Собрание сочинений в 5-ти томах. Том 4. Жена господина Мильтона, Стихотворения

Как призрак любви. Удивительны те,

Кто, веря в любовь, в уединение душ,

Вселяются в нас и по жизни ведут.

Господи! - опять он вспоминает свое безрезультатное путешествие в Италию! Может, он надеялся там встретить Венеру?

Когда Мильтон дочитал главу до конца, он сообщил мне, что Транко согласилась служить нам за пятнадцать шиллингов в год, и он думает, что она не станет нам обузой. И добавил:

- Если она окажется честной и трудолюбивой женщиной, то после того, как ваш отец выплатит мне обещанные деньги, я стану ей платить сто пятнадцать шиллингов в год.

При его словах я воскликнула.

- Что еще за обещанные деньги? Надеюсь, что он вам обещал немного, потому что мы небогаты, и ему приходится много тратить на нужды именья.

- Нет, он мне должен не так много, как мне хотелось бы - всего тысячу фунтов. Отец обещал мне заплатить на Михайлов день, когда к нему поступят деньги из Уэльса, и тогда же он мне выплатит старый долг, который уже давно просрочен.

Меня поразили эти новости - я могла поклясться, что у отца нет ни клочка земли в Уэльсе. А если у него они были, зачем он тогда принудил меня к этому браку, заявив, что мы - нищие? И еще, неужели он соблазнил моего мужа обещанием денег, которых, как он знал, у него никогда не будет?!

Я поблагодарила мужа за Транко и продолжила чтение, но в голове у меня вертелись мысли по поводу моего приданого.

Мильтон закрыл книгу, подошел ко мне и, раздвинув волосы на шее, как раздвигают занавес, поцеловал меня в ямочку. Я не знала, что сказать, и делала вид, что продолжаю читать. Но он взял у меня из рук книгу и захлопнул ее. Мильтон запер двери дома и повел меня наверх, где меня ожидал сюрприз.

Я была поражена, когда увидела, что наша спальня украшена прекрасными индийскими шелками и лентами, а на постели лежали полосатые серебряные и с золотом ткани. На столике было разложено пиршество для влюбленных и стоял серебряный кувшин с вином, красивые фрукты и кексы с тмином.

- Дорогой муж, почему ты из всех двенадцати дней выбрал именно сегодняшний день, когда я не смогу быть с тобой?

- Почему я не могу это сделать? - спросил Мильтон, становясь лиловым, как бородка у больного петуха индейки.

- Потому что, - ответила я, - у меня сегодня расцвели красные цветочки.

- Цветы! Опять цветы?!

- Вытаскивай раскладушку, - сказала я, не зная плакать мне или хохотать.

- Но почему ты мне не говорила? - начал он.

- И разве ты мне не приказывал молчать? - спросила я.

Глава 15

Возвращение в Форест-Хилл

Чем больше я пыталась объяснить моему мужу, что своей суровостью и нетерпимостью он только ухудшает отношения со мной, тем больше он злился и бушевал. Он никогда не признавал себя виноватым, боясь, что подобное признание может подорвать его авторитет. Он часто менял собственное мнение, даже в вопросах религии, хотя я пишу об этом без упрека и иронии, а просто констатирую факт. Он был постоянен в одном - в вере в собственную непогрешимость. Ни один человек на земле не был так предан самому себе!

Чтобы наказать меня за мой обман и глупую шутку, как он назвал это, он изгнал меня из спальни на три недели, заставив спать в крохотной каморке позади спальни. Днем он мне не позволял выходить из дома. Мне было совершенно нечего делать - наша одежда была в полном порядке, а вышивала я плохо. Мы не держали птицу и не варили пиво.

Мне нравилось возиться в кухне, но муж мне сказал, что там без моей помощи вполне могут справиться Джейн и Транко и что я стану только отвлекать их разговорами. Он мне не позволял петь и играть на гитаре, потому что, как он говорил, мое пение отвлекало его от занятий. Со мной никто не мог поиграть в карты, и мне нечего было больше делать, как только читать. Но если я хотела взять с полки книгу, то прежде должна была попросить у него позволения. Если он считал, что мне не следует читать эту книгу, то я ее не получала. Я попросила разрешения присутствовать на уроках латыни для его племянников, потому что я еще не забыла азы латыни, когда учила ее у нашего викария преподобного Фулкера, но он ответил, что мое присутствие станет отвлекать мальчиков и ему будет очень неудобно.

- И кроме того, - сказал он улыбаясь, - одного языка для женщины вполне достаточно.

Дни тянулись тяжело и долго, как процессия старых повозок с несмазанными осями, которых тащат из болота уставшие волы. Пришло письмо от матушки, в котором она писала, как сильно скучает по мне и как ей не хватает моей помощи по дому и по хозяйству, ведь я присматривала за младшими детьми, помогала в сыроварне и заботилась о домашней птице.

Она писала, что только теперь оценила эту чертову Транко, волшебницу в изготовлении настоек и к тому же спокойная, сговорчивая женщина. Письмо матери заканчивалось словами: "Если бы ты могла приехать к нам до Михайлова дня, то смогла бы мне сильно помочь. Должна признаться, милое дитя, хотя ты самая неспокойная из всех моих одиннадцати детей, ты ближе всего сердцу твоей замученной и любящей матери, Энн Пауэлл. Отец шлет тебе огромный привет. Передавай привет господину Мильтону".

Мать вложила в конверт отдельный листок бумаги и дала понять, что его лучше не показывать мужу. На бумаге были следующие слова: "Мне очень жаль, что тебе придется пару месяцев проходить через чистилище с этим надменным, лицемерным фарисеем, пока, наконец, тебе не удастся поставить его на должное место. Если у тебя остались мозги, ты не уступишь ему ни полдюйма, иначе он из моей принцессы-дочки сделает мрачное с потухшими глазами чучело. Моя дочь заслуживает лучшего, и да поможет ей Бог!"

Мне было известно, что мужу нравилось, когда его окружали радостные лица. Хотя он по-прежнему никуда меня не выпускал, но, наверно, из чувства стыда продолжал нормально разговаривать со мной в присутствии домашних и даже временами втягивал меня в приятный разговор. Но я не считала себя обязанной притворяться, как это делал он, чтобы сохранять видимость мира. Я на его вопросы отвечала весьма однозначно: "нет" или "да", и "я не знаю". Я не стала притворяться счастливой, потому что чувствовала себя несчастной. Я продолжала хандрить, отказывалась от пищи, постоянно вздыхала и еле волочила ноги, зевала во время его лекций и часто прикладывала к глазам платок.

Чем больше мои демонстрации раздражали Мильтона, тем с большим удовольствием я продолжала играть роль грустной обиженной жены. Но я ни на что не жаловалась и не грубила ему.

Через несколько дней Джейн ополчилась на Транко. Я не нравилась Джейн, и я отвечала ей тем же. Но она не смела открыто грубить мне, и поэтому выбрала окольный путь: делала гадости Транко, которую поносила как только можно, когда неподалеку был мой муж. Она обвиняла ее в лени, грубости, неподчинении и мелком жульничестве. Транко набралась терпения и старалась никогда не спорить с Джейн. У Джейн постоянно было Божье имя на устах, а дьявол в сердце, и она каждый день придумывала разные гадости, стараясь посильнее досадить Транко и превратить для нее кухню в ад. Она задумывала разные грязные ловушки для моей дрожащей Транко. Джейн могла войти в столовую, где Транко накрыла стол к обеду и перемешать ложки и ножи, и убрать пару тарелок или чашку, положив их обратно на полку. После того, как Транко убирала в кабинете мужа, она могла туда войти и перепутать на столе все бумаги. Как-то раз я ее поймала, когда она взяла корзинку с мусором, который Транко собрала, тщательно подметя весь дом, разбросала весь мусор по лестнице. Я ничего не сказала, подождав, когда она станет обвинять Транко перед Мильтоном в том, что та не подмела лестницу. Он поднялся наверх, увидел мусор и вызвал Транко, чтобы спросить, почему она не подмела лестницу.

Тогда я сказала:

- Муж мой, Транко все сделала, как нужно, а твоя Джейн, я видела это собственными глазами, взяла корзинку с мусором и разбросала его по лестнице. Она это сделала, по моему мнению, чтобы вы злились на бедную Транко. Вы знаете свою подхалимку Джейн, которая сумела втереться к вам в доверие, но она противное, фальшивое и злобное создание.

После чего начался жуткий шум. Джейн Ейтс торжественно клялась в собственной невиновности и обвиняла меня в том, что я ее зря обвиняю, чтобы выгородить ленивую Транко. Она спрашивала моего мужа:

- Разве я не служила вам верно столько лет, с тех пор, как мы были еще детьми, никогда не совершала ни единой ошибки? Неужели вы поверите этой нахальной девчонке, вашей жене, обвиняющей меня в таком поступке, который если бы был правдой, не позволил бы мне и дальше вести ваше хозяйство.

Мой муж ее успокаивал, перед ним встала сложная проблема: поверить моему или ее слову. Старик Мильтон весьма хитро разрешил ситуацию. Он заявил, что я ошиблась, и заставил Джейн признаться в том, что она держала в руках корзинку с мусором и отнесла ее вниз и, может, в это время немного мусора просыпалось. Но все трое упорствовали, говоря, что Транко виновата в том, что она не подмела лестницу. Я продолжала спорить: если бы она не подметала лестницу, то странно, что мусор лежал на ней маленькими кучками, перемешанный с кусочками зеленой шерсти с ковра из кабинета старого Мильтона. Они меня не желали слушать, и мой муж объявил, что "он уже сыт по горло этой грязью", и приказал мне молчать, чтобы не было хуже для Транко. Потом он четыре раза сильно ударил Транко тростью по плечам, но она меня пожалела и не вскрикнула.

Муж странно повел себя после того, как изгнал меня из комнаты, а я продолжала оставаться хмурой и молчаливой. Я даже не могла себе представить, что же за этим последует.

Но я не желала мириться с несправедливым наказанием. Не могу точно сказать, действительно в то время Нед и Джонни начали больше лениться, или он пытался срывать на них собственную злобу, но раза два или три в день я слышала тяжелые удары его трости по худеньким телам или резкий удар линейки по перемазанным в чернилах пальцам, потом мальчики начинали горько плакать. Они могли к нему обращаться только на латыни или греческом, но когда в воздухе свистит трость, как ребенок может вспомнить род, число и наклонение, чтобы правильно молить о пощаде?!

Как-то, когда мой муж так сильно избил Джонни, что тот не мог сидеть и простоял у стола весь обед, и его бледное личико было в синяках, я спросила, почему он так суров с детьми.

- Жена, - ответил он мне, - неужели ты считаешь себя мудрее Соломона, который всегда говорил: "Не жалей розги и не порть ребенка". Сегодня утром Джонни был глупым, упрямым и пытался оправдать свою ошибку.

В ушах у меня все еще раздавались вопли мальчика и его крики.

- Miserere, Domine; Ignosce, Domine, Ignosce! [Помилуй, Господи; прости, Господи, прости! (лат.)]

Я резко спросила мужа:

- Разве твой наставник в Кэмбридже никогда не бил тебя линейкой за ту же самую ошибку? - и пошла прочь, не дожидаясь ответа.

Это был десятый день моего наказания, и перед ужином я отправилась наверх в свою каморку и достала мой милый дневник. Я отперла замок и начала писать. Я вся дрожала от ярости и с трудом выводила буквы.

"Мари Пауэлл вышла замуж за Джона Мелтона, или Мильтона Младшего, и он поменял ее имя на Мэри Мильтон. Таким образом, она поменяла благородный герб Пауэллов, который ее отец нарисовал для нее на первой странице дневника, на герб Мильтонов, который по ошибке был получен его отцом, ростовщиком, и неблагородный Джон Мильтон Младший жульнически получил не принадлежащие ему титулы эсквайра и джентльмена".

Я перестала писать и предалась мечтаниям о Муне. Муж подошел к двери и открыл ее, не постучав, как он обычно это делал. Он увидел меня с книгой и спросил, что я читаю.

- Ничего.

- За такой ответ моего ученика, я его сильно бью.

- Я в этом не сомневаюсь, - ответила я, снова приходя в ярость. - Ты гораздо щедрее на линейку и трость, чем на вкусное печенье.

- Что за книгу ты читаешь без моего позволения? - угрожающе повторил он.

- Мою собственную книгу, - ответила я, быстро заперла замочек и, положив книгу на сундук, села на нее.

- Дай мне книгу или я вытащу ее из-под тебя, - приказал Мильтон.

- Ни за что! Это мой дневник, мне его подарила моя крестная Моултон. Она дала мне совет никогда и никому его не показывать.

- Жена, ты должна помнить свою свадебную клятву: у тебя теперь нет никакого имущества, все принадлежит только мне!

- Правильно, но ты давал мне такую же клятву, а раз ты мне не даешь некоторые свои книги, я считаю возможным не показывать свою тебе. Тебе не на что жаловаться!

- Ты не подчиняешься мне? - переспросил Мильтон. - Ты посмела мне сопротивляться?

- Конечно, - ответила я, вне себя от возмущения. - И если ты только посмеешь коснуться меня пальцем, ты, закоренелый злодей, я не стану тебя молить о пощаде, как это делают твои несчастные ученики, а стану защищаться зубами и ногтями, как ты когда-то защищался против твоего наставника господина Чаппелла, и клянусь, на тебе останется множество отметок!

- Так, - он начал шумно дышать, - значит, ты вот как себя ведешь! Мое пламя, мой дух, моя кровь! И грязная тварь! Соломон писал, что плохая жена для мужа, как болезнь в его костях, и ее следует бить!

- Не смей заниматься пустой риторикой, вонючий дешевый плагиатор, неряха, грязнуля и грубиян, избивающий детей, пожиратель вонючего мяса! - кричала я, потому что, клянусь Богом, когда меня злили сверх меры, я становилась истинной дочерью собственной матушки. - Ты что, принимаешь меня за ослицу и считаешь, что я стану терпеть твои унижения?

Он оторопел и выдавил только: "Я поговорю с тобой утром!"

И вылетел из комнаты и запер за собой дверь.

Я спокойно разделась, легла в постель, прикрылась стеганым покрывалом и уснула. Я спала хорошо, сначала мне снились приятные сны. Но потом мне приснился Мун, и я видела, как он ворочает камни у реки, а позади него возвышался полуразрушенный замок и вокруг сновали солдаты. Я его спросила:

"Как ты поживаешь, милый Мун?"

А он мне ответил:

"Как я могу поживать, если ты вышла замуж за другого? Я ворочаю камни и курю трубку и жду лучших дней".

Мун от меня отвернулся и отправился к замку. Я не могла идти за ним, потому что у дверей стоял караул с пикой и караульный начал мне показывать некоторые элементы артикула и все время приговаривал: "Смотри, Мэри, как это упражнение нужно выполнять!" Я внимательно вгляделась в его лицо и увидела, что это был мой муж.

"Оставь меня в покое", - сказала я ему.

"Куда же я пойду, жена?" - жалобно поинтересовался он.

"К твоей исчезнувшей милой Миколь, королеве фей, которую когда-то ты вызывал в Бабрахеме, неподалеку от Кембриджа, с помощью свечи и волшебной палочки и у кого ты просил бессмертия за весьма высокую цену". Почему я это сказала, не пойму, я попыталась пробежать мимо него, но у него от рыданий затряслись плечи, мне стало его жаль, и я сказала:

"Муж мой, я не хотела тебя обидеть!"

Он засунул руку в карман и достал оттуда завернутые в бумажку кексы с тмином и предложил их мне.

"Но они стали черствыми", - сказал он, продолжая плакать.

Я больше ничего не помню, но проснулась я с улыбкой и передо мной стоял муж в сюртуке и шляпе. Светало, мне еще не нужно было вставать, поэтому я поздоровалась с ним и спросила, почему он так рано встал.

Он мне ничего не ответил, и я ему сказала, что жалею о нашей ссоре и что хочу быть для него хорошей женой, но не могу целыми днями сидеть дома и ничего не делать, мне нужно совершать прогулки, чтобы держаться в норме. Поэтому у меня в голове бродили разные мысли, я даже не знала, почему я ему наболтала столько глупостей.

Он коротко ответил:

- Нет, Мэри, мы не ссорились, потому что не бывает ссор между хозяином и слугой. Ты показала себя непослушной и вела себя крайне неприлично, и всю ночь я раздумывал, как мне дальше поступить с тобой, и только перед рассветом мне в голову пришла блестящая идея. Я не могу тебя побить, хотя ты этого заслуживаешь, иначе будет скандал. Как говорил мудрый Виргилий, ни один мужчина не может прославиться покорением женщины. Я не могу больше держать тебя в заключении - это неудобно и вредит твоему здоровью. Я не могу лишить тебя денег, потому что не плачу тебе, а ты не поддаешься, когда я ласково пытаюсь что-то тебе объяснить. Простить тебя было бы слабостью с моей стороны. Я хочу, чтобы тебе стало очень стыдно, я отошлю тебя домой к отцу в Форест-Хилл и не приму тебя здесь, пока не буду полностью уверен, что ты искренне раскаялась. Больше того, я ожидаю твоего возвращения на Михайлов день, эсквайр Пауэлл должен заплатить мне обещанное приданое в тысячу фунтов и еще - пятьсот фунтов. Он должен понять, что без денег я тебя не приму!

Я начала смеяться, и когда пораженный муж спросил меня, почему я так веселюсь, я ему ответила, что к Михайлову дню кексы будут такими же черствыми, как и бисквит тетушки Джонс.

- Какие кексы? - непонимающе спросил он.

- Простите меня, - ответила ему я. - Это мне приснилось во сне, что караульный достал из кармана кексы с тмином. Но это был лишь сон, и я до сих пор еще не проснулась.

Я уверена, что, увидев мои обнаженные руки и великолепные волосы, рассыпавшиеся по подушке, он ждал, что я обращусь к нему с униженной мольбой, да к тому же еще и прослезилась, а он смягчился бы ко мне. Если бы я молча подвинулась и освободила для него место в постели, он сразу сорвал бы с себя одежду и стал бы страстно меня любить и позабыл о несчастных дрожащих маленьких мальчиках, ожидавших его внизу в холодной классной комнате и готовых читать отрывок из Помпония Мела или Юлия Солиния Полихистора. Но я была гордой девушкой и не могла забыть, как он встал на сторону Джейн Ейтс, как страдала бедная Транко, как он грубо обходился со мной и громко потребовал показать ему дневник, и бесконечные побои, которыми он награждал своих племянников. Но самое главное, разве он не пожелал отослать меня прямиком в Рай? И поэтому я ему сказала:

- Делайте, как вы пожелаете, тоскливый вы человек, мне все равно. Но я должна вам признаться, что предпочитаю публичный стыд в Форест-Хилл моему страданию на Олдерсгейт-стрит.

Он не сводил с меня свирепых глаз и крепко сжал кулаки. Я его изгнала из конурки следующими словами:

- Так как я всего лишь формально числюсь вашей женой, и вы решили отправить меня обратно домой в состоянии невинности, вам не стоит здесь стоять и глазеть на меня. Вы оскорбляете мою скромность. Огради меня, Бог! Вспомните, как отвечала чистая и непорочная Леди в вашей пьесе, поставленной в Ладлоу, когда нахальный волшебник держал ее пленницей в собственном замке и пытался раздеть ее взглядом.

Он ушел, я причесалась и спустилась к завтраку. Я была спокойна и уверена, что он это заметил потом. Я плотно поела и, сидя за столом, сказала старому господину Мильтону, и это слышали мальчики:

- Отец, мне жаль вас оставлять, но всему виной ваш сын Джон, который был прекрасным для меня мужем. Здесь для меня нет никакой работы, а моя матушка просит меня приехать и помочь ей по дому. Джон позволяет мне уехать, потому что он полностью мне доверяет, и сегодня утром я уеду в почтовой карете с Транко. Она присмотрит за мной.

Муж собрался было резко возразить мне, но потом передумал и сухо заметил:

- Да, сэр, жена покидает меня утром, и я надеюсь, что она вернется к нам и станет больше любить наш дом, чем раньше.

Старый джентльмен воскликнул пронзительным голосом:

- Джон, у тебя действительно хороший характер, я верю, что ее мать оценит твою доброту. Ты знаешь, если в городе летом почти нет дел, а зимой наоборот, то в деревне - летом дел невпроворот, а зимой там всем гораздо легче, - он повернулся ко мне и заметил: - Дорогое дитя, я надеюсь, что тебе не надоела наша скромная, но духовная жизнь в нашем доме, и ты не скучала по охоте с соколом и другим сельским развлечениям. Джон - благородный человек, и если он такой же хороший для тебя муж, каким хорошим сыном был всегда для меня, ты - самая счастливая из всех женщин!

- Отец, я всегда стану с любовью вспоминать о вас, пока меня здесь не будет, - ответила ему я.

Мой сундук уже был упакован, Транко связала свой узелок. Ей не терпелось поскорее отсюда убраться. Мой муж извинился, сказав, что сегодня утром ожидает ученую компанию и нас проводил к карете Мильтон Старший. Чтобы отвезти туда мой сундук, мы наняли человека с тачкой. До отъезда муж позвал меня в кабинет, чтобы якобы попрощаться, но вместо этого он положил передо мной бумагу, которую он приказал мне подписать, прежде чем он меня отпустит. В бумаге было написано:

"Я, Мари Пауэлл, или Мэри Мильтон, пятого июля 1642 года по собственной воле и согласию покидаю дом эсквайра Джона Мильтона Младшего, расположенный во втором участке прихода святого Ботольфа, в Лодерсгейт-стрит в городе Лондоне, и я, Мари Пауэлл, торжественно сообщаю, что возвращаюсь в отчий дом Ричарда Пауэлла в Форест-Хилл в графстве Оксон. Мой отец Ричард Пауэлл, эсквайр, мировой судья, и я признаю, что остаюсь такой же невинной, как и в то время, когда Джон Мильтон Младший взял меня в свой дом, и я заявляю, что вышеупомянутый Джон Мильтон хорошо обращался со мной и не удержал у себя часть моего имущества или деньги, которые я привезла с собой, когда приехала по доброй воле к нему в дом".

Я подписала эту бумагу в присутствии Джейн Ейтс, и она поставила на ней значок, как свидетель. Джейн не умела читать, а мой муж не рассказал ей о содержимом моего заявления и поэтому все осталось в секрете. Я уверена, что подписала бы любую бумагу, только чтобы скорей вырваться из этой тюрьмы, а поскольку все, что там было написано, было правдой, мне казалось, что это заявление не принесет мне сложностей и никак не навредит в будущем.

Мне казалось, что муж мне не верил, поэтому заставил подписать бумагу, чтобы я зря не жаловалась отцу на то, что муж плохо со мной обращался, чтобы я не отдалась никакому любовнику.

Я радовалась, шагая по аллее, и, наконец, вышла на Олдерсгейт-стрит, а потом мы шли по многолюдным улицам в Бишопсгейт. Старик быстро шагал рядом со мной и без конца причитал о том, как изменился Лондон с тех пор, как он впервые сюда пожаловал в середине правления королевы Елизаветы.