История Крестовых походов

Гуйимин пришел сказать, что нашел комнату для меня рядом с ванными, где я могу смыть грязь и пот, принесенные из тюрьмы. С наступлением вчера я опустился в свою ванну, но вдруг у меня закружилась голова, и я потерял сознание. Мой слуга с большим трудом вытащил меня из ванны и отнес в постель. На следующий день старый рыцарь Пьер де Бурбон пришел повидаться со мной, и я взял его к себе на службу. Он исправно был при мне в городе, обеспечив необходимой одеждой и всем прочим.

Как только на четвертый день нахождения в Акре я обрел подобающий вид, то отправился повидаться с королем. Он упрекнул меня, сказав, что я был не прав, так долго не приходя к нему. Он приказал мне, если я ценю его любовь, каждый день приходить и делить с ним трапезу, утром и вечером, пока он не решит, что ему делать — то ли возвращаться во Францию, то ли оставаться за морем.

Я рассказал королю, что Пьер де Куртене задолжал мне четыреста ливров из моего жалованья и отказывается возвращать их. Его величество ответил, что возместит мне эту сумму из денег, которые должен Пьеру де Куртене, что он и сделал. По совету Пьера де Бурбона мы оставили сорок ливров на текущие расходы, а остальные вручили на хранение управляющему дворцом ордена храмовников. Когда эти сорок ливров были потрачены, я послал отца Жана Кайма из Сент-Менеу, которого взял с собой за море, принести мне такую же сумму. Управляющий сказал ему, что у него нет никаких моих денег, и вообще он меня не знает.

Поэтому я отправился повидаться с братом Ренье де Вишье, которому король в обмен на то внимание, что храмовники оказали ему во время пленения, помог стать гроссмейстером ордена храмовников. Я пожаловался на его управляющего, который не возвращает мне деньги, отданные ему на хранение. Услышав это, гроссмейстер возмутился и сказал мне: «Мессир Жуанвиль, я испытываю к вам большую симпатию, но должен предупредить вас, что, пока вы не откажетесь от своего требования, я не могу считать вас своим другом. Ибо вы пытаетесь убедить людей, что члены нашего ордена воры». Я ответил ему, да благословит меня Господь, что не отзову своего требования.

Целых четыре дня я был в тяжелом положении, как и должен чувствовать себя человек, у которого нет денег на расходы. В конце этого срока ко мне пришел гроссмейстер ордена храмовников и, улыбаясь, сказал, что нашел мои деньги. Что касается того, как они были найдены, я могу сказать лишь, что он отправил управляющего дворцом в деревушку Сефури, а тот, кто пришел на его место, вернул мои деньги.

Епископ Акры, который, кстати, был родом из Прованса, предоставил в мое распоряжение дом, принадлежащий священнику прихода Святого Михаила Жану Кайму из Сент-Менеу, который преданно служил мне последние два года и был одним из тех, кто остался у меня на службе.

У изголовья моей кровати была небольшая прихожая, через которую можно было пройти прямо в церковь. И так уж получилось, что, сотрясаемые длительными приступами лихорадки, и я, и мои люди оставались прикованными к кроватям. В течение всего этого времени не было дня, когда при мне был кто-нибудь, чтобы оказать мне помощь или приподнять меня. Более того, слушая мрачные звуки, которые постоянно доносились до моего слуха, я не ждал впереди ничего, кроме смерти, ибо не было дня, чтобы в церковь не приносили двадцать или тридцать скончавшихся, и со своего ложа я слышал песнопение «Libега mе, Domine» (Освободи меня, Господи). Каждый раз, как оно доносилось до меня, я обливался слезами и благодарил Господа: «Боже, я преклоняюсь перед Тобой и благодарю за те страдания, что Ты даровал мне, потому что был преисполнен чрезмерной гордости, когда ложился или по утрам вставал со своего ложа. И молю Тебя, Господь, избавь меня от этой болезни».

Вскоре после выздоровления я призвал к себе Гуйимина, моего свежеиспеченного помощника, чтобы он представил отчет о потраченных деньгах. Когда он показал мне его, я убедился, что он обманул меня на сумму больше десяти ливров. На мое требование вернуть деньги он сказал, что возместит, как только сможет. Я выгнал его со службы, но сказал, что прощаю его долг, потому что он заслужил эти деньги. Потом уже я узнал от одного бургундского рыцаря, который и взял с собой этого парня за море, что тот был самым ловким вором из всех; стоило только его рыцарю испытать необходимость в ноже, перчатках, шпорах или в чем-то еще, Гуйимин шел и воровал это, а потом приносил своему хозяину.

Пока король был в Акре, его братья не отказывали себе в удовольствии поиграть в кости. Граф де Пуатье был такой удачливый игрок, что, выигрывая, он настежь распахивал двери своих покоев и приглашал к себе всех, кто проходил мимо, мужчин или женщин. Он горстями раздавал им выигранные деньги, вытаскивая их из карманов. Проигрывая, он брал деньги в долг у тех, с кем играл, был ли то его брат граф д'Анжу или кто-то другой, и затем все спускал, и свои деньги, и одолженные у других.

В воскресенье во время нашего пребывания в Акре король послал за обоими своими братьями вместе с графом Фландрским и другими знатными людьми, которые здесь были. «Мессиры, — сказал он, — Ее королевское величество королева-мать прислала мне послание с просьбой спешно вернуться во Францию, поскольку мое королевство в большой опасности, ибо до сих пор не заключено ни мира, ни перемирия между мной и королем Англии. Тем не менее люди, с которыми я здесь советовался, сказали, что, если я покину эту землю, она будет потеряна, поскольку все обитатели Акры последуют за мной, не рискуя оставаться здесь, где так мало сил. Посему я прошу вас серьезно обдумать положение дел. Поскольку это очень важно, я дам вам время для осмысления, и если вы найдете ответ, то дадите мне его ровно через неделю, начиная с сегодняшнего дня».

Во время этой недели меня навестил легат и сказал, что не видит, каким образом король может оставаться за морем. Он очень серьезно попросил меня вернуться во Францию вместе с ним на его корабле. Я сказал ему, что не могу этого сделать, потому что, как он хорошо знает, у меня нет денег, поскольку я потерял все свое имущество, когда был взят в плен на воде. Я дал такой ответ не потому, что не был бы рад отправиться вместе с ним, а из-за неких слов, которые мой кузен, властитель Буленкура, — да благословит его Господь! — сказал мне, когда я собирался в Крестовый поход. «Ты отправляешься за море, — сказал он, — но позаботься о том, как будешь возвращаться, потому что никто из рыцарей, богат он или беден, не может вернуться обесчещенным, как если он оставит бедных слуг Господа нашего, вместе с которыми он отправился в путь, на милость сарацин». Легат был очень огорчен и сказал, что я не должен отвергать его предложение.

На следующее воскресенье мы снова предстали перед королем. Он задал вопрос своим братьям, графу Фландрскому и другим сеньорам — советуют ли они ему уезжать или оставаться. Все они ответили, что поручили Гюи Мовуазену высказать его величеству то, что они ему советуют. Король приказал ему исполнить это поручение, и тот сказал следующее: «Ваше величество, ваши братья и присутствующие здесьдру-гие дворяне обдумали вашу позицию и пришли к выводу, что вы не можете оставаться в этой земле без урона для вашей чести и вашего королевства. Из всех рыцарей, которые прибыли сюда вместе с вами — вы взяли с собой с Кипра две тысячи восемьсот человек, — в этом городе осталась едва ли сотня. Таким образом, мы советуем вашему величеству возвращаться во Францию и обеспечить там поступление людей и денег, чтобы как можно скорее вернуться в эти земли и отомстить врагам Господа, которые держали вас в плену».

Тем не менее король не был согласен со словами Гюи Мовуазена и обратился с вопросом к графу д'Анжу, графу де Пуатье, графу Фландрскому и нескольким другим высокопоставленным лицам, которые сидели рядом с ними. Все они согласились с Гюи Мовуазеном. Легат спросил графа де Жафе (Яффского), который стоял за ним, что он думает. Граф попросил прощения у собравшихся за ответ на этот вопрос. «Дело в том, — сказал он, — что мой замок стоит на самой границе, и, если я попрошу его величество остаться, люди могут подумать, что я это сделал лишь ради своей пользы». Король настойчиво потребовал от него высказать свое мнение. И граф ответил, что, если король примет решение вести кампанию и в следующем году, он сочтет для себя большой честью остаться. Вслед за тем легат опросил тех, кто сидел рядом с графом де Жафе, и все они согласились с Гюи Мовуазеном.

Я сидел в том же ряду, что и легат, и нас разделяло примерно четырнадцать человек. Он спросил меня, что я думаю, и я ответил, что согласен с графом де Жафе. Он очень гневно задал мне вопрос, как, по-моему, король будет вести кампанию, когда у него так мало людей. Я ответил, также разгневавшись, поскольку подумал, что он задал мне этот вопрос, лишь чтобы вывести меня из себя: «Если вы хотите знать, сир, я вам отвечу. Люди говорят, хотя не знаю, правда ли это, что пока король тратил не свои деньги, а доходы церкви. Так пусть теперь король потратит часть своих запасов, чтобы набрать рыцарей из Морей и других земель из-за моря. Когда они услышат, что он платит щедро и великодушно, сюда соберется столько рыцарей, что он сможет, с Божьего благословения, продержаться еще год. Оставшись, он сможет за это время добиться освобождения бедных узников, которые попали в плен на службе Богу и ему и которые никогда не увидят свободы, если он уйдет отсюда». У всех, кто здесь присутствовал, были в плену близкие друзья. Никто не возразил мне, и у всех на глазах выступили слезы.

После того как я ответил легату, тот повернулся к доброму рыцарю Гийому де Бомону, который был тогда маршалом Франции, и спросил его мнение. Он сказал, что, по его мнению, я говорил очень разумно. «И, — добавил он, — скажу вам, почему и я думаю точно так же». Но в этот момент его дядя, достойный рыцарь Жан де Бомон, который очень хотел вернуться во Францию, с оскорбительными выражениями обрушился на него. «Ты, гнусный ублюдок, — закричал он, — что ты себе думаешь? Сядь и держи язык за зубами!» После этого король сказал Жану де Бомону: «Сир, вы поступаете очень неправильно. Пусть он выскажет то, что считает нужным». Тем не менее маршал счел себя обязанным хранить молчание, и никто из присутствующих не согласился со мной, кроме властителя Шатене. Наконец король сказал: «Мессиры, я обдумаю все, что вы сказали, и через неделю сообщу вам, что собираюсь делать».

Когда мы покинули встречу, меня со всех сторон стали осыпать упреками. «Должно быть, король действительно сошел с ума, если отдаст вам предпочтение перед советом всего королевства Франция!» Когда столы были накрыты, король предложил мне сесть рядом с ним во время обеда, как он всегда делал в отсутствие братьев. Во время всей трапезы он ничего не сказал мне, что противоречило его обычной привычке, ибо он всегда уделял мне внимание, когда мы ели. Я подумал, что, должно быть, в самом деле раздосадовал его словами, что он еще не использовал своих денег и должен пустить их в ход.

Когда король выслушал послеобеденную молитву, я подошел к зарешеченному окну в амбразуре у изголовья его ложа. Просунув руки сквозь прутья решетки, я остался стоять, думая, что, если король вернется во Францию, я перейду к князю Антиохийскому, который был моим родственником и который уже просил меня присоединиться к нему. Там я и останусь, пока не придет время очередной экспедиции отправляться за море, чтобы добиться освобождения пленников.

Пока я стоял так, король подошел и, облокотившись на мои плечи, положил обе руки мне на голову. Я было подумал, что это Филипп де Немур, который сегодня очень осуждал меня за тот совет, который я высказал. Поэтому я воскликнул: «Перестань надоедать мне, мой дорогой Филипп!» Но когда я случайно повернул голову, то рука короля скользнула вниз, и по кольцу с изумрудом я понял, кто стоит за мной. «Тише, тише, — сказал он, — потому что я хочу спросить, как столь молодой человек может быть таким смелым, что он советует мне оставаться, противореча мнению всех мудрых и знаменитых людей Франции, которые советуют мне уезжать?»

«Ваше величество, — сказал я, — если бы даже столь плохая идея когда-либо пришла мне в голову, я бы никогда не стал советовать вам уезжать». — «Ты хочешь сказать, — спросил он, — что я поступил бы неправильно, если бы отбыл отсюда?» — «Да, сир, и да поможет мне Бог!» Тогда он сказал: «Если я останусь, ты тоже останешься?» — «Конечно, если мне это будет под силу, — ответил я, — то ли за свой счет, то ли за счет помощи кого-то еще». — «Тут ты можешь быть спокоен, — сказал король, — потому что меня очень порадовал совет, который ты мне дал. Но до конца недели ни с кем не говори об этом».

Услышав его слова, я испытал большое облегчение, поскольку мог куда увереннее защищаться от тех, кто на меня нападал. Надо сказать, что крестьян в тех местах называли «жеребята». Мэтр Пьер д'Авалон, который жил в Тире, слышал, что меня называют «жеребенком», потому что я посоветовал королю оставаться в этой стране. Он передал мне это и сказал, что, защищаясь от тех, кто меня так называет, я могу сказать, что предпочитаю быть жеребенком, чем такой старой клячей, как они сами.

На следующее воскресенье мы снова собрались все вместе на встречу с королем. Когда он увидел, что все мы на месте, то прежде, чем обратиться к нам, перекрестил себе рот. (Насколько я понимаю, таким образом он призвал Святого Духа; как однажды мне объяснила моя дорогая матушка — каждый раз, когда собираешься что-то сказать, необходимо призвать на помощь Святого Духа и перекрестить рот.)

«Мессиры, — сказал король, — я искренне благодарю тех, кто посоветовал мне вернуться во Францию, а также тех, кто дал совет оставаться здесь. Но я пришел к мнению, что, если останусь, опасность потери королевства мне не угрожает, потому что у королевы-матери достаточно людей для защиты его. Кроме того, я обдумал слова сеньоров, обитающих здесь, что если я уеду, то Иерусалимское королевство будет потеряно, потому что после моего отбытия никто не осмелится оставаться здесь. Посему я решил, что ни в коем случае не брошу Иерусалимское королевство, поскольку прибыл сюда с целью отвоевать и защищать его земли. И сейчас я принял окончательное решение оставаться. А теперь я хочу сказать всем вам, моим дворянам, которые в настоящий момент присутствуют здесь, говорить со мной смело и откровенно; я предлагаю вам столь благородные условия, чтобы ошибка была не моей, а вашей, если вы решите не оставаться». Многие из тех, кто слышал эти его слова, преисполнились восхищения, и многие плакали.

Говорят, король приказал своим братьям вернуться во Францию, но не могу сказать, сделали ли они это сами или подчинились его желанию. Сообщение его величества о его намерении остаться за морем было сделано в День святого Иоанна. Месяц спустя, в День святого Иакова — я совершил паломничество к его гробнице, которое осенило меня большой благодатью, — король после мессы вернулся в свои покои и собрал тех членов своего совета, которые остались с ним. Среди них был камергер Пьер, самый преданный и прямодушный человек из всего окружения короля, достойный и отважный рыцарь Жоффруа де Саржине и столь же уважаемый Жиль ле Брюн, которого король сделал коннетаблем Франции после смерти Эмбераде Божо.

Король обратился к ним громким голосом и тоном, который говорил о его неудовольствии. «Мессиры, — сказал он, — прошел уже месяц после того, как стало известно, что я остаюсь здесь, но я пока не слышал, что вы привлекли каких-то рыцарей ко мне на службу». — «Ваше величество, — ответили они, — мы делаем все, что можем, но все они, поскольку на самом деле хотят вернуться в свои страны, требуют такую высокую цену за свою службу, что мы не можем дать им то, что они просят». — «Кто же из них, — спросил король, — может обойтись вам дешевле прочих?» — «На самом деле, ваше величество, — ответили они, — им бы мог быть сенешаль Шампани, но и ему мы не можем дать так много, как он требует».

В это время мне довелось быть в покоях короля, и я слышал, что они говорили. «Позовите сюда сенешаля», — приказал король. Я вышел и встал перед королем на колени. Он заставил меня сесть и сказал мне: «Ты знаешь, сенешаль, что я всегда тепло относился к тебе, но мои люди говорят, что, как они выяснили, с тобой очень трудно иметь дело. Почему?» — «Ваше величество, — сказал я, — тут я ничем не могу помочь. Как вы знаете, когда я был взят в плен на воде, у меня не осталось никакого имущества; я потерял все, что имел». Он спросил, что я требую, и я сказал, что хочу двести тысяч ливров, чтобы продержаться до Пасхи, которая наступит через две трети года.

«А теперь поведай мне, — сказал он, — пытался ли ты заключить сделку с кем-то из рыцарей?» — «Да, — сказал я, — с Пьером де Понмоленом, одним из трех королевских знаменосцев, каждый из которых обойдется мне в четыреста ливров». Король стал загибать пальцы. «Значит, новые рыцари, — сказал он, — будут стоит тебе тысячу двести ливров». — «Но, сир, — сказал я, — прошу вас учесть, что, если я не потрачу добрых восемьсот ливров, чтобы приобрести для себя коня и доспехи, а также на пропитание моих рыцарей, вы же, я предполагаю, не захотите разделить с нами трапезу». И тут король сказал своим советникам: «Я не вижу в этом ничего зазорного». И, повернувшись ко мне, добавил: «Я беру тебя ко мне на службу».

Вскоре после этого братья короля и другие знатные люди из Акры привели свои корабли в готовность. Когда они собирались отплыть, граф де Пуатье одолжил драгоценности у тех, кто возвращался во Францию, и щедро передал их тем из нас, кто оставался. Оба брата короля очень серьезно попросили меня как следует заботиться о монархе и сказали, что среди остающихся нет ни одного, к кому бы он питал такое доверие, как ко мне. Когда граф д'Анжу увидел, что приходит время подниматься на борт, на лице его отразилась такая печаль, что все изумились. Тем не менее он вернулся во Францию.

Вскоре после того, как братья короля покинули Акру, прибыли послы от императора Германии, принеся с собой верительные грамоты к его величеству и заверение, что государь прислал их, чтобы добиться освобождения пленников. Они показали королю письмо, где император обращается к покойному султану — не зная, что тот мертв, — прося его отнестись с доверием к словам послов, которые должны рассмотреть вопрос об освобождении короля. Многие говорили, что нам не пошло бы на пользу, если бы послы убедились, что мы все еще в плену, потому что, по их мнению, император прислал послов, чтобы сконфузить нас, а не добиться освобождения. Тем не менее, увидев, что мы на свободе, послы отбыли.

Пока король был в Акре, султан Дамаска прислал к нему послов с горькими жалобами на тех египетских эмиров, которые убили его кузена. Он пообещал королю, что если тот окажет ему помощь, то он, со своей стороны, отдаст ему Иерусалимское королевство, которое в это время принадлежало ему. Король решил отослать султану ответ с его же собственными послами. Вместе с ними он отправил брата Ива ле Бретона, монаха ордена доминиканцев, который знал язык сарацин.

Когда они были на пути к дворцу султана, брат Ив увидел пожилую женщину, которая переходила дорогу с чашей пламенеющих углей в правой руке и сосудом с водой — в левой. «Что ты собираешься делать со всем этим?» — спросил он ее. Старуха ответила, что огнем она собирается сжечь рай и полностью уничтожить его, а водой — затушить адское пламя, чтобы оно тоже навсегда исчезло. «Почему ты хочешь так поступить?» — спросил брат Ив. «Потому, — сказала она, — я не хочу, чтобы кто-то делал добро в надежде обрести рай или из-за страха перед адом; делать добро надо единственно из-за любви к Господу, который перенес из-за нас такие страдания и который будет творить ради нас все добро, которое Он может».

Примерно в то же время Джон Армянин, который был начальником вооружений при короле, прибыл в Дамаск, чтобы купить рога и клей для арбалетов. (Для изготовления сложных клееных луков. — Ред.) Во время своего пребывания там он увидел сидящего на базаре очень старого человека. Тот подозвал его и спросил, не христианин ли он. Джон ответил, что да, он христианин. «Вы, христиане, должно быть, очень ненавидите друг друга, — сказал ему старик. — Как-то давным-давно я видел короля Балдуина Иерусалимского. Тот, будучи прокаженным, нанес поражение Салади-ну, хотя у него было всего триста человек, а у Саладина три тысячи. А теперь из-за ваших грехов вы пали так низко, что мы гоняем вас по полям, как стадо коров».

На это Джон сказал, что ему бы лучше помолчать о грехах христиан, поскольку прегрешения сарацин куда больше. Старик ответил, что собеседник дал очень глупый ответ; Джон спросил его почему. Сарацин сказал, что объяснит ему, но сначала он хочет задать ему вопрос. Есть ли у него дети, спросил он у Джона. «Да, — сказал тот. — У меня есть сын». Старик спросил, что его рассердит больше — получить удар от него, сарацина, или от собственного сына. Джон ответил, что испытал бы большее огорчение от поступка сына, если бы он это сделал, чем от сарацина.

«А теперь, — сказал старик, — вот что я тебе отвечу. Вы, христиане, считаете себя Божьими детьми, да и название себе взяли от имени Христа. И Бог проявил к вам такую милость, что дал вам ученых наставников, от которых вы узнаете, когда действуете правильно, а когда ошибаетесь. Вот почему Он куда больше огорчен вами, когда вы совершаете какой-то маленький грех, чем нами, когда мы грешим куда больше, потому что мы невежественны и настолько слепы, что, когда Магомет говорит нам, что, умирая, мы будем спасены водой, мы думаем, что сможем очиститься от наших грехов, если перед смертью успеем совершить омовение».

Как-то после того, как мы вернулись из-за моря, я в обществе Джона Армянина направился в Париж. Когда мы ели в просторном шатре, нас обступила большая толпа людей, которые просили проявить Божеское милосердие и подать им милостыню. Они мешали нам. Один из наших спутников позвал слугу: «Иди и выгони этих людей!» — «Ах! — сказал Джон. — Как плохо ты поступил, сказав это. Если бы в данный момент перед нами предстали посланцы от короля Франции со ста серебряными марками для каждого из нас, мы бы не прогнали их. А ты тем не менее прогнал этих посланцев, которые предложили тебе самое ценное, что только можно получить. Иными словами, они попросили подаяния во имя Господа, а это означает, что ты дал бы им часть того, что принадлежит тебе, а они бы дали тебе самого Господа. Ибо на то есть слова самого Господа Бога. Более того, праведники говорят нам, что бедняки смогут помочь нам обрести мир с Господом, ибо так же, как вода гасит огонь, подаяние заглаживает наши грехи. И посему, — продолжил Джон, — никогда впредь не прогоняй бедняков, но давай им просимое, и Бог все возместит тебе».

Глава 12

СТАРЕЦ ГОРЫ

Во время пребывания короля в Акре к нему явились посланники от старца горы. Как только король вернулся с мессы, они предстали перед ним. Он предложил им рассаживаться, и впереди оказался эмир в очень красивом одеянии и с величественной осанкой, а за ним — молодой человек, явно из хорошей семьи и в столь же красивой одежде. В стиснутом кулаке он держал три ножа, и лезвие одного входило в рукоятку другого; если предложение эмира будет отвергнуто, они будут преподнесены королю, как знак открытого пренебрежения. За этим молодым человеком располагался другой, держа на руках плотный рулон ткани, который, если король отвергнет требования старца горы, будет вручен королю, как его погребальное покрывало.

После того как король попросил эмира рассказать, что его сюда привело, этот знатный человек предъявил свое верительное письмо и сказал: «Мой господин прислал меня спросить, знаете ли вы его». Король ответил, что не знает, потому что они никогда не встречались, но часто слышал, как люди говорят о нем. «Поскольку вы слышали, что люди говорят о моем господине, — сказал эмир, — я очень удивлен тем, что до сих пор вы не послали ему ту сумму денег, после которой он мог бы считать себя вашим другом — так же как император Германии, король Венгрии, султан Каира и другие правители делают из года в год, потому что не сомневаются, что жизнь их будет длиться, лишь пока они нравятся нашему господину. Если вас это не устраивает, — продолжал эмир, — то вы должны добиться, чтобы он был освобожден от уплаты дани госпитальерам и храмовникам, и тогда он будет считать, что вы исполнили свои обязательства».

Должен сказать, что в то время старец горы платил дань обоим орденам. Ни храмовники, ни госпитальеры не испытывали никакого страха перед его асасинами, поскольку их господин хорошо знал, что, если даже он и убьет гроссмейстера ордена храмовников или ордена госпитальеров, на его место встанет другой, столь же достойный; таким образом, он не желал их смерти. Кроме того, он не хотел жертвовать своими асасинами ради дела, которое не принесет ему никакой выгоды.

Король сказал эмиру, что днем снова встретится с ним. Когда он вернулся, послы увидели, что по одну сторону от его величества сидит гроссмейстер госпитальеров, а по другую сторону — гроссмейстер храмовников. Король сказал, чтобы эмир повторил послание, которое он доставил утром. Тот ответил, что не собирается повторять то, что он говорил, кроме как в присутствии тех, кто был при первом разговоре. Тогда оба гроссмейстера сказали ему: «Мы приказываем вам повторить послание». Эмир ответил, что, поскольку они ему приказывают, он сделает это. После этого два гроссмейстера на сарацинском языке отдали ему приказ на следующий день явиться в странноприимный дом госпитальеров.

Подчинившись их приказу, эмир на следующий день предстал перед гроссмейстерами, которые сказали ему (через переводчика), что их господин действовал очень грубо, послав королю такое оскорбительное письмо. Далее они сказали ему, что если бы не была затронута честь короля, к которому они прибыли, их, несмотря на старца горы, утопили бы в грязном море под Акрой. «Таким образом, мы приказываем вам, — сказали гроссмейстеры, — отправляться обратно к вашему господину и через две недели вернуться, доставив с собой такое письмо и такие драгоценности, которые обрадуют его величество и даруют вам его милость».

Еще до окончания этих двух недель послы вернулись в Акру, привезя с собой для короля рубашку своего господина. Они сказали ему, что старец горы повелел им взять ее как напоминание о том, что как рубашка ближе к телу, чем прочее одеяние, так и их господин с любовью прижимает к сердцу нашего короля больше, чем всех остальных королей. Он также посылает свое собственное кольцо из наилучшего золота, на котором вырезано его имя. И этим посланием, к которому приложено кольцо, он вступает в самый тесный союз с королем и желает, чтобы отныне они всегда были вместе, как если бы они обручились друг с другом.

Другие ценные подарки, которые старец горы прислал королю, включали в себя очень искусно сделанную фигуру слона и животного, именуемого жирафом, а также различные яблоки, которые были хрустальными; с ними он прислал также шахматную доску и набор фигур. Все эти подношения были обильно украшены маленькими цветами из янтаря, которые крепились к хрусталю изящными золотыми зажимами или скобками. Могу добавить, что, когда послы открыли ящики с подарками, из них распространился такой аромат, что все покои заполнились запахами духов.

Отправив посланников обратно к старцу горы, король послал с ними большое количество драгоценностей, куски пурпурного сукна, золотые кубки и слитки серебра размером с лошадиную голову. Вместе с ними отправился брат Ив ле Бретон, знаток сарацинского языка. Он выяснил, что старец горы — не последователь Магомета, а придерживается учения Али, который был его дядей.

Али поднял Магомета на почетное место, которое тот и занял, но, когда последний объявил себя владыкой всех людей, он начал презирать своего дядю и отчуждаться от него. Поняв это, Али собрал вокруг себя всех, кого только мог, и научил их другой вере, отличной от той, которой учил Магомет. И посему все те, кто соблюдает законы, данные Али, считают последователей Магомета неверными, хотя, с другой стороны, верные учению Магомету считают верных Али отступниками.

Один из постулатов Али гласит, что, если человек погибнет, исполняя приказ своего господина, душа его переселяется в другое тело, лучше прежнего. Вот почему асасины никогда не уклоняются от опасности смерти, если и когда таков приказ их господина, потому что верят, что после смерти будут более счастливы, чем при жизни.

Другое их убеждение заключается в том, что никто не может умереть раньше назначенного дня своей смерти. Этих взглядов не может придерживаться никто из нас, зная, что Господь в силе и продлить наши дни, и укоротить их, если сочтет это нужным. В этом смысле бедуины почитают Али и поэтому отказываются надевать доспехи перед битвой, считая, что этим они противоречат предписаниям учения. Так что, ругая своих детей, они говорят: «Будь проклят, как франк, который надевает доспехи из-за страха смерти».

В изголовье ложа старца брат Ив нашел книгу, в которой написано много из тех вещей, которые говорил святому Петру Господь наш, когда пребывал на земле. «Ах, мой господин, — сказал монах, — ради Бога, читайте эту книгу как можно чаще, поскольку в ней очень хорошие слова». Старец ответил, что на самом деле он и так часто читает ее. «Потому что, — сказал он, — святой Петр очень дорог мне. Ибо при начале мира душа Авеля после его смерти вселилась в тело Ноя, а после смерти Ноя вернулась в тело Авраама; когда же Авраам умер, она перешла из его тела к святому Петру, в то время когда Господь наш снизошел на землю».

Услышав это, брат Ив указал старцу, что он ошибается в своих верованиях, и изложил ему много правильных догм, но старец не стал слушать. По возвращении к нам добрый брат рассказал все это королю.

Куда старец горы ни отправлялся верхом, перед ним всегда ехал глашатай, держа боевой топор с длинной рукояткой, оправленной серебром, к которой крепилось много ножей. И, проезжая, этот человек непрестанно выкрикивал: «С дороги того, кто держит в своих руках смерть королей!»

Глава 13

ТАТАРЫ

Я забыл рассказать вам об ответе, который король Людовик IX дал султану Дамаска. В нем говорилось, что у него нет намерений объединить силы с султаном, пока он не будет знать, собираются ли египетские эмиры принести ему извинения за нарушенный договор. Пока же он обратился к эмирам и дал им понять, что, если они откажут ему в возмещении, он охотно поможет султану отомстить за своего брата, султана Каира, которого эти люди убили.

Король послал из Акры в Египет Жана де Валансьена с указанием потребовать у эмиров ответа, собираются ли они платить возмещение за те оскорбления, которые они нанесли его величеству. Они ответили, что охотно сделают это, если король заключит с ними союз против султана Дамаска. Жан де Валансьен резко укорил их за тот большой урон, который они нанесли королю. Также он посоветовал им, что было бы очень хорошо, если бы они добились большего расположения короля к себе, вернув всех тех рыцарей, которых продолжают держать в плену.

Когда Жан де Валансьен вернулся в Акру, доставив с собой двести рыцарей, освобожденных из плена, не говоря о многих рядовых воинах, мадам де Сайда, которая была кузиной графа Готье и сестрой Готье де Рейнеля — на ее дочери я женился после возвращения из-за моря, — приняла останки дорогого графа и погребла их в церкви госпитальеров в Акре. Она организовала заупокойную службу таким образом, что каждому рыцарю была вручена восковая свеча и серебряный денье, а король к восковой свече получил золотой безант — и всё за ее счет. Люди были очень удивлены, когда король согласился принять его, потому что до сих пор он никогда не принимал деньги, а раздавал свои. Тем не менее он это сделал из-за вежливого отношения к даме.

Среди тех рыцарей, которых вернул Жан де Валансьен, я нашел добрых сорок человек из Шампани. У меня были подготовлены для них плащи и сюркоты зеленого сукна, и, приведя этих людей к королю, я попросил его предложить им такие хорошие условия, чтобы они могли остаться у него на службе. Король выслушал мою просьбу, но ничего не сказал в ответ.

Один из рыцарей его совета сказал, что я действовал не лучшим образом, сделав королю такое предложение, потому что он уже должен семь тысяч ливров. Я сказал ему, что он пожалеет о том, что сделал это замечание, и добавил, что мы, люди из Шампани, потеряли тридцать пять рыцарей и всех командиров отрядов, среди которых были и те, кто принадлежали к нашему двору. «Король, — продолжил я, — не должен слушать вас, учитывая, какую потребность он испытывает в рыцарях». И, кончив говорить, я разразился слезами. Король же приказал мне успокоиться и дал этим рыцарям все, что я просил. Его величество устроил их так, как я того желал, и направил их в мой отряд.

Теперь король дал ответ и послам из Египта. Он сказал, что не будет заключать с эмирами никаких договоров, пока они, первым делом, не передадут ему головы тех христиан, которые развесили по стенам Каира после того, как граф де Бар и граф де Монфор были взяты в плен; во-вторых, пока не вернут всех детей, которые были захвачены юными и которых заставили отказаться от своей веры; и, наконец, пока они не откажутся от выплаты двухсот тысяч ливров, которые он остался им должен. Король отправил послов обратно в их страну в сопровождении мудрого и отважного человека Жана де Валансьена.

К началу Великого поста король был готов со всеми своими силами двинуться на укрепления Кесарии, города примерно в сорока лье от Акры на пути в Иерусалим, который был разрушен сарацинами. Рауль де Суасон, который из-за болезни оставался в Акре, сопровождал короля в этом походе. Не могу сказать, как это случилось, не иначе, как по велению Божьему, но за весь этот год сарацины не причинили нам никакого урона. Пока король был занят, укрепляя Акру, вернулись послы, которых он направлял в страну татар (Монгольскую империю. — Ред.).

Как я уже рассказывал, пока король пребывал на Кипре, к нему прибыли послы от татар и дали понять, что могут помочь ему отвоевать у сарацин Иерусалимское королевство. Отослав послов, король отправил с ними своих посланников, при которых была часовенка, сделанная по его указанию из красного сукна. Более того, чтобы привлечь татар к нашей вере, он приказал сделать набор фигурок, которые, размещенные в часовне, представляли бы главные события нашей религии: Благовещение ангелов, Рождество Христово, церемонию Крещения Господа нашего, все Страсти Христовы, Вознесение и явление Святого Духа. Вместе с часовней Людовик IX послал также кубки, книги и все необходимое для отправления мессы, а также двух братьев-доминиканцев для песнопений во время службы перед татарами.

Королевские послы прибыли в порт Антиохия, откуда их путешествие заняло целый год; чтобы добраться до короля татар (верховного хана в столице Монгольской империи Каракоруме; в 1251–1259 годах верховным ханом был Мункэ, сын Толуя (один из сыновей Чингисхана). — Ред.), они делали по десять лье в день (т. е. почти 45 км. — Ред.). Они убедились, что все земли, через которые они проходили, принадлежали этому монарху, видели много городов, разрушенных татарами, и огромные груды костей мертвецов. (Монголо-татары вырезали не только население захваченных городов, но и прилегающих земель. Так, в Ургенче было убито 2 млн 400 тыс., в Герате 1 млн 600 тыс. и т. д. — Ред.)

Они спрашивали, каким образом татары обрели такую мощь, убили и уничтожили столько людей. Король татар (верховный хан. — Ред.) рассказал послам, как им это удалось. Тартары пришли из бескрайних песчаных равнин, откуда были родом и где не растет ничего стоящего. На самой дальней границе этой равнины, на самом краю мира, что ближе к востоку, стояли огромные горы, повергающие в трепет. Ни одному человеку, как заверяли татары, не удавалось пройти через них. Они говорили, что в этих горах заключена раса гигантов Гогов и Магогов, которые появятся к концу мира, когда придет Антихрист, чтобы уничтожить все сущее.

Народ татар жил на этих равнинах, и пресвитер Иоанн[15] пришел к ним, а также к шаху Ирана,[16] чьи земли лежали по соседству, а также к другим языческим королям, которым татары каждый год платили дань и делали подношения, чтобы выкармливать на пастбищах своих животных, ибо у них не было иных средств к существованию. Пресвитер Иоанн, шах Ирана и другие короли испытывали к татарам такое презрение, что, когда те приносили плату, ее никогда не принимали стоя лицом к лицу, а поворачивались к ним спиной.

Среди татар был некий мудрый человек, который путешествовал по этим просторам и говорил с другими мудрецами, которые жили в самых разных местах. Он указывал им на рабство, в котором им приходилось существовать, и призывал обдумать, как они могут освободиться от этих уз. Он действовал столь плодотворно, что в дальнем конце этих равнин, рядом с землей пресвитера Иоанна, собрал всех татар вместе и все объяснил им. Они сказали ему, пусть он растолкует, чего хочет, а они посмотрят, смогут ли это сделать. Мудрец сказал, что они не добьются успеха, пока у них не будет властителя, который станет править ими. Затем он объяснил, как выбирать короля, и они согласились последовать его совету.

Способ, к которому они прибегли, был таков: от каждого из пятидесяти двух племен, составлявших их народ, необходимо было принести стрелу, отмеченную его именем; по общему согласию было решено, что все эти стрелы следует разложить перед пятилетним ребенком, и чью стрелу он возьмет первой, значит, из этого племени и будет выбран король. После того как ребенок выбрал одну из стрел, мудрец приказал всем остальным племенам отойти назад. Далее, племя, из которого предполагалось выбрать короля, должно было отобрать пятьдесят два своих самых лучших и мудрых человека. Когда они были найдены, каждый написал на стреле свое имя. И было договорено, что человек, чью стрелу ребенок возьмет первой, и станет королем. Ребенок взял стрелу, и выяснилось, что она принадлежит тому мудрому человеку, который всему этому и научил татар. Люди были так довольны, что все дали выход своей радости. Мудрец попросил всех помолчать. «Если вы хотите иметь меня своим королем, — сказал он, — то поклянитесь именем того, кто создал землю и небо, что всегда будете подчиняться моим приказам!» И все поклялись в этом.

Законы, которые этот мудрец дал им, были предназначены хранить мир между людьми, и суть их была такова: никто не должен был красть добро другого или нападать на него; за причиненные страдания обидчику отсекалась рука; никто не имел права вступать в недозволенные отношения с женой или дочерью другого человека под страхом лишения руки или даже жизни. Также этот человек ввел много и других хороших законов, чтобы среди его подданных царил мир.

Установив среди татар закон и порядок, король сказал им: «Наш самый могущественный враг — пресвитер Иоанн. Поэтому я приказываю вам быть готовыми к завтрашнему нападению на него. Если ему случится нанести нам поражение — да спасет нас Бог! — пусть каждый защищается, как только может. Если же мы одолеем его, я приказываю, чтобы убийства его людей длились три дня и три ночи и чтобы в это время никто не осмеливался присваивать добычу, а убивал бы врагов. После того как мы обеспечим себе победу, я честно и справедливо разделю добычу так, что все вы останетесь довольны». Это обещание было встречено всеобщим согласием.

На следующий день татары атаковали своих врагов и по Божьему велению нанесли им поражение. Всех тех, кто имел при себе оружие и был способен защищаться, они исполосовали саблями, но пощадили жизни тех, кто, как они сочли, имел отношение к религии, то есть священников и монахов. Люди пресвитера Иоанна, которые не принимали участия в сражении, отдали себя на милость татар.

Вождь одного из племен, о которых я упоминал выше, исчез на три месяца, и никто не слышал никаких известий о нем. После возвращения он не испытывал ни голода, ни жажды и думал, что отсутствовал не более одной ночи. Он рассказал, как поднялся на очень высокий холм, где его встретило много людей, самых красивых созданий, которых он когда-либо видел, все они были богато одеты и осыпаны прекрасными украшениями. В дальнем конце холма он увидел короля, самого красивого человека из всех присутствующих, в самой богатой и величественной одежде. Он сидел на золотом троне; по правую руку от него располагались шесть других королей, все в коронах и в сиянии драгоценных камней; столько же королей было слева от него. Рядом с ним, чуть правее, на коленях стояла королева, а слева от него — коленопреклоненный человек необыкновенной красоты с двумя крыльями, которые блестели на солнце. За королем стояли очень красивые люди, все с крыльями.

Король подозвал к себе вождя и сказал: «Ты из армии татар». — «Это верно, ваше величество», — ответил вождь. Затем король сказал: «Ты должен вернуться к своему верховному вождю и рассказать ему, что видел меня, и я Властелин неба и земли. Кроме того, скажешь ему, чтобы он воздал мне благодарность за победу над пресвитером Иоанном и его людьми. И скажешь ему от меня, что я даю ему силу подчинить себе весь мир». — «Но, ваше величество, — как я заставлю его поверить мне?» — «Ты убедишь его поверить по этим знакам: ты пойдешь и вступишь в сражение с шахом Ирана, имея при себе всего триста воинов, и не больше; и, чтобы твой великий король поверил, что у меня есть сила все это делать, я дарую ему победу над этим властителем, который выступит против вас с войском, в котором будет больше трех тысяч воинов. Но прежде, чем ты выйдешь на бой с шахом, ты должен попросить у своего повелителя отдать под твое начало всех священников и монахов, которых он захватил в последней битве, и ты со своими людьми должен будешь слушать их и твердо верить в их учение». — «Ваше величество, — сказал вождь, — я не смогу найти дороги отсюда, если вы не дадите мне проводника».

Король повернулся к большой толпе рыцарей, на удивление хорошо вооруженных, и подозвал одного из них: «Георгий, иди сюда!» Подойдя, рыцарь опустился на колени, и король сказал ему: «Поднимись и выведи этого человека живым и здоровым к его шатру». Что к утру, в начале дня, этот рыцарь и сделал.

Как только люди увидели своего вождя, и они и остальная армия преисполнились такой радости, что не могли найти слов выразить ее. Вернувшийся вождь попросил у верховного вождя позволить ему взять священников. Его просьба была удовлетворена, и он сам, и его люди были настолько благостно поражены словами священников и их поучениями, что все они приняли крещение. После этого вождь собрал триста воинов, приказал им исповедаться и приготовиться к битве, а затем вступил в бой с шахом Ирана. Они разбили шаха и выгнали из его владений, так что тот скрылся искать убежища в Иерусалимском королевстве. (Этот был тот самый шах, который нанес нам поражение и взял в плен графа Готье де Бриена, о чем я вам расскажу попозже.) Под правлением этого христианского вождя оказалось столько людей, что с его лагерем на повозках передвигалось восемьсот часовен.

Образ жизни татар таков, что они не едят хлеба, а существуют исключительно на молоке и мясе. Лучшим мясом они считают конское, которое вымачивают в соляном растворе, а потом высушивают гак, что его можно резать ломтями, как черный хлеб. Их любимый напиток, и к тому же самый крепкий, — это кобылье молоко (перебродившее. — Ред.), смешанное с травами (кумыс. — Ред.). Как-то лошадь, которая с грузом муки проделала расстояние в три месяца пути, была преподнесена в подарок верховному вождю всех татар, а он передал ее послам короля.

Кроме христиан, о которых я уже упоминал, а также приверженцев других религий, среди татар много тех, кто принадлежит к греческой церкви. (Это православные пленные, захваченные в ходе разгрома в 1237–1241 годах Руси и последующих набегов. — Ред.) Когда бы татары ни вели войну против сарацин, они посылали сражаться с ними именно этих христиан и, с другой стороны, для любой войны с христианами нанимали сарацин. Бездетные женщины (монголки) тоже участвуют в кампаниях вместе с армией, и им платят точно так же, как и мужчинам, в зависимости от их сил и отваги. Послы короля рассказывали, что воины, мужчины и женщины, едят все вместе с вождем, которому служат. Мужчины, подчиняясь закону, установленному их первым властителем, никогда не осмеливаются вступать в отношения с женщинами (монголками, всех остальных насиловали поголовно. — Ред.).

Эти люди едят плоть всех животных, которые находят свой конец в их лагере. Присматривают за ними и оберегают от бед женщины с детьми, они же готовят еду для мужчин, которые отправляются сражаться. Воины возят мясо под седлами и, когда из него выжимается вся кровь, едят его сырым. То, что в данный момент съесть они не могут, укладывают в кожаные мешки и когда голодны, то открывают их и сначала съедают самые старые остатки. Однажды я сам видел, какхорезмиец, один из людей иранского шаха, который охранял нас, открыл свой мешок, и, когда он это сделал, все мы зажали носы, не в силах выносить этого зловония.

А теперь разрешите мне вернуться к теме, о которой шел разговор. Я поведаю вам, как верховный владыка всех татар, приняв послов нашего короля с их подарками, созвал, дав гарантии безопасности, нескольких правителей, которые еще не подчинились ему. Когда они прибыли, он поставил всем на обозрение свою новую часовню и обратился к ним со следующими словами: «Король Франции просит о милости и готов подчиниться нам. Вы видите дань, которую он прислал нам. Если вы не подчинитесь нам, мы пошлем за ним, чтобы он уничтожил вас». И многие из них из страха перед королем Франции покорились владыке татар.

Когда послы его величества вернулись, с ними прибыли другие посланцы от вождя татар, которые доставили нашему королю письмо от него следующего содержания: «Мир — это хорошая вещь; когда на земле царит мир, те, кто ходит на четырех ногах, спокойно щиплют траву на пастбищах, а те, кто ходит на двух по земле — от которой исходит все благо, — живут в полном спокойствии. И мы говорим вам это как предупреждение, чтобы вы жили в мире с нами. Ибо пресвитер Иоанн поднялся против нас, так же как такие-то и такие-то короли, — тут он перечислил много имен, — и все они пали под нашими саблями. Поэтому мы советуем тебе каждый год высылать нам достаточную сумму ваших денег, чтобы мы оставались вашими друзьями. Если ты откажешься, мы уничтожим вас, как уничтожили королей, которых я уже называл». Могу заверить вас, король горько пожалел, что направлял послов к великому вождю всех татар.

Глава 14

ЖИЗНЬ В КЕСАРИИ

Март 1251 — май 1252 года

Теперь я снова вернусь к главной линии моего повествования и расскажу, что, пока король укреплял Кесарию, в наш лагерь прибыл некий Аленар, дворянин из Сененгана. Он рассказал, что построил свой корабль в королевстве Норвегия, которое лежало на краю света. Во время своего путешествия с целью увидеть короля он обогнул берега Испании и прошел через проливы у Марокко, испытав по пути к Кесарии очень большие опасности. Король взял его к себе на службу, вместе с девятью его рыцарями. Аленар рассказал нам, что в норвежской земле ночи такие короткие, что летом ты каждый вечер видишь, как свет уходящего дня мешается с рассветом наступающего.

Он и его люди взялись охотиться на львов. С большим риском для себя они добыли нескольких зверей. Едва только они приближались, готовые стрелять, как эти звери мгновенно прыгали на их коней, а как только они выпускали стрелы, лев кидался на них и мог бы растерзать охотников, если бы один из них не бросал кусок старой одежды, на который лев кидался и начинал рвать, думая, что терзает человека. Пока лев рвал ткань, другой охотник приближался и выпускал стрелу. Лев бросал свою добычу и с ревом прыгал на нового врага. Тот, в свою очередь, тоже бросал кусок ткани, за которым лев тут же кидался. Таким образом им удавалось стрелами убить зверя.

Пока король Людовик был занят, укрепляя Кесарию, к нам присоединился Филипп де Туси. Король звал его кузеном, потому что он происходил от сестры короля Филиппа Французского, которая вышла замуж за императора Константинопольского. (Имеется в виду т. н. Латинская империя, существовавшая после захвата крестоносцами, времен 4-го Крестового похода Константинополя в 1204 году (до 1261 года, когда византийцы освободили свою столицу). — Ред.) Его величество на год взял его к себе на службу вместе с девятью его рыцарями. После этого он вернулся в Константинополь, откуда прибыл.

Он рассказал королю, что император Константинополя и вельможи в этом городе заключили союз с людьми, известными как куманы,[17] дабы получить их поддержку против императора греков. (Имеется в виду Никейская империя, образовавшаяся на не оккупированной крестоносцами территории Восточной Римской (Византийской) империи в Малой Азии. — Ред.) Чтобы увериться в преданности обеих сторон, император Константинополя и его вельможи, надрезав руки, слили свою кровь в большой серебряный кубок. Вождь кума-нов и его приближенные сделали то же самое, смешав свою кровь с кровью наших людей. После того как в кубок были добавлены вода и вино, каждая из сторон отпила из кубка, доказав тем самым, что они стали кровными братьями. Собаку, которая бегала между нашими людьми и куманами, те зарезали и разрубили на куски, поклявшись, что, кто бы ни изменил союзу, он будет разрублен на куски, как этот пес.

Также Филипп де Туси рассказал нам о самом удивительном действе, свидетелем которого он был в лагере куманов. Там скончался знаменитый воин. Для него выкопали могилу, очень глубокую и широкую. В нее поместили самого воина в богатом одеянии, сидящего на троне; туда же живьем опустили его любимого коня и лучшего оруженосца. Перед тем как оруженосец был опущен в могилу, он попрощался с вождем куманов и его приближенными. Каждый из них вручал ему большое количество золота и серебра, говоря при этом: «Когда я приду в другой мир, ты вернешь мне то, что я сейчас вверяю твоему попечению». — «Что я и сделаю с великой радостью», — отвечал оруженосец.

Затем великий вождь куманов вручил оруженосцу послание к первому из их королей, в котором говорилось, что этот достойный человек прожил хорошую жизнь, преданно служил своему хозяину и заслуживает достойного вознаграждения. После этого оруженосец был опущен в могилу вместе со своим хозяином и живым конем. Отверстие могилы было закрыто плотно подогнанными досками, положенными поперек нее, а все воины армии стали заваливать ее землей и камнями, так что еще до прихода вечера они возвели над гробницей большой курган в память тех, кто под ним погребен.

Как-то днем, когда король был в Кесарии, я пришел повидаться с ним в его жилище. Он беседовал с легатом, но, едва только увидел, что я вхожу, встал и отвел меня в сторону, чтобы поговорить. «Ты же знаешь, — сказал он, — что служишь мне только до Пасхи; так будь добр, скажи, что я могу дать тебе, чтобы ты оставался при мне еще год». Я ответил, что не хочу получать его денег больше того, что он мне уже дал, но хотел бы заключить с ним другую сделку.

«Поскольку вы гневаетесь, — сказал я, — когда у вас о чем-то просят, я хочу, чтобы вы договорились со мной — если в течение этого года я обращусь к вам с какой-то просьбой, вы не будете сердиться; я же, со своей стороны, не буду досадовать, коль скоро вы мне откажете». Услышав это, король расхохотался и сказал, что на таких условиях он будет держать меня на службе. Затем он взял меня за руку, подвел к легату и его советникам и рассказал им о договоре, который мы заключили. Они были рады услышать это, потому что я со своим высоким званием пользовался самым большим влиянием в войсках.

Теперь расскажу вам, что я планировал и как шла моя жизнь в течение тех четырех лет, что я оставался за морем после того, как братья короля отбыли во Францию. Два моих священника читали мне в уставные часы молитвы. Один читал мне молитву на рассвете, а другой ждал, пока не поднимутся мои рыцари и те, кто входил в мое войско. А после этого я шел повидаться с королем. Если он желал отправиться на верховую прогулку, я сопровождал его. Если же порой случалось, что к нему являлись посланцы, то утром мы бывали заняты делами.

Моя постель размещалась в шатре таким образом, что любой, кто входил, видел, что я лежу на ней. Я установил ее так, чтобы предотвратить любые измышления обо мне в связи с женщинами. Каждый год к празднику святого Ремигия (1 октября) я покупал свиней, чтобы заполнить свинарник, и овец для овчарни, а также вдоволь муки и вина, дабы хватило на всю зиму. Это я делал потому, что зимой снабжение по морю было труднее, чем летом, и провизия дорожала.

Обычно я приобретал добрую сотню баррелей (1 баррель — 163,65 л (англ.) вина и всегда первым пробовал его. Сам я мешал его с водой, а давая его своим слугам и помощникам, подмешивал воды поменьше. На моем столе стоял кувшин с вином, а перед каждым рыцарем — бутыль с водой, так что он мог подливать его в вино по своему усмотрению.

Король пополнил мой отряд пятьюдесятью рыцарями. К каждой трапезе я приглашал за свой стол десять из них вместе с десятью моими. По обычаю этой страны они ели лицом друг к другу и сидели на циновках, разостланных на земле. Каждый раз, когда раздавался призыв к оружию, я мог ответить на него, выставив пятьдесят четыре своих рыцаря; они были известны как дизенье, потому что каждый из них командовал десятью людьми. Когда бы мы ни выезжали вооруженными, по возвращении я давал обед этим рыцарям в моем жилище. Ежегодно каждый праздник я использовал, чтобы приглашать к обеду ведущих командиров войска, и порой случалось, что король перехватывал кое-кого из моих гостей.

Расскажу вам, что я видел, как отправлялось правосудие и выносились приговоры в Кесарии, покатам находился король. Первым делом я упомяну историю рыцаря, который был арестован в борделе и которому, по обычаям этой страны, был предоставлен выбор. Или его вместе с проституткой могли с позором провести через лагерь в одной рубашке и связанного, или же он отдавал коня и оружие и его выгоняли из армии. Рыцарь отдал королю лошадь и оружие, после чего покинул лагерь. Я пришел к королю и попросил его передать коня мне для бедного воина из моего отряда. Король ответил, что просьба неуместна, поскольку лошадь все же стоит восемьдесят ливров. На что я сказал ему: «Вы нарушаете соглашение со мной, поскольку рассердились на мою просьбу». Он от души рассмеялся и ответил мне: «Можешь говорить, что хочешь, но я на тебя не рассердился». Тем не менее коня я так и не получил.

Второй приговор был таков. Когда несколько рыцарей из нашего отряда охотились на дикое животное газель (вид антилоп), на них налетели госпитальеры и силой прогнали их. Я обратился с жалобой к настоятелю госпитальеров. Он сказал, что в соответствии с обычаями Святой земли он возместит обиду тем, что прикажет госпитальерам, совершившим этот поступок, есть, сидя на своих плащах, — пока те, кого они оскорбили, не попросят их подняться.

Настоятель поступил с ними как и обещал. Когда я увидел, что они едят в таком положении, то пошел к настоятелю, которого застал за обедом, и попросил его сказать этим людям, чтобы они поднялись; рыцари, которым нанесли оскорбление, обратились с такой же просьбой. Настоятель сказал, что не сделает ничего подобного, поскольку не может позволить, чтобы члены его ордена так безобразно вели себя по отношению к пилигримам, прибывшим на Святую землю. Услышав это, я сел на землю рядом с госпитальерами и стал есть вместе с ними, сказав настоятелю, что не поднимусь, пока и они не встанут. Он сказал, что я просто вынуждаю его, и удовлетворил мою просьбу. Затем он пригласил меня и тех рыцарей, что были со мной, отобедать за его столом, а госпитальеры присоединились к своим сотоварищам за другим.

Третий приговор, вынесенный в Кесарии, был таков: один из оруженосцев короля по имени Ле Гулю пустил в ход руки против рыцаря из моего отряда. Я пожаловался королю, который сказал, что, по его мнению, я могу оставить это дело в покое, поскольку оруженосец всего лишь толкнул моего рыцаря. Я же ответил, что отзывать жалобу не буду, и, если он не решит дело по справедливости, я оставлю его службу, поскольку его оруженосцам разрешено толкать рыцарей.

И тогда король разрешил дело по справедливости в соответствии с обычаями этой земли: оруженосец пришел к моему жилищу босым, только в рубашке и панталонах, с обнаженным мечом в руке. Он встал на колени перед рыцарем, которого оскорбил, и, взяв меч за острие, протянул рыцарю его рукоять. «Мессир, — сказал он, — я пришел простить прощения за то, что поднял на вас руку, и даю вам меч, чтобы вы могли отсечь эту руку у запястья, если хотите того». Я попросил рыцаря простить оскорбление, и он согласился.

Четвертое вынесенное наказание было следующим: брат Гуго де Жуа, маршал храмовников, был послан гроссмейстером этого ордена к султану Дамаска, чтобы обговорить соглашение относительно большого участка земли, принадлежавшего храмовникам, который султан хотел разделить так, чтобы ему принадлежала одна половина участка, а храмовникам — вторая. Соглашение было достигнуто и подлежало одобрению короля. Вместе с братом Гуго прибыл и эмир, присланный султаном Дамаска, а также документ, доказывающий, что договор был подписан надлежащим образом.

Тем не менее, когда гроссмейстер храмовников рассказал обо всем этом королю, его величество очень удивился и сказал, что составить такое соглашение, предварительно не посоветовавшись с ним, — это очень смело. За этим, сказал король, должно последовать наказание. Оно обрело вот такую форму: король откинул пологи трех своих шатров, и все рядовые члены армии получили право войти в них и посмотреть, что происходит. Гроссмейстер храмовников и все его рыцари босыми прошли через лагерь, потому что они обитали вне его. Король заставил гроссмейстера храмовников и посланца султана сесть перед ним и громким голосом обратился к первому из них. «Гроссмейстер, — сказал он, — объясните послу султана, что вы сожалеете о том, что заключили такой договор, не поговорив предварительно со мной. И добавьте, что, поскольку не посоветовались со мной, вы должны освободить султана от обязательств по соглашению, которое он заключил с вами, и вернуть все документы». Гроссмейстер храмовников достал текст соглашения и протянул его эмиру, сказав при этом: «Возвращаю вам договор, который я заключил по ошибке, и выражаю сожаление в связи со своими действиями».

Затем король приказал гроссмейстеру и остальным храмовникам подняться, что они дружно и сделали. «А теперь, — сказал его величество, — преклоните колени, и я жду возмещения за то, что вы обратились к султану без моего на то согласия». Гроссмейстер опустился на колени и протянул королю подол своего плаща, вручая ему все, чем владел орден, дабы его величество мог взять любое возмещение, которое пожелает. «Первым делом я объявляю, — сказал король, — что брат Гуго, который отвечал за это соглашение, будет изгнан из Иерусалимского королевства». Ни гроссмейстер (который вместе с королем был крестным отцом графа д'Алансона, родившегося в Шатель-Пелерен), ни даже королева и никто из присутствующих не смогли вступиться за брата Гуго или спасти его от изгнания из Святой земли и Иерусалимского королевства.

Глава 15

ПОХОД В ЯФФУ

Май 1252 — июнь 1253 года

Пока король укреплял Кесарию, из Египта вернулись его послы, привезя с собой договор, подписанный в соответствии с условиями, высказанными королем. По соглашению между королем и эмирами, в назначенный день он должен отправиться в Яффу, а они поклялись, что в тот же день прибудут в Газу, чтобы передать в его руки Иерусалимское королевство. Король и все командиры армии обязуются соблюдать условия соглашения, переданного послами; это означало, что мы связаны клятвой помогать эмирам против султана Дамаска.