Двумя или тремя быстрыми ударами Мукоки прикончил животное. Потом, с ловкостью, характерной для его расы, он вытащил нож и решительным взмахом надрезал кожу вокруг головы волчицы, пройдя как раз под ушами. Лёгкое встряхивание сверху вниз, потом снизу вверх, потом вправо, влево – и скальп отделился.

Это было сделано так искусно, что Род, сам не сознавая, что говорит, не мог удержаться от восклицания:

– Ты так же скальпируешь и людей, Муки?

Старый индеец поднял глаза, посмотрел на него пристально одно мгновенье и широко раздвинул свои челюсти. Раздался какой-то звук, который Роду уже приходилось слышать и который у Мукоки ближе всего походил на смех, на тот смех, каким смеются обыкновенные люди. Действительно, обычно, когда Мукоки хотел смеяться, он издавал звук, которому не было названия, нечто вроде кудахтанья, ни Род, ни Ваби никак не могли научиться подражать ему, хотя очень старались в течение целого месяца. Но на этот раз весёлость его была беспредельна.

– Никогда не скальпировать белых. Мой отец делать это, когда был молодой. Никогда не делать потом. Я никогда.

И смех его, снова перешедший в гортань, превратился в обычное кудахтанье, которое ещё продолжалось, когда оба спутника подошли к стоянке.

Не больше десяти минут употребили они на сборы и на лёгкий завтрак. Начинался сильный снег. Отправившись немедленно в путь, они могли быть уверены, что следы их будут сейчас же заметены. А это было наилучшее, чего только можно желать, поскольку речь шла о возможном преследовании вунгов. С другой стороны, нечего было бояться, что Ваби не сумеет найти их, так как было решено, что они должны всё время неуклонно следовать по течению замёрзшей Омбакики. Ваби должен был нагнать их до наступления ночи.

Ваби тоже не терял времени. Вооружившись своим ружьём, револьвером и охотничьим ножом, с топором за поясом, он дошёл до окраины озера, до того места, где в лиственницах разыгрался неравный поединок между старым лосем и волками. Он нашёл следы развязки его несколько дальше, на снегу, по которому рассеяны были остатки огромного скелета, а рядом с ними лежала пара колоссальных рогов.

Стоя на этом необычайном поле сражения, Ваби много дал бы, чтобы и Род мог увидеть его. Несколько костей – вот всё, что осталось от старого героического лося. Но голова и поднимавшиеся над ней рога были нетронуты. Это были самые великолепные рога, какие молодому человеку когда-либо приходилось встречать в Великой Белой Пустыне. И ему пришло в голову сохранить этот роскошный трофей и отвезти его позднее в цивилизованную страну, где за него можно будет получить сто долларов, если не больше.

Легко было видеть, что бой был горячий. Рядом со скелетом лося лежала волчья туша, наполовину объеденная другими волками, а пятнадцатью футами дальше находилась вторая, в таком же состоянии. Обе головы были целы, и Ваби скальпировал их. Потом он продолжал свой путь.

Там, где, как он помнил, он израсходовал свои последние два заряда, лежали ещё два убитых волка. На опушке леса из лиственниц он нашёл третьего. Без сомнения, этот последний волк был ранен в течение того же дня им или Родом и пришёл умирать в это место, где, по всей вероятности, и был прикончен своими собратьями. На расстоянии полумили, там, где стрельба развернулась вовсю, шестой и седьмой волчьи трупы дополняли коллекцию. Ваби взял их скальпы и вернулся к останкам старого лося.

Голова животного была во многих местах прокушена. Но так как на ней было мало мяса, то она не возбуждала в волках особой кровожадности, и они скоро перестали набрасываться на неё. В тех местах, где шкура была повреждена, её легко можно было зашить и заштопать. Индейцы фактории были искусными мастерами в такого рода работе.

Но как сохранить эту голову до возвращения, то есть в течение нескольких месяцев? Если подвесить её к ветке дерева, то можно опасаться, что она испортится при наступлении первых же тёплых дней будущей весны. Была и другая опасность – её мог украсть какой-нибудь охотник, случайно проходящий мимо.

Ваби знал, что индейцы имеют обыкновение сохранять замороженные головы лосей и оленей, иногда в течение очень долгого времени в так называемых ледяных ямах. Самое лучшее было последовать их примеру. Поэтому он не без труда поволок огромную голову с рогами в самую гущу лиственниц, куда редко проникали солнечные лучи, и, взяв топор, принялся за работу.

Полтора часа без передышки копал он промёрзшую землю и вырыл наконец достаточно большую яму, чтобы поместить в ней свой драгоценный трофей. На дно он насыпал толстый слой снега, который утоптал ногами и прикладом ружья. Потом, положив на него огромную голову, наполнил яму землёй, которую разбил на возможно более мелкие комья. Он закончил тем, что скрыл засыпанную яму под новым толстым слоем снега. Затем сделал топором нарезки на двух соседних деревьях и двинулся в обратный путь к своей стоянке.

«Эта земля, – рассуждал он сам с собой, не переставая идти, – не оттает раньше июня. Семь волчьих скальпов по пятнадцати долларов – это составит сто пять долларов. И сто долларов за голову – вместе будет двести пять. Другими словами, семьдесят долларов в среднем на брата. Хе-хе, дружище Род, весьма приличный заработок за двадцать четыре часа работы».

Экскурсия Ваби продолжалась три часа. Шёл густой снег, когда он добрался до опустевшей стоянки и разыскал уже наполовину заметённые следы Родерика и Мукоки, а также маленьких санок, нагруженных их общим багажом, который тащил старый индеец.

Склоняя голову под белыми, неслышно падающими хлопьями, юноша решил как можно скорее нагнать своих спутников. Снег падал такой густой, что он видел перед собой не дальше чем на десять шагов. Противоположный берег реки совершенно исчез. Такой погоды можно было только желать, чтобы избегнуть преследования вунгов.

Два часа подряд он шёл так без устали. Следы тех, кто двигался впереди него и шагал медленнее, становились всё более и более свежими. Явное доказательство, что он нагонял их. Но, по правде сказать, ему не слишком легко было распознать, что это были следы человеческих ног. Ибо снег настолько изменял их, что любой другой с одинаковым успехом мог принять их за следы лося или оленя.

После третьего часа ходьбы, полагая, что он сделал по меньшей мере десять миль, Ваби присел, чтобы немного отдохнуть и восстановить свои силы теми запасами, которые захватил с собой.

Выносливость Рода поражала его. Он считал, что ещё три или четыре мили отделяли его от Мукоки и белого юноши, если только они, в свою очередь, не сделали привала, чтобы поесть. Такое предположение было вполне вероятно.

Бесконечный покой Пустыни окружал его. Ничто не нарушало молчания. Не слышно было даже щебета зимней птицы.

Довольно долго оставался он в полной неподвижности, как тот пень, на котором сидел, желая дать отдых своим ногам и прислушиваясь к окружающей тишине. Она охватывала его душу каким-то странным очарованием. Казалось, будто весь мир погрузился в небытие, и даже дикие властители лесов не осмеливались выползти из своих берлог в этот час, когда небо щедрой рукой кидало нескончаемые белые хлопья, которые, без сомнения, набросали уже пушистый покров на всё пространство вплоть до Гудзонова залива.

Глава VI

Таинственные выстрелы в тишине

Ваби сидел, чутко прислушиваясь к этому бездонному молчанию, как вдруг в воздухе что-то щёлкнуло. С губ Ваби сорвался тревожный крик. Это был отчётливый, гулкий треск ружейного выстрела. За ним последовал другой, потом третий, четвёртый.

Он насчитал пять. Они следовали один за другим без перерыва.

Что бы это могло значить? Он вскочил на ноги с сильно бьющимся сердцем. Этот треск напоминал выстрел из ружья Мукоки. А между тем старый индеец не должен был стрелять дичь. Это было вполне определённо между ними условлено.

Значит, кто-то напал на Рода и Мукоки? Но момент был неподходящий для бесплодных размышлений, и Ваби пустился бежать со всей быстротой, на какую был способен.

Он понимал, что не должен терять ни минуты, если его спутники находятся в опасности. Но, конечно, он придёт слишком поздно. За пятью выстрелами последовало снова абсолютное молчание, и оно только увеличивало его тревогу. Если там произошла схватка, то теперь уже всё кончено. И, пока он бежал, с глазами ослеплёнными снегом, нажимая пальцем на спусковой крючок ружья и готовясь к выстрелу, он не переставал прислушиваться, не донесутся ли до него новые звуки битвы, ружейные или револьверные выстрелы или торжествующая песнь победителей.

Он дошёл до места, где долина до того сужалась, что замёрзшая Омбакика, превратившись в небольшой поток, совершенно исчезала под высокими и густыми кедрами, сплетавшими над ней свои ветви.

Кедры, теснившиеся в узком скалистом проходе, придавали ему ещё более мрачный, зловещий вид, заслоняя и без того сумрачное бледно-серое небо, в котором уже угасал короткий ноябрьский день.

Прежде чем углубиться в лесную чащу, Ваби остановился, чтобы прислушаться. Но он не услышал ничего, кроме ударов собственного сердца, которое как молот колотилось в груди. Не страх удерживал его, ибо он не видел перед собой никакой опасности, но самая неопределённость этой опасности, неведомой, но возможной.

Бессознательно он сделал то, что на его месте сделало бы любое животное: бросился на землю и тесно прижался к ней, стараясь стать невидимым. Ствол его ружья был направлен в сторону таинственного тёмного ущелья. Быть может, к нему подкрадывалась опасность – медленно, волчьим шагом? И он ещё глубже вдавился в снег.

Минуты шли за минутами. Он по-прежнему ничего не слышал. Потом вдруг раздался тревожный щебет птицы. Он прозвучал как предостерегающий сигнал. Возможно, конечно, что птицу вспугнула какая-нибудь рыскающая за добычей лисица и заставила её вылететь из убежища, либо её напугал олень или лось. Но ведь нежные и тревожные звуки песни могли возвещать и другое, – а Ваби не сомневался, что так и было, – они могли возвещать и присутствие человека.

Между тем Ваби овладел собой, поднялся на ноги и вступил под кедры, по-прежнему держась замёрзшего потока. Продвигаясь с тысячью предосторожностей, он беспрепятственно пробрался в их тень и, притаившись за стволом дерева, стал всматриваться в открытое пространство, которое расстилалось перед ним. Снег падал теперь не так густо, и его глаз различал предметы, находившиеся на довольно далёком расстоянии.

Волнение его дошло до предела. Чмоканье рыжей белки, раздавшееся неожиданно над самым его ухом, заставило его вздрогнуть. Потом ему показалось, что он слышит немного поодаль, в темноте, какой-то шорох, как будто кто-то зацепился нечаянно ружьём за ветку дерева.

Вдруг ему померещилось, что из темноты выплывают две едва различимые тени. Он протёр рукавицей глаза, мокрые от снега, который таял у него на лице, и стал пристально, со страшным напряжением всматриваться в даль.

Теперь уже не было никакого сомнения. Две тени, заставившие только что вспорхнуть птицу, молча приближались.

Их силуэты скоро стали вырисовываться более чётко. Он уже видел, что это были двое мужчин. Они двигались с крайней осторожностью, метр за метром, почти что крадучись по земле, как он сам за минуту перед тем, и, казалось, также готовились к встрече с врагом. Ваби приложил ружьё к плечу. Он был невидим, и положение складывалось в его пользу. Он держал обе тени на прицеле. Жизнь или смерть зависела от нажима его пальца на спусковой крючок ружья.

Его обезумевшее воображение рисовало Рода и Мукоки, сражённых в схватке и убитых двумя вунгами (а он не сомневался, что это их тени), которые возвращались теперь обратно по следам, чтобы убить и его. Да, да, это так… И его палец начинал незаметно нажимать на спуск.

Он готов был уже выстрелить, когда две тени, находившиеся от него теперь не больше чем в двадцати ярдах, остановились и, приблизившись друг к другу, стали, по-видимому, совещаться. Ваби опустил своё ружьё и напряг слух, стараясь уловить, что они говорили.

Тени разговаривали приглушёнными голосами. Но тишина была так велика, что их бормотанье долетело до него. На время один из собеседников слегка повысил голос, и он услышал:

– All right! [2]

Ну, конечно же, вунга не стал бы так выражаться. И интонация была слишком чиста.

Тогда, в свою очередь, он позвал едва слышно:

– Род, это вы? Эй, Муки… Род… Муки!

Через секунду трое друзей были уже вместе, молча сжимая друг другу руки так, что кости трещали. Смертельная бледность Рода, сверхъестественное напряжение в бронзовых чертах Ваби и Мукоки свидетельствовали достаточно о той тревоге друг за друга, которую они только что пережили.

– Это вы стрелять? – прошептал Мукоки.

– Нет, я не стрелял, – отвечал Ваби, и глаза его расширились от удивления. – А вы?

– Нет.

Одно слово сорвалось с уст старого индейца. Но оно заключало в себе целый сонм вопросов и новых тревог. Пять ружейных выстрелов. Кто же в таком случае стрелял?

Ваби казалось, что это Род и Мукоки, а они решили, что стрелял он, и поспешили обратно, к нему на подмогу.

– Я думать, – сказал Мукоки, – враги засесть здесь.

И он показал пальцем на кедровый лес. Ваби ограничился тем, что отрицательно покачал головой.

Не зная, что предположить, они продолжали стоять на том же месте. Одинокий вой волка донёсся до них на расстоянии около полумили.

– Зверь, должно быть, напал на человеческий след, – сказал Ваби. – Не думаю, чтобы это был мой, судя по направлению звука.

Ни один звук не нарушал больше спокойствия надвигающейся ночи. Мукоки двинулся в путь, и оба мальчика последовали за ним.

Они прошли так около четверти мили. Долина всё больше и больше суживалась, и русло замёрзшего потока терялось среди огромных массивов скал, которые, теснясь и налезая друг на друга, образовывали дикие нагромождения крутых утёсов. Несколько дальше оно совершенно исчезало между этими циклопическими скалами, и поток уходил под землю. Не было никакой возможности пройти дальше.

Покинув долину, путники стали карабкаться вверх среди наносных каменных глыб. Скоро они добрались до гребня, где под навесом большой скалы, которая служила прекрасной защитой от снега и от ветра, дувшего с противоположной стороны, ещё тлели остатки костра.

Это было то место, где Род и Мукоки сделали привал и откуда они вернулись обратно к Ваби, услышав треск пяти таинственных ружейных выстрелов.

Место было на редкость удобное, и трудно было найти что-нибудь более подходящее для стоянки после целого дня утомительной ходьбы по мягкому снегу. Мукоки уже разложил костёр из благоухающих сосновых веток и пристроил на вертеле возле огня большой кусок консервированной дичи. Впрочем, вскоре, в тревожной спешке ухода, старый индеец так и оставит его лежать у огня.

Юноши, казалось, были в восторге и обменивались счастливыми взглядами, несмотря на внутреннюю тревогу, которая их угнетала. Они готовились устроиться на ночь в этом уютном убежище и начали уже раздувать огонь. Но, случайно подняв глаза на Мукоки, остановились, удивлённые его поведением.

Старый проводник стоял совершенно неподвижно, опираясь на своё ружьё, и вся его фигура выражала явное, хотя и безмолвное, неодобрение работой, которой они занялись.

Ваби, одним коленом опираясь на землю, посмотрел на него вопрошающим взглядом.

– Не делать огонь, – пробормотал старый индеец, качая головой. – Идти дальше, вверх по горе. – И он протянул по направлению к северу свою длинную руку. – Река, – сказал он, – обходить горы через скалы, потом образовать водопады и после больших болот хорошее место для лосей. Потом снова стать широкая и ровная. Мы пройти по верху горы, снег падать всю ночь. Утро наступить, и никакого следа для вунгов. Если остаться здесь, сделать хороший след утром. Вунги гнаться как дьяволы. Очень легко видеть.

Ваби выпрямился, и горькое разочарование отразилось на его лице. С самого раннего утра он безостановочно шёл, а несколько раз ему даже приходилось бежать. Он чувствовал совершенно достаточную усталость для того, чтобы, во имя возможности поужинать и выспаться, подвергнуть себя, без колебаний, небольшому риску.

Положение Рода было ещё хуже, хотя он прошёл меньший путь. В течение нескольких минут огорчённые юноши молча смотрели друг на друга, всеми силами стараясь скрыть свою досаду, вызванную требованием Мукоки. Но Ваби был слишком рассудителен, чтобы решительно воспротивиться желанию старого индейца. Если тот утверждал, что было опасно провести ночь на этом привале, ну что же! Приходилось верить ему, и сказать «нет» было бы безумием.

Тогда, скрывая под улыбкой своё огорчение и стараясь изо всех сил подбодрить Рода, который в этом очень нуждался, Ваби стал снова прилаживать на плечи свой мешок, уже сброшенный на землю. Мукоки, в свою очередь, подбадривал бедняжку:

– Взобраться на гору. Не очень далеко идти. Две или три мили. Идти медленно. Тогда привал и хороший ужин.

Кое-какой разгруженный уже багаж был снова запакован и привязан к санкам, путники двинулись в дорогу, оставляя новый след вдоль причудливого и дикого гребня горы.

Ваби шёл впереди, неся свой мешок на спине, чтобы несколько облегчить сани, и выбирал самые удобные места, где они могли бы проехать. Лезвием своего топора он обрубал кусты и ветки, преграждавшие путь. Шагов на десять сзади шёл Мукоки, таща сани, к которым крепкой верёвкой был привязан волк. Родерик, нагруженный лёгким тюком, заключал шествие.

Он дошёл до предела усталости и совершенно утратил бодрость духа. С большим трудом различал он смутно вырисовывающийся иногда в темноте силуэт Ваби. Мукоки, перегнувшийся пополам в своей упряжке, был совсем невидим. Один только Волк был от него настолько близко, что мог составить ему компанию. Сейчас, в эту печальную ночь, мысль Рода невольно переносилась в Вабинош-Хоуз, где он хотел бы теперь сидеть рядом с Миннетаки, которая рассказывала бы ему какую-нибудь прелестную легенду о звере или птице, встреченной ими днём. Насколько этот разговор был бы приятнее, чем теперешнее положение! Но его грёзы, в которых царил призрак маленькой пленительницы, были прерваны самым неожиданным и притом весьма неприятным образом.

Мукоки остановился на минутку, чтобы передохнуть, Родерик же не обратил на это внимания и продолжал шагать вперёд, притом так усердно, что в конце концов наткнулся на сани и растянулся на них во всю длину. Пытаясь подняться, он ухватился за упряжку индейца, который, от неожиданного толчка потеряв равновесие, в свою очередь, перевернулся и повалился на него.

Услышав шум, Ваби пошёл посмотреть, что случилось, и застал их обоих в весьма комичном положении. Это происшествие оказалось очень кстати, потому что Ваби хохотал от души, помогая Мукоки выпутаться из упряжки. Потом поднялся Род и, отряхиваясь от снега, залепившего ему глаза, уши и даже шею, присоединился к смеху Ваби, и его мрачные мысли бесследно рассеялись.

Гребень становился всё более и более узким; беспрерывно продвигаясь вперёд, охотники слышали, как по левую руку от них, внизу, бурно ревёл поток, быстрое течение которого ещё не было сковано льдом. Там находилась пропасть, которую они чувствовали, не видя. Наносные камни и целые глыбы скал, разбросанные или нагромождённые друг на друга с древнейших времён, преграждали теперь им путь, и они могли продвигаться вперёд только с большой осторожностью, следя за каждым своим шагом.

По мере того как они шли, рёв потока становился всё громче, и наконец перед глазами Рода, чуть правее, выросла огромная неясная тень, высоко поднимавшаяся к небу. Наступил момент, когда Мукоки и Ваби поменялись ролями.

– Муки уже проходил здесь, – крикнул Ваби в ухо Роду. – Я предоставляю ему вести нас по самой высокой и узкой части скалистого гребня. Но это недолго. Скоро мы начнём спускаться, и дорога станет легче.

Дальнейший путь представлялся Роду сплошным мучением. Мало того что приходилось выверять каждый свой шаг, но ещё этот шаг требовал значительных усилий. А сил с каждым пройденным метром оставалось всё меньше и меньше. Уже не хотелось думать ни о чём, кроме как упасть в снег и лежать, просто лежать без движения. Пусть приходят вунги или ещё кто, значения для Рода это уже не имело. Но что-то всё-таки заставляло его не сдаваться, вглядываться вперёд, видеть перед собой спину Ваби и идти.

Однако всё имеет свой конец. Дорога становилась всё легче, и примерно через час они набрели на заброшенную хижину, стоявшую около одинокой скалы.

– Привал, – сказал Мукоки, и Род, полностью обессиленный, даже не снимая с плеч мешка, опустился на земляной пол хижины.

Дальнейшее прошло перед ним как в тумане. Костёр, ужин, нарубленные свежие сосновые ветки.

– А теперь спать, – сказал Мукоки. Старый индеец тоже, несмотря на всю свою выносливость, чувствовал невероятную усталость. Каково же было юношам?!

Глава VII

Танец оленей

Только когда Родерик лёг и его нервное напряжение ослабело, сказались последствия чрезмерных усилий, проявленных им, несмотря на свою рану, в течение истекшего дня.

Тревожные, мучительные кошмары прерывали его лихорадочный сон. В то время как Ваби и старый индеец, лучше его вооружённые против усталости и волнующих впечатлений пустыни, мирно отдыхали, вкушая сладкий сон, наш горожанин неоднократно просыпался, как от толчка, с глухим стоном или резким криком, думая, что спасается от какой-то страшной опасности. И только проведя наконец рукой по глазам и наполовину приподнявшись на локте, он отдал себе отчёт, что все пережитые им страхи были простым кошмаром.

Во время одного из этих пробуждений ему показалось, что он слышит шаги. Он протёр глаза, посмотрел на тёмные и неподвижные фигуры спящих товарищей и, убеждённый, что это опять был сон, опустился на сосновые ветки.

Ему показалось, что снова послышался едва уловимый шум, и, подскочив как на пружине, он в один миг выпрямился на своём ложе. Больше не могло быть сомнений. Он дал бы голову на отсечение, что ясно слышал совсем близко от хижины скрип снега под чьими-то осторожными, мягкими шагами. Он затаил дыхание и стал напряжённо слушать. Ни один звук не нарушал тишины, только головешки слегка потрескивали в костре. Конечно, ему опять это приснилось, и он натянул на себя одеяло, как вдруг…

Сердце его перестало биться. Кто там был?

Теперь уже совершенно проснувшись, с широко раскрытыми глазами, чувствуя, как все его мускулы напрягаются в ожидании возможной борьбы, он медленно и осторожно поднялся на ноги. Шаги и скрип снега стали теперь совершенно отчётливы. Кто-то ходил позади хижины. Удалялся. Потом останавливался. Колеблющееся пламя полуугасшего костра продолжало отбрасывать красноватые блики на высокую стену скалы.

При этом неверном свете Род увидел что-то движущееся. Неясная фигура ползком подбиралась к уснувшей хижине.

Сделав это открытие, юноша в первый момент замер на месте, как прикованный. Но тотчас же у него мелькнула мысль, что вунги выследили их и теперь собирались сделать неожиданное нападение на спящих. Почти одновременно рука его наткнулась на ствол ружья Ваби. Холод стали заставил его вздрогнуть.

Уже поздно было будить товарищей. В тот самый момент, когда он тянул к себе ружьё, фигура выросла близ скалы и пригнулась, чтобы сделать прыжок. Прерывистое дыхание Рода, треск выстрела, прозвучавший как раскат грома, крик боли, – и вся хижина была на ногах.

– Нападение! – кричал Род. – Скорей! Ваби! Мукоки!

Белый юноша стоял на колене с дымящимся ружьём, направленным на скалу. Там, в темноте, несколько поодаль от огня, судорожно корчилось в предсмертных муках какое-то тело.