Есть люди, которые знают французский или итальянский, разные языки. Они выучили их заочно, или на курсах при консульстве. Мой старший брат, например, однажды учил немецкий в Институте Гете. Ты никогда не знаешь, когда иностранный язык может пригодиться. Не только в поездке за границу, иногда он может действительно спасти тебе жизнь. Моя мама в годы Катастрофы и немецкий язык — вот великолепный пример.

Когда мой отец закончил проходить по каждому участку лица три раза, он начал заниматься своим затылком. Бритва не была предназначена для этого, и половину времени отец должен был тратить на то, чтобы промывать ее от толстых волосков, которые забивались между лезвиями. Это была трудная и неблагодарная работа, отец очень хотел позвать меня в ванную и рассказать мне об этом. Он хотел сказать мне что-то о том, что, если бы не женился на моей маме, наверняка поехал бы в Скандинавию и построил себе хижину в каком-нибудь Богом забытом лесу и сидел бы по вечерам на веранде, покуривая.

Моя подруга однажды попросила меня, чтобы я сказал ей, что люблю ее, на другом, экзотическом языке. Но как бы я ни пытался, как бы я ни думал, мне ничего не удалось вспомнить. «А что, иврит недостаточно хорош? — начал было я, — язык Торы, наш родной язык? А если я повторю дважды? Ведь я говорю искренне». Все это было недостаточно хорошо.

Она не успокаивалась, все кричала и кричала, иногда она может вести себя так. В конце концов она бросила мне в голову какую-то тяжелую пепельницу с эмблемой страховой компании, и у меня по лбу потекла кровь. «Люби меня, люби меня», — кричала она. И я пытался изо всех сил вспомнить слова, которым учили меня русские ребята на работе, но в голову приходили только ругательства.

Затылок мой отец прошел бритвой пять раз. Когда закончил и провел по нему рукой, затылок был гладкий, как шея и щеки. Причина, по которой он хотел построить эту хижину в лесу в Скандинавии, главным образом была из-за шума. Когда я и мой брат плакали, будучи младенцами, это так его доставало, что иногда он хотел просто задушить нас.

Мой отец достал из шкафчика под раковиной баночку с особым клеем и тонкую деревянную палочку, как от «Эскимо». Он обмакнул палочку в клей и начал намазывать им свой затылок. Это была сложная задача, поскольку он совсем не мог видеть, где намазывал. Это приблизительно то же самое, что намазывать масло на хлеб снизу. Но мой отец не сдался, а терпеливо и томительно намазал весь затылок. Пока он этим, занимался, он мурлыкал себе под нос песенку по-венгерски, звучавшую приблизительно так:

«Озо-саф? Озо-саф? Окинаки сэмэт лаф. Окинаки, сэмэт факта[44]»

А после этой истории с пепельницей она меня оставила. До сих пор не понимаю — почему. Но не обязательно всегда понимать, чтобы учиться. Понять, что это важно. Моя мама, например, сказала немецкому офицеру, чтобы он не убивал ее, что не стоит этого делать, поскольку, если он не убьет ее, она переспит с ним по желанию. А в то время это случалось гораздо реже, чем изнасилование. И когда они этим занимались, она вытащила нож, спрятанный у нее на поясе, и вспорола ему живот — в точности, как она это делала с курами, когда фаршировала их рисом для нас накануне шабата.

Мой отец вставил пробку в ванну и открыл кран, вода была не слишком горячей и не слишком прохладной. Теплая вода. После этого он лег в ванну, вытянув шею и высоко держа голову. Затем, не приподнимаясь, отец попытался дотянуться рукой до кранов, но не достал — они были слишком высоко. Мой отец расслабил мышцы шеи и затылком уперся в дно ванны. Теперь он изо всех сил пытался оторвать голову от дна, но не мог. В инструкции, приложенной к клею, гарантировалось, что никакое количество воды никогда не сможет растворить его.

А пробка?! Он же был в ботинках!.. Представьте себя, вытаскивающего пробку в ванне ногами в зашнурованных ботинках…

А в это время в нашей комнате я и мой брат были погружены в спор. Я говорил, что подарок очень понравился моему отцу, а мой брат сказал — нет. Мы не могли прийти к окончательному решению, так как с моим отцом никогда ничего не знаешь точно. «Глю-глю-глю», — бормотала себе вода по-скандинавски, вытекая из кранов. «Нор гот вайс, — хвастался мой брат на своем немецком, — нор гот вайс[45]».

Кроссовки

В день Катастрофы и героизма,[46] когда учительница Сара повезла нас на автобусе 57-го маршрута на экскурсию в мемориал Дом евреев Волыни, я почувствовал себя ужасно важным. Дело в том, что все ребята в нашем классе, кроме меня, моего двоюродного брата и еще одного мальчика, Арукмана, были детьми из семей выходцев из Ирака. К тому же я был единственным, чей дед погиб в Катастрофу.

Дом евреев Волыни был очень красивый и роскошный, весь из черного мрамора, который, наверное, стоил миллион. Там было много печальных черно-белых картин, списков стран и людей погибших в Катастрофу. Учительница сказала нам ни к чему не прикасаться, и мы парами чинно шли вдоль картин. Но я-таки потрогал одну картину, написанную на картоне. На ней был изображен бледный худой человек, который держал в руке бутерброд и плакал. Слезы так и текли по его щекам.

Орит Салем, с которой я шел в паре, пообещала рассказать учительнице, что я трогал картину. Я сказал ей — пусть говорит, кому хочет, даже директору школы, — мне все равно. На картине — мой дед, и я могу трогать все, что захочу.

После этого нас завели в большой зал и показали фильм о маленьких детях, которых запирали в кузове крытого грузовика, а потом душили газом. После фильма худой пожилой мужчина поднялся на сцену и рассказал нам, какие нацисты были негодяи и убийцы, и как он мстил им, даже душил одного солдата своими собственными руками до тех пор, пока тот не умер. Джерби, сидевший рядом со мной, сказал, что старик врет, поскольку по его виду никак не скажешь, что он мог побить хотя бы одного солдата в мире. Но я заглянул в глаза этого пожилого человека и поверил ему. В его глазах было столько гнева, что даже самый крутой бандюга, у которого крыша поехала, против этого человека — мелочь пузатая.

В конце своего выступления, когда он закончил рассказывать нам, что делал в годы Холокоста, старик сказал, что то, что мы только что услышали, очень важно не только для прошлого, но и для происходящего сейчас, поскольку немцы все еще живы и у них все еще есть страна. Он сказал, что никогда не простит их, и надеется, что мы тоже не сделаем этого, и не дай Бог нам поехать в Германию, потому что, когда он со своими родителями поехал туда пятьдесят лет назад, все выглядело чудесно, а закончилось адом.

— У людей часто короткая память, — сказал старик, — особенно на плохие вещи. Люди предпочитают забывать, но вы не забудете. Каждый раз, когда увидите немца, вспомните, что я рассказал вам. И всякий раз, когда вы видите немецкие товары, будь то телевизор, а большинство фирм по производству телевизоров являются немецкими, или что-то еще, всегда помните, что под элегантной упаковкой находятся части и детали, сделанные из костей, кожи и плоти мертвых евреев.

Когда мы выходили, Ажерби опять сказал, что, если тот старик кого-то задушил в своей жизни, то он, Ажерби, исполнитель танцев живота. А я подумал про себя — хорошо, что у нас телик — израильский Amkor. Кому нужны проблемы.

Две недели спустя мои родители вернулись из-за границы и привезли мне кроссовки. Мой старший брат заранее сказал маме, что я о них мечтал, и она купила самые лучшие. Мама улыбалась, когда вручала мне подарок, поскольку была уверена, что я не догадываюсь о содержимом полиэтиленового пакета. Но я сразу узнал фирменную эмблему Adidas на нем. Я вытащил коробку из пакета и сказал «спасибо». Коробка была прямоугольная, как бы в форме гробика. Внутри лежала пара белых кроссовок с традиционными тремя голубыми полосками на них и надписью Adidas на внешней стороне. Мне даже не нужно было открывать коробку, чтобы увидеть это, я и так знал.

— Давай примерь, — сказала мама и развернула упаковочную бумагу, — посмотрим, как они сидят. — Не имея представления о том, что происходит, она все время улыбалась.

— Ты знаешь, они ведь из Германии, — пробормотал я, перехватив ее руку.

— Конечно, я знаю, — улыбнулась опять мама, — Adidas — лучшая марка в мире.

— Дедушка тоже был из Германии, — пытался я намекнуть ей.

— Дедушка был из Польши, — поправила меня мама. Она на минутку опечалилась, но это сразу прошло.

Мама натянула мне на ногу одну кроссовку и принялась завязывать шнурки. Я молчал. Ничего нельзя было поделать, так как она не представляла, что происходит. Она никогда не была в Доме евреев Волыни. Никто никогда не объяснял ей этого. Для нее эти спортивные туфли были всего лишь кроссовками, но для меня Польша все равно была Германией. Я сидел молча и позволил маме надеть мне и вторую кроссовку. Не было смысла все рассказывать и опечалить маму еще больше.

После того, как я сказал «спасибо» еще раз и поцеловал ее в щеку, я объявил родителям, что пойду на улицу поиграю. «Эй, будь осторожен, — сказал с улыбкой отец, сидя в своем кресле в гостиной, — не протри подошвы в первый же день!» Я снова посмотрел на белые кожаные туфли на моих ногах. Я взглянул на них и вспомнил все, что старый душитель приказал нам помнить. Я прикоснулся к голубым адидасовским полоскам и вспомнил того своего дедушку на картонной картине.

— Ну как, удобно тебе в них? — спросила мама.

— Конечно, удобно, — ответил за меня мой брат. — Это ведь не какие-нибудь дешевые кроссовки местного производства. Такие кроссовки носит сам Кройфф.[47]

Медленно, на цыпочках, чтобы минимально нагружать кроссовки, я направился к двери. Таким манером я осторожно дошел до парка. Там ребята из школы Борохова[48] уже разбились на три команды: Голландия, Аргентина и Бразилия. У «голландцев» как раз не хватало одного игрока, поэтому они взяли меня, хотя прежде никогда не принимали ребят из других школ.

В начале игры я еще остерегался — старался не бить по мячу носком, чтобы не сделать дедушке больно, но вскоре забыл об этом. В точности, как говорил старик в Доме евреев Волыни — люди забывают. Я даже забил решающий гол, причем пробил с лета.

Только после игры я все вспомнил и взглянул на кроссовки. Я вдруг почувствовал себя в них ужасно удобно, они были такие упругие, вообще гораздо лучше, чем выглядели в коробке.

— Классный ударчик был, а? — напомнил я дедушке по дороге домой, — вратаришка даже не сообразил, кто это так врезал ему. Дедушка ничего не ответил, но, судя по тому, как удобно мне было идти, я могу сказать, что он тоже был доволен.

Мой лучший друг

Я снимаю квартиру на четвертом этаже доме без лифта. Мой лучший друг нассал мне ночью на дверь. Так делают собаки, чтобы пометить свою территорию и отогнать чужих. Но он не собака, он мой лучший друг. И к тому же, это была не его территория, а это была дверь моей квартиры. За несколько минут до этого мой лучший друг ждал автобус. Он не знал, что делать. Понемногу мочевой пузырь начал у него давить. Он пытался крепиться, говорил себе, что автобус должен вот-вот подойти — только это и говорил себе вот уже больше двадцати минут.

И тогда вдруг он вспомнил, что я — его лучший друг — живу всего лишь в нескольких сотнях метров оттуда — на улице Заменгофа, 14, в съемной квартире на четвертом этаже дома без лифта. Он покинул автобусную остановку и пошел ко мне. Не совсем пошел — почти побежал, а потом и просто побежал. И с каждым шагом ему было все труднее сдерживаться, пока, наконец, он не решил зайти в какой-нибудь двор и помочиться на дерево или газовый баллон у стены.

Когда ему пришла эта мысль, он был уже в пятидесяти метрах от моего дома, к тому же эта идея показалась ему немного скотской и означала бы, что он совсем не может терпеть. О моем лучшем друге можно сказать очень много плохих вещей, но он не слабак. В итоге он дотащился еще пятьдесят метров до моего дома, затем поднялся на четвертый этаж, и с каждой ступенькой его мочевой пузырь продолжал раздуваться, как воздушный шар, который вот-вот лопнет.

Когда мой лучший друг, наконец, добрался ко мне, он постучал в дверь. Затем позвонил. И еще раз постучал. Сильно. Меня не было дома. Как раз сейчас, когда он так во мне нуждался, я — его лучший друг — предпочел пойти в какой-то бар и сидеть себе спокойненько у стойки, пытаясь уговорить каждую входящую девушку пойти ко мне и переспать. Мой лучший друг в отчаянии стоял перед моей дверью, он слепо полагался на меня, но теперь уже слишком поздно. Он не сможет сдерживаться, спускаясь все эти четыре этажа вниз. Единственное, что он мог сделать, после всего, так это оставить мне «Извини» на мятом клочке бумаги.

Девушка, которая согласилась пойти ко мне в ту ночь, раскаялась в этом, когда увидела лужу.

«Первое, — сказала она, — это мерзко. Я в это не наступлю. Второе, если ты и вытрешь, то запах уже по всему дому. И третье, — добавила она, скривив нежные губки, — если твой лучший друг мочится тебе на дверь, это о чем-то говорит». И после краткого молчания добавила: «О тебе», и, еще после паузы: «Ничего хорошего». После этого она ушла.

Это она рассказала мне о том, как метит территорию собака. Сказав это, она сделала краткую паузу после слова «собака» и многозначительно взглянула на меня, из чего я должен был понять, что есть много сходства между моим лучшим другом и собакой. Взглянув таким образом, она ушла.

Я принес из кухни половую тряпку и ведро с водой, а пока мыл, напевал себе под нос «Арсенальный холм». Я был очень горд собой, что сумел сдержаться и не влепил ей плюху.

Менструальные боли

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетная женщина, а мой муж — полковник запаса. Теперь он директор МАТНАСа[49] в бедном районе. У него дерьмовые отношения с окружающими. Сотрудники ненавидят его, потому что он все время на них орет. Они жалуются, что он относится к ним, как к солдатам-новобранцам.

По утрам я делала ему яичницу, по вечерам — шницель с картофельным пюре. Когда он был в хорошем настроении, говорил, что еда — отличная, однако ни разу не убрал за собой посуду. Приблизительно раз в месяц, в пятницу, он приносил домой подвявшие цветы, которые ему продавали дети русских олимов, пока он стоял перед светофором на каком-нибудь перекрестке.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женшина, и у меня менструальные боли, и что вдруг я обнаруживаю, что у меня дома закончились все гигиенические тампоны и что я пытаюсь разбудить своего мужа, полковника запаса, и сказать ему, чтобы он поехал в «Суперфарм[50]» или, по крайней мере, отвез меня туда, поскольку у меня нет водительских прав, а если бы и были, то у нас все еще служебный армейский автомобиль и мне тем более запрещено управлять им.

Я сказала ему, что это срочно, но он не внял. Только все время бормотал что-то сквозь сон и сказал, что еда — дерьмо, и что у него не принято, чтобы повара ходили в увольнение каждую неделю, так как это армия, а не детский лагерь.

Я приложила бумажные салфетки, сложенные в несколько раз, попыталась лежать на спине, не дышать и не двигаться, чтобы не текло. Но все тело болело, и кровь вытекала из меня со звуками испорченной канализации. Она текла у меня по бедрам, по ногам, затекала на живот. Пропитавшиеся кровью бумажные салфетки превратились в такую массу, которая прилипла к волосам и коже.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женшина, и что я ненавижу себя и свою жизнь. За то, что у меня нет водительских прав, за то, что я не знаю английского, что ни разу не была за границей. Кровь, которая вытекла на меня, уже начала засыхать, и я почувствовала, что это как проклятие. Что этой менструации не будет конца.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женшина и что я сплю и мне снится, будто я мужчина двадцати семи лет, жена которого опять беременна, потом он оканчивает медицинский курс и убеждает свою жену и маленькую дочку поехать с ним за границу на стажировку.

Они ужасно страдают, они не знают ни слова по-английски, у них нет друзей, там холодно, снег. И тогда однажды в какой-то Sunday я беру их на пикник и расстилаю на траве одеяло, они раскрывают корзины с провизией и раскладывают деликатесы. Когда мы заканчиваем есть, я достаю из багажника охотничье ружье и стреляю их, как собак.

Полиция приезжает ко мне домой. Лучшие детективы Иллинойса пытаются повесить на меня убийство. Они запихивают меня в комнату, они кричат на меня, они не разрешают курить, не дают пойти пописать, но я не раскалываюсь. А муж в кровати возле меня все время кричит во сне: «Тогда Егози сказал. Тогда он сказал. Я здесь сейчас командир».

Абрам Кадабрам

В пять часов приехали двое из конторы судебных исполнителей. Один, толстый и непрерывно потевший, осматривал вещи в квартире и заполнял бланки. Второй стоял, оперевшись о холодильник и невозмутимо жевал резинку.

— Крепко запутался, а? — спросил он Абрама.

— Да нет, — мотнул головой тот, — это не я, это мой товарищ. А я подписал ему гарантию.

— А, гарантию, значит — крепко влип, — сказал флегматичный и открыл дверь холодильника. — Можно? — показал он на начатую бутылку «Колы».

— Бери, — сказал Абрам, — бери, там еще фрукты есть в нижнем ящике. Ешь, он так даже легче будет, когда потащишь его вниз.

— Е-мое, а я и не подумал, — сказал флегматичный и начал пить прямо из пластиковой бутылки. — Без газа, — разочарованно заметил он. — Кауфман, — обратился он к толстому, который как раз вошел в кухню, — хочешь немного «Колы», а?

— Ей-Богу, Нисим, отстань ты со своей «Колой», — рассердился толстый, — ты не видишь, что я работаю?

— Как хочешь, — сказал Нисим и глотнул еще.

Толстый подошел к Абраму: «Скажи, сколько дюймов экран?»

— Экран? Какой экран? — переспросил Абрам растерянно.

— Экран, экран телевизора, того в коробке, в спальне, — повторил толстый нетерпеливо.

— Телевизора? Двадцать два дюйма. Но не трогайте его, это не мой. Это подарок для моей матери. На следующей неделе у нее день рождения — шестьдесят лет, пятнадцатого числа.

— Это ты купил его? — допытывался толстый.

— Да, я, но…

— Послушай, — сказал толстый и хлопнул Абрама по плечу потной рукой, — тому, кто не в состоянии заплатить долги, лучше бы не покупать подарков.

И вышел из кухни.

Второй грустно посмотрел на Абрама: «До чего ж паршиво не подарить матери подарка, да еще на шестьдесят лет», — проговорил он уныло.

Абрам не ответил.

— Запутался, а? — снова повторил флегматичный после нескольких минут молчания.

Толстый вернулся в кухню: «Послушай, пойдем на минутку в гостиную».

Абрам вышел за толстым на лоджию, там тот остановился возле большого ящика с чудесами. «Что это?» — спросил толстый.

— Это мой ящик с чудесами, — ответил Абрам.

— С чудесами, — толстый подозрительно прищурился. — Что это значит — с чудесами?

— Фокусы, с которыми я выступаю, — сказал Абрам. — Я фокусник, а в ящике — мой реквизит.

— Е-мое! — воскликнул флегматичный, который притащился за ними на лоджию. — То-то я все время думаю, что ты мне кажешься знакомым, только не знаю откуда. Ты же Абрам Кадабрам — фокусник в парике и с собачкой, который выступает в передачах для детей. Каждую неделю ты показываешь, как делать фокусы, правильно? Мой сын тащится от тебя. Каждый день он только и…

— Этот реквизит стоит много денег? — оборвал его толстый.

— Для меня — он очень дорогой, дороже денег, — сказал Абрам, — но для кого-нибудь еще… — он пожал плечами.

— Это — мне решать, — сказал толстый. — Открывай ящик.

Абрам открыл ящик и начал доставать из него всякие вещи. Большие и маленькие платки, трости, стеклянные банки и деревянные шкатулки.

— Что это? — спросил толстый, показав на деревянный ящичек средней величины, на крышке которого было вырезано изображение дракона, изрыгающего огонь.

— Я покажу тебе, это — волшебство. Чудо из страны чудес. — Сказал Абрам и бросил на толстого ироничный, взгляд. Он смахнул пыль с черного цилиндра и надел его на голову. Затем подошел к стоявшему на буфете радиоприемнику со встроенными часами, вынул вилку электропровода из розетки и положил приемник в ящичек.

— Фокус-покус, — провозгласил Абрам и дважды легонько стукнул волшебной палочкой по ящичку. Затем он открыл его — ящик был пуст… Нисим уважительно присвистнул.

— Немедленно верни этот приемник! Ты слышишь — немедленно! — закричал толстый и замахал перед лицом Абрама одним из бланков. — Я уже выписал на него квитанцию!

Абрам улыбнулся и снова открыл ящичек. Внутри лежала черная накидка. Абрам перекинул ее через руку и направился в спальню.

— Ты лучше не зли меня, ты слышишь? Немедленно верни приемник! — вопил толстый, не отставая от Абрама.

В спальне Абрам набросил накидку на картонную коробку с телевизором, который купил для своей матери.

— Ты что это делаешь? — кипятился толстый.

Абрам взглянул ему прямо в глаза и прошептал: «Алла казам — алла казум». Он резко сдернул накидку с коробки — она осталась на своем месте. Толстый облегченно вздохнул. Абрам раскрыл коробку — она была пуста… Нисим, заглянувший в нее из-за плеча толстого, восторженно захлопал в ладоши.

— Ну, ты совсем зарвался, — процедил толстый. — Так вот знай: то, что ты сделал — уголовное преступление, это фактически кража. Ты слышишь меня? Я немедленно иду сообщить об этом в полицию, ты слышишь?

Толстый вышел из комнаты, хлопнул дверью.

— Это было поразительно, просто поразительно. — восторгался Нисим. — Но будь осторожен: этот Кауфман — сволочь, он действительно пойдет в полицию.

— Переживем, — отмахнулся Абрам и вытащил телевизор из-под кровати, где прятал его все это время. — Он вернется с полицией не раньше, чем через полчаса — достаточно времени, чтобы отнести телевизор на квартиру к родителям.

Нисим помог Абраму поднять телевизор.

— Спасибо, — сказал Абрам.

— Я хоть и не знаю твою мать, но все равно пожелай ей веселого дня рождения и от меня, а?

Абрам согласно кивнул и вышел из комнаты.

— Эй, Абрам, — услышал он, когда уже выходил из квартиры. Абрам остановился и обернулся — в конце коридора стоял Нисим в цилиндре, подмышкой он держал волшебную трость.