

В мой день рождения, когда мне исполнилось пять, у мамы обнаружили рак и врачи сказали, что ей придется удалить матку. Это был грустный день. Мы все вместе поехали в больницу на папином Субару и со слезами на глазах ждали пока врач выйдет из операционной. "Никогда в жизни не видел такой красивой матки, — сказал он и сдернул с лица белую маску. — Я чувствую себя убийцей!" У моей мамы действительно была красивая матка[12]. Такая красивая, что больница отдала ее в музей. В шаббат мы специально туда поехали, и дядя сфотографировал нас рядом с ней. Папы тогда уже не было в стране. Он развелся с мамой на следующий день после операции. "Женщина без матки — это не женщина. А мужчина, у которого жена не женщина, он уже и сам — не мужчина, — сказал он нам с братом за минуту до посадки в самолет, улетающий на Аляску. — Когда вырастете — поймете".

Комната, где помещалась матка моей мамы, была вся темная. Единственным источником света была она сама. Она светилась таким нежным светом, какой бывает ночью в самолете. На фотоснимках матка не очень-то смотрелась из-за вспышек, но когда я увидел ее вживую, мне стало понятно, почему врач плакал. "Вы пришли отсюда", — сказал дядя, показывая пальцем. — Вы были там как принцы, поверьте мне. Какая мама была у Вас, какая мама!"

А потом моя мама умерла. Потом все мамы умирают. Папа стал полярником и знаменитым охотником на китов. Девушки, с которыми я встречался, всегда обижались, когда я заглядывал им в матку. Они думали, что это уж слишком, что гинекология убивает романтику. Но одна из них, у которой все было сложено действительно хорошо, согласилась выйти за меня замуж.

Я часто бил наших детей, еще с младенчества. Меня раздражал их плач. И они довольно быстро делали соответствующие выводы и навсегда переставали рыдать уже месяцев в девять, или даже в более нежном возрасте. Сначала на их дни рождения я водил детей в музей показать им матку бабушки, но их это не слишком впечатляло, да и жена нервничала, так что я вместо музея стал ходить с ними в кино.

Однажды у меня угнали машину, а отделение полиции было как раз рядом с музеем. Ну, я и заскочил в музей. На обычном месте матки уже не было, они переместили ее в какую-то соседнюю комнату, увешанную старыми фото, и когда я рассмотрел ее вблизи, увидел, что она вся покрыта какими-то зелеными точками. Я спросил у смотрителя, почему никто не чистит ее, но он только пожал плечами. Я умолял ответственного за экспозицию, что если у него не хватает кадров — так пусть, по крайней мере, предоставит мне возможность самому ее чистить. Но ответственный злобно отказал мне, и сказал, что мне запрещено касаться экспонатов, так как я не в штате. Жена же сказала, что они в музее правы на все сто, что вообще это извращение — выставлять на показ матку в общественном месте, где, к тому же, постоянно вертится много детей. Но, не смотря на все это, я был просто не в состоянии думать о чем-нибудь ином. В глубине души я понимал, что если не проникну в музей, не выкраду ее оттуда, и сам не буду ухаживать за ней, я перестану быть самим собой. Как и отец, той ночью, на трапе самолета, я точно знал, что мне следует делать.

Через два дня я взял на работе тендер и подъехал к музею перед самым закрытием. Залы были пусты, но если бы я даже кого-нибудь встретил, мне было бы все равно. На этот раз я был с оружием, да и, кроме того, у меня имелся отличный план. Единственная трудность, с которой я столкнулся, заключалась в том, что сама матка исчезла. Ответственный несколько изумился увидев меня, но когда я крепонько въехал ему по организму стволом своего новенького "Ерихо", он любезно предоставил мне необходимую информацию. Накануне матку продали одному еврейскому филантропу, который хотел отправить ее в один из общинных центров на Аляске. Во время плавания матка была захвачена "зелеными" из какого-то местного экологического фронта. Этот фронт напечатал сообщение в газетах, где говорилось, что матка не должна находиться в плену, и поэтому они решили возвратить ее в лоно природы. Согласно сообщению агентства Рейтар, данный экологический фронт считается опасным и фанатичным. В его распоряжении имеется пиратский корабль, которым командует охотник на китов в отставке. Я поблагодарил ответственного и засунул пистолет в кобуру.