Возвращение в будущее

Чувствуешь себя круглой идиоткой, когда ходишь по незнакомому городу и не можешь прочесть ни единого слова на вывесках и разобрать названия улиц. Поэтому я решила перед тем, как отправиться в другую часть света, все-таки попробовать купить какой-нибудь небольшой русский разговорник. Тогда я, по крайней мере, научилась бы понимать русские буквы и сумела бы прочитать хотя бы названия станций по дороге.

Мне дали адрес одного магазина, как я поняла, университетской лавки; я подумала, что он должен быть как-то похож на привычные нам книжные лавки при университетах, которые работают без выходных. Я пришла туда и увидела, что там полно народу, здесь были и мужчины, и женщины, и старые, и молодые, они рылись в кипах книг, откладывая некоторые из них в сторону, либо отрешенно стояли, целиком погрузившись в чтение какой-нибудь книги. Были и такие, что ходили по магазину и тихо переговаривались. Между прочим, это было единственное место, где я видела читающих русских. Я слышала о том, что в Советской России проходит кампания под девизом борьбы с безграмотностью. Но у меня не сложилось впечатления, что у людей здесь есть большое желание читать книги. Я никогда не видела, чтобы кто-то покупал газеты в газетных киосках или сидел на скамейках в так называемых скверах за привычным для нас чтением газеты или книги. Газету «Правда» я видела повсюду, но использовалась она исключительно в качестве оберточной бумаги. В нашем отеле, сидя в ресторане, никто не читал газет. Но в этой университетской лавке было действительно много людей и довольно много книг. Правда, бумага, на которой они были напечатаны, а также типографский шрифт — все было очень низкого качества, так издавались немецкие газеты перед самым началом этой войны.

Никто во всем магазине не знал ни слова ни на каком другом, кроме русского, языке. К кому бы я ни обращалась, все были очень милы и любезны, изо всех сил старались мне помочь, только они никак не могли этого сделать. Они ходили вокруг меня и говорили между собой по-русски. Время от времени мужчина или женщина делали мне знак, показывая, что они нашли того, кто может мне помочь, но оказывалось, что этот новый человек также не знает ни одного слова ни на каком иностранном языке. Посетители магазина писали мне что-то на листочках, протягивали эти листочки мне, но от этого не было никакого толку. Вдруг неожиданно появился какой-то старик, который действительно мог произнести несколько фраз по-немецки. Из стеклянного шкафа он достал мне брошюру, на обложке которой было написано: «Wer lebt glьcklich in Sowjet-Russland?» — «Кому живется счастливо в СССР?» К сожалению, и она не давала никакой возможности постигнуть загадочный русский алфавит.

И все же перед нашим отъездом я получила в подарок от знакомых маленький немецко-русский разговорник. Он был рассчитан на немецких солдат.

Ханс приехал в Советскую Россию очень воодушевленный предстоящей встречей с этой страной. Как и большинство молодых норвежцев, он с большим интересом относился к коммунистическому эксперименту и был готов многое принять. Его возмущение увиденной им реальной действительностью производило, можно сказать, комическое впечатление. Мне доводилось видеть такие же бедные и грязные кварталы, например, в Париже или Саут-Шилдсе,[46] но только в Москве были сплошные трущобы, иначе не скажешь. И Ханс увидел потом бедные кварталы в Нью-Йорке и Бруклине, но к тому времени, когда мы были в Москве, он еще не бывал нигде, помимо Скандинавии, поэтому для него невозможно было представить существование подобной нищеты и грязи. Его возмущение было безгранично, когда он узнал, что в России нельзя пить некипяченую воду; подумать только, Москва, город, в котором живет четыре миллиона людей, не имеет хорошей питьевой воды. Надо сказать, что это особенно поразило в Москве и меня.

Но еще больше его поразили нищие. Это действительно так: среди повсеместной однообразной бедности, среди всех этих неопрятных людей выделяются и вовсе опустившиеся люди, которых государственная система выбросила на самое дно общества и у которых нет иного способа существования, как жить на милостыню. Эти люди здесь, как нигде, являются воплощением нищеты и заброшенности. Они стоят, прижавшись к стенам домов, мимо них движется людской поток, стоят они в грязных лохмотьях, в основном это старые женщины с лицами, задубевшими от грязи и бесприютной жизни, со спутанными, грязными волосами; среди них мы видели и детей. Когда мы раздали наши последние рубли и копейки, то мой сын предложил вернуться домой. Он сказал, что не в силах проходить мимо таких нищих, не имея возможности дать им что-нибудь.

Собственно говоря, ни на что другое мы и не смогли бы потратить наши рубли. Ведь покупать в Москве практически нечего.

Особенно много нищих попалось нам по дороге, когда в одно из воскресений нас повезли в деревню, которая называется, насколько я помню, Коломенское.

На берегу Москвы-реки, которая делает здесь изгиб, расположено несколько старинных церквей и большой монастырь. Вероятно, государство решило сохранить это место в качестве фольклорного музея. Здания, к счастью, не снесли, правда внутри них сохранился почти минимум предметов интерьера, да и те, судя по всему, не пытались отреставрировать. Интересно, что сюда была перевезена с Севера и поставлена на лужайке рядом с монастырем старинная деревянная церковь; здесь же находилась будка — билетная касса, где мы заплатили по 50 копеек с человека и получили билеты на посещение музейного комплекса. Экскурсовода не было, и мы могли осматривать все сколько нам заблагорассудится. Здесь действительно было красиво: большие зеленые лужайки, тополя вдоль реки, тишина; и перед нами открывался прекрасный вид на равнину, освещенную солнечными лучами; вдали мы видели несколько деревень, а также новые фабричные корпуса, которые стояли на фоне ярко-голубого неба, с плывущими по нему небольшими белыми перистыми облаками.

В реке купалось множество людей. Находясь в России, я со временем поняла, что русские готовы купаться повсюду, где только встретят воду: я видела купающихся людей в реках на окраинах сибирских городов, в ручьях, в карьерах вдоль железнодорожной линии. Даже в небольших прудиках, по окраинам деревень, которые, скорее, напоминали навозные ямы, всегда можно было видеть мужчин или мальчиков, которые плескались, плавали и ныряли. Возможно, это было связано с непреодолимым желанием хоть немного освежиться во время палящего зноя, поэтому русские и были готовы нырнуть в любой водоем. А может быть, так проявлялась потребность в чистоте, ведь они живут в переполненных домах, в грязных городах, среди вонючих туалетов, когда не хватает мыла и других моющих средств. И таким образом, возможно, они пытаются избавиться от вшей и клопов. (Один американский врач, немецко-еврейского происхождения, который прочитал рукопись этой книги, заметил, что всем известно, что в период Первой мировой войны русские отличались своей чистоплотностью и что их стремление к личной гигиене всегда находилось на более высоком уровне в сравнении, например, с немецкими крестьянами и типичными представителями среднего класса.) Коричневые от загара юноши и полуобнаженные девушки, которые бродили по холмам вдоль реки, выглядели очень счастливыми, нигде больше в России я не видела таких довольных жизнью, счастливых людей: многие, возвращаясь домой, несли охапки цветов и пучки камыша.

За монастырем нам открылось нечто похожее на фруктовый сад: здесь было приблизительно несколько сотен яблоневых деревьев, высаженных ровными рядами. Было видно, что их стволы когда-то белились. Сейчас же все они находились в плачевном состоянии: мертвые деревья, какие-то бледные призраки на зеленой лужайке. Вероятно, прошедшая зима была такой суровой, что не только в Финляндии, но и в России деревья погибали тысячами, во время путешествия мне приходилось видеть больше вымерзнувших яблонь, нежели живых.

Одна из пяти церквей в Коломенском все еще оставалась действующей, она представляла собой белое оштукатуренное здание с куполами-луковицами, выкрашенными в синий цвет, на них сохранились устремленные в небо греческие кресты, прикрепленные к куполам цепями, которые, судя по всему, когда-то были позолоченными. Перед самым входом, на площадке высокой лестницы сидели и лежали старые мужчины и женщины, матери с детишками в лохмотьях, и все они протягивали входящим руку или маленькую жестяную банку. Почти все давали им что-то, но я заметила, что в основном это были медные монеты.

Служба уже закончилась, но все помещения в церкви были полны народу. Многие опускались на колени, крестились, целовали крест и иконы, некоторые, стоя на коленях, переходили от одной иконы к другой. Меня удивило то, что в русских церквах на редкость тесно, хотя снаружи они кажутся очень большими. Центральное место в церкви представляет собой небольшое по своей площади пространство, над которым простирается высокий купол. За изукрашенным барьером размещается хор, тут же боковые алтари с изображением святых — все это создает еще бόльшую тесноту. Вокруг центрального помещения расположен целый лабиринт маленьких часовен, связанный между собой проходами, где буквально можно заблудиться. Неудивительно, что в России в те времена, когда религия была неотъемлемой частью жизни страны, было множество церквей. Ведь каждая из них была рассчитана на небольшое число прихожан.

В одной из боковых часовен люди теснились, как сельди в бочке. Все они ждали обряда крещения, в очереди стояло десять или двенадцать небольших групп людей с младенцами на руках. И вдруг Ханс потянул меня за рукав и зашептал: «Мама, какой ужас, смотри вон там, чуть подальше, гроб с мертвым ребенком, и кажется, тело уже начало разлагаться».

Так оно и было. Посередине одной из часовен мы увидели маленький гробик, обитый ярко-красной материей. В нем лежало тельце ребенка, приблизительно шестимесячного возраста. Мертвый младенец был одет в белое, вокруг него лежали искусственные розы, личико у него было распухшее и какого-то сине-зеленого цвета, под носиком лежал кусок ваты, видимо, для того, чтобы промокнуть сочащуюся черную жидкость. На маленьком алтаре, у изножья гроба, стояли чаши с печеньем и чем-то похожим на варенье. Вероятно, священник должен был благословить угощение для гостей на похоронах.

Естественно, все это произвело на нас жуткое впечатление, особенно своей негигиеничностью. Вероятно, воздух церкви и был таким тяжелым из-за разлагающегося тельца. И все же, несмотря ни на что, эта церковь была близка мне по своему религиозному духу и явилась самым отрадным впечатлением из всего увиденного мною в России. После всей этой серой, бессмысленной нищеты, царившей повсюду, было приятно видеть хоть и бедность, но такую, где есть место душевной теплоте, отмеченной многоцветием человеческого бытия, где к человеческой жизни и смерти относятся с благоговением и, во всяком случае, освящают приход ребенка в этот мир так же, как и уход его из этого мира. Поэтому я решила, как и все остальные, встать на колени и поцеловать край большой иконы с изображением Христа, висевшей на стене рядом с гробом, в котором лежал младенец. Хотя я никак не могла избавиться от мысли о микробах и возможности заразиться.

Мы возвращались домой через деревню. Не знаю, считалась ли эта деревня также частью фольклорного музея, и старались ли ее специально сохранить в первозданном виде. Во всяком случае, дорога, вдоль которой шли длинные ряды деревенских домов, была проселочной, и на ней отчетливо были видны колеи от колес. Дорога вилась среди старых тополей и рябин. Квадратные деревянные домики были ветхими, серебристо-серыми. На одном из поворотов, там, где мы выезжали на шоссе, я заметила маленькое красивое окошко мансарды, обрамленное изящной резьбой. Порой такие окошки встречаются в русских деревнях и бывают выкрашены в яркие, радостные тона: небесно-голубой, ярко-зеленый, как молодая травка, а то и ярко-красный или белый. В атмосфере этой старинной деревни было ощущение праздника, кое-где я увидела какие-то декоративные хвойные деревья, возле отдельных домов кусты, мальвы, турецкую гвоздику, жимолость, заметили мы и пару увядших роз.

Вполне можно предположить, что изнутри эти старые русские избушки отнюдь не идеальные жилища. Повсюду они казались слишком тесными, густонаселенными и слишком близко расположенными одна к другой, чтобы жизнь в них можно было считать вполне здоровой. И все же я думаю, что этот старый тип домов стоило бы каким-то образом сохранить и усовершенствовать. Повсюду в мире уже давно поняли, что жилье на одну семью дает наилучшие условия для сохранения здоровья народа, как физического, так и психического, и особенно это важно для детей. Если государство проводит эксперименты, связанные с коллективизацией сельского хозяйства, то почему бы при этом не сохранить старые деревни, в которых могли бы жить сельскохозяйственные рабочие? И здесь я вновь вспомнила тот период, когда многие на Западе считали, что это экономично и даже прогрессивно — заставлять людей жить многочисленными семьями в наемных квартирах, в больших домах, в тесных кварталах. И вот теперь в России пытаются построить новое общество на фундаменте тех идей, которые европейские демократии уже отвергли как нецелесообразные в свете научного опыта последних 50 лет. (Когда я находилась в Америке, до меня дошли сведения, что после победы в Советской России также собираются расширить строительство домов, рассчитанных на одну семью, причем при каждом доме будет предусмотрен сад, хотя земля останется государственной.)

II

И ВОТ наконец настал час отъезда. В Москве мы пробыли всего четыре дня. Но для меня эти четыре дня показались вечностью.

На железнодорожном вокзале нам пришлось в течение трех часов сидеть на наших чемоданах и ждать. Здесь было полно людей, которых можно назвать отбросами общества, они выглядели еще более ужасно, чем те, кого мы видели ранее. Эти люди сновали туда-сюда вокруг нас и то и дело просили милостыню. Молодые женщины работали носильщиками, но мы уже привыкли видеть, как русские женщины выполняют тяжелую работу, которую у себя дома мы считали исключительно мужской. Меня удивляет, неужели только так можно трактовать равенство между полами, когда самый тяжелый физический труд приходится на долю женщины? А может быть, на этом основаны все тоталитарные общественные системы? Правда, ведь в Германии так было всегда. В Дании, в провинции Южная Ютландия, что на границе с Германией, разница между немецким и скандинавским образом жизни всегда была ярко видна на примере того положения, которое занимает женщина в своей трудовой деятельности. Пожалуй, даже языковая граница здесь проявляется не так явно. Особенности каждого из этих двух народов наглядно видны в быту: у немцев все люди и скот помещаются под одной крышей (так называемый «саксонский» тип крестьянской усадьбы), а женщины выполняют ту работу, которую датчане считают исключительно мужской. Именно здесь и проходит водораздел между скандинавским миром и Германией.

Поезда то прибывали, то отправлялись с разных перронов. Наконец пришел поезд, на котором должны были ехать мы. Наше путешествие началось на пять часов позднее расписания. Нам предстоял девятидневный путь от Москвы до Владивостока.

Ингве и Алиса уговорили меня купить билеты в первый класс. Таким образом, у нас с Хансом было купе на двоих. Другие купе нашего вагона также были рассчитаны на двоих, и в каждом из них находилось двое взрослых или двое детей. Уже в первый же вечер мы все перезнакомились между собой.

Одним из наших попутчиков был инженер из Швеции, который ехал в Японию для того, чтобы участвовать в монтаже какого-то промышленного оборудования. Ехал с нами и американский врач, который работал на «скорой помощи» в Финляндии. Были тут и две английские семейные пары: одна — бездетная, а другая — с двумя детьми: большой девочкой и маленьким мальчиком. Ехали с нами и пожилой профессор-еврей и его толстая приветливая супруга, типичная «мамаша» по характеру, они долго находились в положении беженцев, а в Россию попали из Польши. Был тут и один наш соотечественник, молодой красивый белокурый норвежец, торговец мехами, который покинул Норвегию из-за немецкой оккупации, понимая, что теперь он уже не сможет заниматься своим делом на родине, поэтому решил попытать счастья в Америке, где у него были кое-какие профессиональные связи, главным образом в Нью-Йорке, куда он и направлялся. У американского доктора была русская мать, а по отцу он был евреем.

В купе рядом с нашим размещался молодой американский теолог норвежского происхождения; в течение года он учился в Лунде[47] и собирался провести летние каникулы в Норвегии, в Халлингдале,[48] навестить там родню. Но из его планов ничего не вышло, Халлингдал очень пострадал во время войны, мы вынуждены были с сожалением рассказать ему об этом, когда он стал расспрашивать нас о своих родных краях. Его соседом был некий южноафриканец, который намеревался занять должность профессора зоологии в одном из американских университетов.

На каждые два купе была предусмотрена маленькая ванная комната. Эти два наших попутчика заставили нашу общую с ними ванную комнату разными коробочками и флакончиками с дезинфицирующими и моющими средствами, предназначенными для борьбы с паразитами, которых, как нам стало известно, в России не счесть. Они великодушно предложили нам с Хансом пользоваться этими средствами. К сожалению, их великодушие оказалось совершенно бесполезным, так как за все время нашего долгого путешествия в ванной комнате ни разу не было воды.

Во всех прочих отношениях транссибирский экспресс мог бы считаться последним словом роскоши на железной дороге, с поправкой на то время, когда он был построен, то есть в начале столетия. Он был невероятно прочным, и хотя не предпринималось ни малейших усилий для того, чтобы все в нем постоянно находилось «in working order», то есть в рабочем состоянии, в основном поезд был достаточно удобным. Купе просторные, проход по вагону довольно широкий, хотя американцы, привыкшие к пульмановским вагонам, жаловались на то, что спальные места слишком узкие и жесткие.

В сущности, путешествие через Россию и Сибирь нельзя считать утомительным. Сидишь себе спокойно и едешь, и копишь на себе грязь, ведь помыться невозможно. Надо отдать должное обслуживающему персоналу поезда: они старались для нас изо всех сил, и если многое оставляло желать лучшего, то не по их вине.

С нами ехал так называемый сопровождающий, которого нам выделил Интурист. Мы, норвежцы, прозвали его Серым Карликом. Это был крошечный человечек, невероятно похожий на гнома, такой чумазый, что так и хотелось взять и положить его в корыто с теплой водой, замочить на ночь в мыле, выстирать, прополоскать несколько раз в чистой воде, а потом повесить сушиться на веревку. Он носил грязный, почти заплесневевший спортивный костюм, который был ему страшно велик. Серый Карлик изо всех сил старался быть нам полезным, например, он приносил книги из библиотеки, которая имелась в вагоне и была предметом гордости обслуживающего персонала. Так, Хансу он принес несколько учебников по геометрии и арифметике и очень смутился, когда тот не пришел в восторг, сказав, что он никогда особо не интересовался этими предметами, а те учебники, которые принес ему Серый Карлик, он давно уже проштудировал в средней школе.

Меня он пытался заинтересовать романом Горького на немецком языке, а также брошюрой «Wer lebt glьcklich in Sowjet-Russland?». Но я уже поняла: счастливая жизнь в России только у военных. Если это вообще здесь возможно. Я не говорю о партийных лидерах, о них я знаю лишь «vom Horen-Sagen», понаслышке. Мои родители, когда я была еще ребенком, заставили меня усвоить одну простую истину: «Если кто-то, пытаясь настойчиво убедить тебя в чем-то, говорит об этом более одного раза, знай: слова этого человека обязательно окажутся или неправдой или полуправдой, которая является самой плохой формой неправды».

Серый Карлик умел изъясняться по-немецки, хотя и с трудом, но вполне достаточно для бытового общения. Поэтому я пыталась расспрашивать его кое о чем из того, что встречалось нам по пути. Но оказалось, что он знает немногим больше меня, ведь он родился в Москве и никогда не был нигде дальше Свердловска. Но на этот раз он вместе с нами доедет до Владивостока. Его радость от того, что он сможет увидеть океанские лайнеры, была поистине трогательной, ведь ему никогда не приходилось видеть никаких морских судов, за исключением прогулочных катеров на Москве-реке.

Каждое утро в наше купе заходил проводник, который убирал наши постели, вечером он возвращался, чтобы постелить их. Он тоже был низенький, необыкновенно широколицый и при этом страшно неопрятный. Насколько мы поняли, его звали Ваней. За свою, присущую многим русским нечистоплотность Ваня едва не поплатился: не успели мы отъехать от Москвы, как у него на правом глазу выскочил чирей. Глаз у него распух, загноился и покраснел, щель между веками совсем заплыла. Было видно, что он серьезно болен и что у него температура. Но, несмотря на это, он продолжал работать сколько хватало сил.

Я промыла ему глаз борной кислотой и сделала компресс, это помогло. На другой день и американский доктор наконец обратил-таки внимание на Ванино состояние и взял его под свою опеку. Постепенно парню стало лучше. Между прочим, нашему американскому доктору вообще не грозило потерять квалификацию, так как по дороге до Владивостока все пассажиры нашего вагона, исключая меня, так или иначе, побывали его пациентами. Та аптечка, снабженная многочисленными лекарствами, которую собрала для меня Алиса, к концу нашего путешествия оказалась совершенно пустой.

Всю дорогу Ваня был невероятно любезен и услужлив по отношению ко всем нам. Он не упрекал нас и не проявил никаких отрицательных эмоций, даже когда мы, пассажиры нашего вагона, совершили два смертных греха, которые повергли остальной персонал в тихую ярость. Дело в том, что мы выключили радио, ведь оно трещало и тарахтело с раннего утра и до поздней ночи, из него беспрестанно слышалась речь, перемежающаяся каким-то гнусным сентиментальным пением, похожим на кошачье мяуканье, в стиле старомодных вальсов, тех же самых, что в старые времена вышибали слезу у вдов. Другой грех, который мы совершили, был гораздо более серьезным. Дело в том, что мы пытались открыть наглухо закрытые окна. Серый Карлик объяснил, что окна закрыты потому, что пыль может оказать разрушительное воздействие на обивку стен вагона и коврики на полу.

Видимо, этому здесь уделяют особое внимание: коврик нашего купе подвергался чистке каждый день во второй половине дня. После того как Ваня уносил наше постельное белье, он обычно возвращался с метелкой в одной руке и со стаканом воды в другой. Набрав полный рот воды, он разбрызгивал ее по коврику, после чего подметал коврик метелкой. Мне случилось прочитать о таком способе чистки ковров в одно из праздничных проповедей доктора Тоде, представителя раннего просвещения в Дании, в конце XVIII века, который прославился борьбой за «всеобщую гигиену». Он приводил этот способ чистки ковров в качестве отрицательного примера.

Было поистине забавно увидеть это на практике. Правда, несмотря на Ванины старания, я с удовольствием предвкушала то мгновение, когда смогу выбросить тапочки, в которых я ходила по вагону, в Тихий океан.

Пейзаж, расстилавшийся перед нами по обе стороны железной дороги, был красив, но очень однообразен. Все пространство от Балтийского моря до озера Байкал представляет собой огромную, лишь кое-где всхолмленную равнину. По этой равнине несли свои темные воды реки и ручьи; их течение было настолько медленным, что временами они казались застывшими. Все деревни были похожи одна на другую — серые деревянные домики с узким фасадом, глядящим на дорогу, а сами дороги как будто были протоптаны скотом и людьми. Даже в больших городах, которые нам встречались на пути, и улицы, и проезжая часть казались нам совершенно не спланированными, словно были проложены там, где давным-давно уже были спонтанно протоптаны. Кое-где после сильных ливней, а они шли почти каждый вечер, заходящее солнце отражалось в тысячах луж. Со стороны это выглядело красиво, но вряд ли это говорило о нормальной, здоровой жизни. Дома были разбросаны как попало, иногда прямо посреди поля, рядом с каким-нибудь озерцом, где люди, стоя по колено в воде — вероятно, жители близлежащих домов, мылись. На крышах домов почему-то нигде не было видно водостоков; вода после дождя здесь стекает с крыши прямо на землю, на которой стоит дом.

Большинство деревень занимают обширное пространство, при этом застройка, видимо, производилась без всякого плана, как придется. Города очень похожи на деревни, кажутся большими деревнями. В некоторых городах мы заметили множество фабрично-заводских корпусов, старых и новых, нашему взору также предстали старинные кирпичные строения, похожие на доходные дома и общественные здания. Что касается архитектурного стиля, то если судить по куполам, башенкам и балконам, вероятно, упомянутые сооружения строились еще в прошлом веке. Но даже в самых крупных городах кирпичные здания занимают лишь небольшое пространство, образуя как бы ядро города среди серых деревянных домишек, составлявших бόльшую часть городских кварталов; это обычные деревенские дома с драночными или дощатыми крышами, стоящие вдоль невзрачных грязных дорог, которые ведут в столь же унылую равнину.

Таких садов или деревьев, какие я видела возле домиков в Коломенском, не попадалось нам на протяжении долгого времени, пока мы не оказались далеко на востоке, на высоком плоскогорье вблизи от озера Байкал. В Центральной России и в Западной Сибири обычно рядом с домами можно увидеть лишь голую, вытоптанную землю, на которой нет почти никакой растительности, кроме сорной травы.

То там, то здесь мелькали церквушки с облупившейся штукатуркой, расположенные, как правило, на окраинах деревень. Несколько раз мы проезжали мимо больших церквей с позолоченными куполами-луковицами, рядом с ними располагались другие строения, похожие на монастырские, вокруг которых можно было заметить ряды правильных посадок. Скорее всего, это были заброшенные сады. Трудно себе представить, какой прок был в них теперь.

Сельскохозяйственные угодья чередовались с лесами, которые состояли в основном из березы, ольхи, иногда сосны или лиственницы. Вдоль проселочных дорог, ведущих в лес, можно было видеть поленницы или высокие стога сена. На лесных полянках, которые мы проезжали, наверное, очень хорошо пасти скот, но я почему-то нигде не видела в лесу ни единой коровы или лошади. В Норвегии, Швеции или Финляндии крестьяне обычно отпускают скотину пастись по лесам, так что лошади все лето гуляют от одной усадьбы к другой, и многих из них временно не используют на работах, давая им отдохнуть и набраться здоровья. Летом звон колокольчиков доносится со всех концов и краев леса, и, таким образом, все знают, что скотина вовсю наслаждается свободой. В целом, было весьма странным и удивительным, по крайней мере для нас, норвежцев, наблюдать, как мало заботы проявляют русские о скотине. Все лошади, которых мне доводилось видеть во время пребывания в России, были одной и той же породы и, вероятно, изначально происходили от породы, предназначенной для верховой езды; в принципе, это очень красивые животные, высокие, с красивой головой и стройными ногами; похоже, лишь немногим из них удавалось спокойно попастись, к сожалению, только эти лошади и выглядели мало-мальски ухоженными, без признаков каких-то болезней и потертостей от сбруи на теле; здоровых лошадей я наблюдала только в Сибири. С пастухом, восседающим верхом, это выглядело великолепно и представляло прямо-таки отрадное зрелище, но страшно было смотреть на подобных лошадок в Москве, где их нередко использовали для перевозки грузов: то были просто ходячие скелеты, кожа да кости, с потертой спиной и изможденные до предела. По крайней мере, так выглядело большинство из них.

Иногда за окнами поезда мелькали стада коров. Коровы содержатся в России также в соответствии с коллективистскими принципами: почти всегда они ходили или стояли бок о бок, согнанные в одно место, в тесноте, часто на небольшом клочке земли, окруженном колючей проволокой, хотя рядом были зеленые лужайки, кустарники и деревья. Мне ни разу не довелось видеть, чтобы русские коровы вели себя так, как наши индивидуалистки, которые ходят где им вздумается, сами выбирают себе лучшую траву, отдыхают в тени деревьев или продираются сквозь кустарники или перелески, спасаясь от жалящих их насекомых. Здесь, в России, часто можно было видеть вместе со стадом и пастуха, порой он был верхом на лошади, так что, очевидно, это обычай, традиция, выработанная здесь поколениями — держать скотину всегда вместе, в стаде.

Время от времени мы видели овец, коз или свиней, которые паслись сами по себе. Очевидно, они принадлежали частным владельцам, так как у меня сложилось впечатление, что коллективные хозяйства не занимаются содержанием мелкого скота. Видела я также и кур и гусей, которые разгуливали вокруг домов.

У меня сложилось впечатление, что у русских во много раз меньше мелкого скота, чем у скандинавских крестьян, ведь те содержат иногда по тысяче голов. Насколько мне известно, в конце монархического периода российской истории в Сибирь были приглашены датчане — специалисты по сельскому хозяйству, которые в числе прочего должны были построить здесь сыроваренные заводы по датским образцам, и это успешно осуществлялось. Похоже, здесь, в Сибири, жизнь лучше, чем в других местах, хотя, по-моему, плохо то, что большинство населенных пунктов расположено достаточно далеко от важнейших железнодорожных путей и что между собой их связывают очень плохие дороги. Но, возможно, отсутствие хороших коммуникаций в тоталитарном государстве способствует тому, что мелкие крестьянские хозяйства могут оставить себе больше продукции для личного употребления. В соответствии с нашими скандинавскими представлениями, Россия могла бы стать самой богатой страной в мире и без того, чтобы нападать на соседние страны, принося им разрушение и запустение, если бы только русские были хотя бы на одну треть столь же трудолюбивыми крестьянами, как финны и все скандинавы.

Несколько раз мы проезжали мимо современного коллективного хозяйства. Перед нами появлялись новые большие дома, которые сверкали свежей желтой краской, на крыше каждого можно было увидеть пять или шесть печных труб, с разных сторон было множество входов. Они выглядели абсолютно так, как наши прежние жилища для рабочих, которые строились в Норвегии на раннем этапе индустриализации, они располагались вблизи фабрик, как было, например, на окраинах Осло. Их часто называли «волчьими логовами» и никогда не считали мало-мальски сносным жильем. Перед войной мы надеялись от них избавиться, но теперь, в связи с немецким вторжением и бомбардировками, может быть, и норвежцам придется жить в соответствии со стандартами, принятыми в настоящее время в тоталитарных государствах.

На всем нашем пути я так и не заметила каких-либо следов деятельности лесного ведомства. Хотя естественно предположить, что в стране, где так много лесов, оно должно было существовать. Тем не менее, на мой взгляд, все здесь пребывает в первозданном состоянии. Наш поезд проносился мимо огромных ярко-красных ковров иван-чая — epilobium angustifolium, его можно было видеть вокруг черных пней, оставшихся после лесных пожаров повсюду, насколько можно было охватить взглядом окружающее пространство. Местность зачастую была заболоченной, тут и там виднелась молодая поросль, чаще всего это были плакучие ивы или березы, склонившиеся над камышом; мимо окон проплывали черные, заполненные водой ямы и огромные, необозримые пространства ржаво-зеленых илистых болот.

Многообразие российской флоры на железнодорожных откосах, вдоль железнодорожных путей, в полях, на лужайках, на лесных полянах радовало взгляд на протяжении всего нашего пути. В начале нам встречались цветы, которые мы привыкли видеть у себя дома: подмаренник, голубые колокольчики, разного рода медуница, ярко-синие незабудки, белые и желтые маргаритки, но прежде всего, конечно же, иван-чай. Это пурпурно-красное великолепие сопровождало нас до самого Владивостока. Самих растений я не видела в Японии, но в Америке они снова возникли в пышном цветении, порождая целые тучи семян-пушинок, разносящих иван-чай по всему северному полушарию.

Однако приблизившись к Байкалу, мы увидели другие растения, многие из которых у нас выращивают в собственных садах. Здесь росло много ярко-красных тюльпанов, а также желтого краснодева. Каждый раз, когда поезд где-нибудь останавливался, а это случалось довольно часто, иногда прямо в лесу или посреди луга, и мы стояли по целому часу, пропуская встречный поезд, — многие пассажиры выходили из своих переполненных купе, где они ютились в тесноте, на полках в несколько этажей, на собственных грязных матрасах и постельном белье. Люди бросались в траву, растущую вдоль железнодорожных путей, раздевались и начинали загорать или бежали на луг, чтобы набрать цветов, и приносили в вагон целые охапки.

Однажды и я пошла на луг и сорвала несколько тюльпанов и розовых лесных фиалок. Увидев это, Ваня что-то сказал, улыбнулся и помог мне взобраться на ступеньки поезда. Потом он принес пустую бутылку из-под минеральной воды, налил в нее воды и поставил мои цветы. До самого Владивостока у нас не было другого питья, кроме чая, на ночь мы брали его с собой в купе, чтобы утолить жажду ночью, чай мы использовали также и для чистки зубов. Обычной питьевой воды не было, правда наши русские попутчики, лучше нас оснащенные для такой дальней дороги, часто выбегали с чайником на станциях, для того чтобы набрать кипятку. Но мы не взяли с собой в дорогу ни чайников, ни кастрюль, ни ведер.

Поначалу мы старались где возможно закупать минеральную воду, но уже на третий день прекратили это: наш доктор считал, что она приносит нам вред, ему казалось, что именно из-за минеральной воды у многих началось расстройство желудка, так что они лежали целыми днями, не поднимаясь.

Одному датскому инженеру, который ехал в соседнем вагоне, стало плохо, когда он увидел, что в ветчине, заказанной им в ресторане, кишат черви. Норвежского предпринимателя и английских детей так искусали клопы, что у них поднялась температура; многие болели от жары или от того, что не переносили местной еды. Так что, перестав покупать минеральную воду, мы не избавились от болезней.

Я не считаю, что в целом еда была так уж плоха, хотя, конечно, у нас, в Норвегии, мы бы возмущались. Но, пробыв четыре дня в Москве, я поняла, что сам факт, что мы вообще могли получить здесь какую-то еду, можно считать грандиозным. Русские выпекают очень хороший черный хлеб, если вы, конечно, переносите кислый, выпеченный из темной муки хлеб. У яиц здесь тоже был странный вкус, он напоминал мне вкус яиц, которые я однажды попробовала в детстве, во время летнего отдыха, когда мы, дети, нашли гнездо одной курицы, которая тайно снесла несколько яиц вдали от птичника и сидела на них, высиживая цыплят. Мои тетушки решили, что эти яйца вряд ли пригодятся на кухне, но если нам, детям, так хочется, то мы можем их съесть. Мы с удовольствием это сделали. У других пассажиров, к сожалению, не было таких приятных воспоминаний детства, и поэтому вкус яиц в вагоне-ресторане их мало радовал.

Насколько я поняла, запас еды, которой нас кормили, был сделан в Москве, по дороге он не пополнялся. Таким образом, с каждым разом подаваемое нам мясо пахло все хуже и хуже, также становилось все неприятнее на вкус. Но еще хуже было то, что в нашем рационе отсутствовали овощи. Нам перепадало есть только какие-то жалкие лоскутки капусты, которые плавали в мясном супе. Вместо привычной нам картошки мы вынуждены были питаться темно-серыми макаронами, сваренными в виде какой-то каши. На десерт у нас бывало сырное печенье, как я поняла, однажды попробовав его, но его запах и вкус напоминал отрыжку, какая бывает у грудных детей, если к ним в желудок при сосании попадет слишком много молока.

Положение с едой несколько улучшилось, когда мы проезжали через Сибирь. Каждый раз, когда поезд останавливался, к вагону-ресторану бросалась целая толпа оборванных женщин и детей, которые продавали лесные ягоды, они протягивали нас маленькие пакетики, свернутые из газеты «Правда», каждый пакетик объемом с небольшой стакан стоил один рубль. Ягоды были грязные и в основном неспелые, но служащие вагона-ресторана всегда с готовностью варили для нас компот, пожертвовав немного сахара.

Метрдотель вагона-ресторана, или, может быть, старший официант, уж и не знаю, как его называть, был высокий, красивый мужчина, который выглядел и вел себя как какой-нибудь опереточный князь. Весело и добродушно он командовал всеми нами, общался с теми, кто мог немного говорить по-русски, и не обращал внимания на то, что они высмеивали еду, которую нам подавали. Его вовсе не смущало то, что его белая куртка постепенно становилась все чернее и чернее и от нее доносился все более и более резкий запах; видимо, владелец куртки весьма страдал от жары и просто исходил потом в этой, как оказалось, его единственной куртке. А я сама пролила соус ему на рукав во второй же день нашего путешествия, и это пятно так и оставалось у него на рукаве все это время; это было последнее, что я увидела при нашем сердечном прощании с «его высочеством» по прибытии во Владивосток. Вероятно, он и спал в этой куртке, ведь в отеле, во Владивостоке, я видела, что весь персонал отеля ночью спал на диванах и стульях или на полу, во всех проходах и коридорах, причем в той одежде, в которой они работали днем.

Еще нас обслуживала официантка Соня, которая всегда весело суетилась вокруг с чайными стаканами на подносе. Соня была неопрятная девушка маленького роста, совсем некрасивая, но в ней была какая-то изюминка, и нам всем она очень нравилась, такая смешливая, готовая расхохотаться, прыснуть от смеха всякий раз, когда кто-то пытался заговорить с ней, особенно мужчина. В одной из брошюр, которую нам предложила библиотека поезда, мы прочитали, что не должны оскорблять советского гражданина предложением чаевых, но, конечно, не будет ничего плохого, если мы сделаем подарок кому-то из персонала, как это делают друзья. Учитывая это, мы сложились и понесли «подарок» советским гражданам, которые работали в вагоне-ресторане. Ваня отказался что-либо брать от нас, хотя именно ему мы действительно хотели подарить что-нибудь именно как друзья.

Несмотря ни на что, посещение вагона ресторана было приятной сменой впечатлений во время путешествия. Конечно, очень трудно было привыкнуть к неопрятности, например, скатерти постепенно стали такими грязными, что стоило облокотиться на стол, как рукава прилипали к ним. Что касается приборов, чашек, тарелок, то некоторые из пассажиров каждый раз перед едой протирали их салфеткой, но, по-моему, от этого было мало толку.

Благословенную роль здесь сыграла туалетная бумага из Швеции, которую я захватила с собой и которой протирала наши с Хансом приборы.

III

ВПОЛНЕ естественно, что многие разговоры в вагоне-ресторане касались системы здравоохранения в Советской России. Мы очень мало знали об этом. У нас практически не было никаких достоверных сведений, за исключением маловразумительных сообщений об уровне здоровья и заболеваемости, рождаемости и смертности в Советском Союзе. Наши друзья в Москве, которые оптимистично смотрели на перспективы развития здравоохранения в этой стране, высказали мнение, что российская медицинская система достаточно хороша и что она, в случае необходимости, сможет противостоять эпидемиям. Хотя большинство иностранцев, включая нашего попутчика доктора Д. и остальных, отнюдь не были в этом уверены, ведь в России нет ни единого города или деревни, где можно было бы пить некипяченую воду, в стране не хватает мыла, люди живут в страшной тесноте, в городах нет санитарной службы, способной на достойном уровне поддерживать чистоту, многие здания построены на недренированной почве. О ситуации с питанием у меня нет достоверных сведений, в целом, люди не выглядят такими уж недоедающими, в стране хватает хлеба, и хлеб этот хороший, хотя я слышала, что зимой случаются серьезные нехватки продовольствия. Как мне рассказывали, во время последней зимы в течение долгого времени в свободной продаже были только хлеб да белокочанная капуста, последняя стоила 7 рублей за фунт. Одежды в стране не хватает, зимой люди зачастую надевают на себя все, что есть, так что о каком мытье и смене одежды может идти речь? И кроме всего прочего — повсеместный, постоянный запах гнили и разложения. Что касается туалетов, то, выражаясь, так сказать, деликатно, они просто неописуемы, всю их прелесть можно ощутить, только посетив их. Отхожие места в московских дворах ужасные, но я считаю, что современные туалеты — WC — еще хуже, если в них не работает канализация.

Мытье и чистка зубов осуществлялись нами в туалетах, а их было всего два, в каждом конце вагона. Каждые утро и вечер мы должны были стоять, ожидая своей очереди, в пижамах или ночных рубашках, с полотенцем на плече, держа в руках пакетики с туалетными принадлежностями. Часто воды в туалете не хватало. Однажды мы ждали целый день, когда наконец поезд прибыл на станцию, где другой паровоз, остановившийся на соседнем пути, с помощью шланга пополнил запасы горячей воды в нашем поезде. В тех ванных комнатах, которые располагались между купе, воды не бывало никогда, как выразился Ваня, «там что-то совсем проржавело». Очень везло тому, кто имел возможность посетить туалет, когда вода там была не обжигающе горячей, не очень холодной, а приятно теплой.

Путешествуя по Стране Советов, я пришла к выводу, что население здесь способно жить, а какая-то его часть даже находится в более или менее здоровом и работоспособном состоянии, вопреки бытовым условиям, которые все мы, живущие в Скандинавских странах, назвали бы просто убийственными. То, что в наших странах считается необходимым минимумом потребления отдельным человеком в течение года, я имею ввиду жиры, углеводы, различные витамины, фрукты и овощи, в тоталитарном государстве имеет возможность потреблять лишь тонкий слой господствующего класса. Наши требования к минимальной чистоте и гигиене жилища, необходимым для того, чтобы поддерживать здоровье нации на удовлетворительном уровне, для тоталитарных государств неприемлемы, таким образом, жизнь отдельного человека здесь проходит сама по себе, без помощи со стороны государства.

Конечно же, есть разница между большой страной и той, где население составляет три, четыре или шесть миллионов человек, где изначально человеческая жизнь являет собой большую ценность. И вследствие этого представляется вполне реальным делом поддержать маленький и вполне просвещенный народ стремлением к сохранению собственного здоровья, здоровья своей нации. Именно потому в Норвегии и появилось много частных организаций, таких, как например, Норвежское национально общество по борьбе с туберкулезом, Общество по проблемам здоровья и гигиены женщины и Норвежский Красный Крест, которые с помощью разного рода частных инициатив предпринимают усилия по борьбе с детской смертностью и по осуществлению мер, связанных с охраной материнства. Постепенно государственные органы взяли эти инициативы под свой контроль и начали помогать деятельности частных организаций, благодаря чему эти организации стали расти и развиваться, осуществляя основную работу в сфере санитарно-гигиенического просвещения. При демократическом строе в той или иной степени все граждане имеют возможность влиять если не прямо, то хотя бы косвенно на организацию общественной жизни, которая, в свою очередь, влияет на жизнь отдельного человека. В тех государствах, где демократия слаба, власти обнаруживают полное безразличие к участи беднейших слоев населения. В нашем же обществе существует лишь незначительная дистанция между теми, кто управляет, и управляемыми; классовые различия в целом не так уж и велики, а процесс проникновения из одного класса в другой достаточно динамичен.

Перед немецким вторжением в Норвегии был почти самый низкий уровень детской смертности в мире. Если говорить в этом плане о России, то ее характеризует очень высокий процент рождаемости, он гораздо выше, чем в Норвегии, не говоря уже о Швеции, где процент рождаемости угрожающе низок, вот почему, конечно же, и в Норвегии, и в Швеции делается все возможное для сохранения жизни новорожденных, а также для их здоровья.

Вероятно, Россия, так сказать, может себе позволить, чтобы дети, рожденные здесь, угасали, а огромное число взрослых граждан было обречено опускаться на дно жизни, таким образом, вероятно, ее правители надеются, что природа уничтожит более слабых индивидов и обеспечит принцип «the survival of the fittest».[49] Нацистская Германия открыто бахвалится, что неотъемлемой частью демографической политики третьего рейха является принцип, что женщины должны рожать как можно больше детей, видимо с расчетом на то, что сама природа и условия жизни в стране позаботятся об осуществлении принципа выживания сильнейших и наиболее стойких, которые и будут воспроизводить «расу». Фашистское государство не принимает во внимание такой «закон природы», как неукротимая любовь матерей к своим слабым или аномальным детям. В настоящее время невозможно с полной достоверностью судить о справедливости слухов о систематическом истреблении слабых, больных и неполноценных индивидов в нацистской Германии. Даже если только лишь половина из рассказанного подтвердится, можно смело утверждать, что, родись в нацистской Германии такие личности, как Свифт, Ньютон, Дарвин или Ханс Кристиан Андерсен, все бы они имели ничтожный шанс выжить и впоследствии осуществить свою прославленную деятельность. Между прочим, такого шанса не было бы и у самого Гитлера, а также Геббельса и Квислинга…

Скорее всего, спустя какое-то время тоталитарные государства дорого заплатят за отказ от принципов санитарии и гигиены, которые были выдвинуты наукой за последнее столетие. Правда, таким большим государствам, где население составляет 70 или 130 миллионов жителей, демографическая катастрофа грозит не ранее чем через период, равный жизни двух поколений, но прежде чем произойдет их крушение, если при этом им удастся удерживать в сфере своего влияния небольшие, но более интеллектуально и культурно развитые нации, постепенно произойдет деградация и этих народов, их численность окончательно уменьшится, эти народы вымрут, и тогда наступит и конец истории белого человека на нашей планете. Чернокожие или желтокожие миссионеры начнут собирать остатки представителей белой расы из Евразии или Америки, превратившихся в феллахов или кочевников, влачащих жалкое существование среди обломков старого мира, для того чтобы попытаться приобщить их уже к новой цивилизации и культуре.

IV

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ вокзалы вдоль Транссибирской магистрали все как один были построены в царское время. Возникает мысль, что есть нечто в образе жизни русских и их характере, что всегда остается неизменным, и именно оно характеризует жизнь здесь, независимо от того, живет ли этот народ под деспотической властью царя или властью диктатуры какой-то партии.

Все здания вокзалов имеют весьма привлекательный фасад, который выходит на перрон, а вот за фасадом нет фактически почти ничего, создающего удобства пассажирам, лишь несколько помещений весьма непритязательных, с рядами простых кресел, все эти помещения совершенно лишены какого-либо специального оборудования. На всех станциях мы видели множество плохо одетых людей, которые сидели или лежали на своих мешках или тюках с постельным бельем, а то и прямо на полу залов ожидания, в багажных отделениях, кое-кто пристроился под стенами вокзальных помещений, а также в стороне от них на площадях, которые обычно располагаются позади вокзальных зданий. Люди ждали своих поездов часто сутками. Потом они садились в вагоны и ехали, набившись в них, как сельди в бочке; вагоны, в которых путешествуют обычные советские граждане, называются «жесткими», то есть люди располагаются в них на полках на своем собственном постельном белье, берут с собой еду и чайники и в основном лежат на полках всю долгую дорогу; я никак не могу увязать в своем сознании страсть русских к путешествиям с теми условиями, в которых эти путешествия могут здесь осуществляться.

Огромные потоки людей непрерывно движутся по улицам здешних городов, люди устремляются по всем дорогам и путям, соединяющим населенные пункты. Куда они стремятся? Вероятно, они хотят найти лучше оплачиваемую работу, место, где больше еды и где лучшие жилищные условия, как мы узнали с помощью наших попутчиков, умевших говорить по-русски и вступавших в беседу с русскими пассажирами. Мы видели целые семьи, снарядившиеся в путь: престарелые дедушки и бабушки с детьми и внуками, среди которых были и новорожденные (эти младенцы выглядели гораздо хуже виденных нами в Москве; жара и спертый воздух на станциях может уморить самых здоровых и сильных от природы малышей).

Если бы не постоянные ливни, начинавшиеся ежедневно к вечеру на всем протяжении нашего пути, и если бы не грязные лужи, всякий раз возникающие после очередного дождя вокруг станций, то, вероятно, ожидающие поезда под стенами вокзала чувствовали бы себя несколько лучше, чем те, что сидят в залах ожидания. По всей России воздух в помещениях просто ужасный, беспрерывно и повсюду люди вынуждены вдыхать этот странный запах сапожной мази. При этом я заметила, что большинство людей, сидящих и ожидающих поездов на станциях, сапог не носили. Чем дальше мы продвигались вглубь Сибири, тем больше я видела людей в фетровой обуви, а также в обуви, сплетенной из березовой коры, которую носили многие люди, особенно старики. В то время как везде, на каждой станции, было полным-полно солдат, а вот они-то были обуты в сапоги.

И все же, несмотря ни на что, было так приятно выскакивать на рассвете из вагона на разных станциях и смешиваться с толпой пассажиров на перроне, так же как и мы, в тапках на босу ногу, в ночных рубашках, халатах или пижамах, нестись вдоль перрона и по зданию вокзала в отчаянной попытке купить где-либо сигареты. Запас сигарет в вагоне-ресторане закончился уже на третий день, и во всей Сибири нигде не удавалось купить сигарет, пока мы не прибыли во Владивосток.

Я научилась читать вывески по-русски, и теперь, с трудом складывая слоги, смогла разбирать, где на той или иной станции находится ресторан, а где газетный киоск, почта, буфет или киоск с сувенирами. Но, к сожалению, почти нигде невозможно было купить что-либо, кроме, быть может, каких-то мелочей в сувенирных киосках на больших станциях. Но и те могли предложить в основном лишь некий ассортимент игрушек — плюшевых мишек, кукол или детских книжек весьма непритязательных на вид. Не знаю, было ли это связано с каким-нибудь пятилетним планом по обеспечению детей игрушками, но мне кажется, что, скорее, наличие этих игрушек в продаже можно отнести на счет торгового договора между Россией и нацистской Германией, которая и сбывала сюда игрушки самого низкого качества.

Советское государство пыталось придать своим железнодорожным вокзалам современный вид, украсив их огромными транспарантами с пламенными лозунгами, гигантскими портретами Сталина, Молотова и других советских лидеров; перед каждой станцией стояла светло-серая статуя Ленина, служащая украшением неизменного пристанционного скверика, который был разбит почти перед каждой станцией — несколько клумб, засаженных неприхотливыми цветами, такими, какие могут расти без всякого ухода.

Издавна существовало мнение, что среди русских много художественно одаренных людей, что русские питают пристрастие к ярким краскам, что их вкус можно считать одновременно экзотическим и изысканным. И хотя я лично никогда не испытывала особого восхищения русским искусством, могу все же смело утверждать, что предметы русского декоративно-прикладного искусства обладают яркостью, причудливостью форм, правда при этом производят впечатление какой-то избыточности, чего-то чуждого нам. Их народные костюмы тоже всегда казались мне очень красивыми, но в них чересчур явно заметны иерархические черты, многие из них напоминают какие-то ритуальные одеяния. Вероятно, только небольшая часть наиболее зажиточных представителей сельского населения могла иметь такую одежду, и, вероятно, один-единственный такой костюм служил владельцу в течение всей его жизни и наследовался его детьми, а что касается предметов кустарной промышленности, то я вообще не думаю, что обычные люди могли обладать ими в качестве предметов домашнего обихода. И все же в некоторых районах России мне довелось увидеть сочетания цветов, которые производили отрадное впечатление, говорили о художественном вкусе, о существовании чего-то прекрасного в культуре этого народа, конечно же, в соответствии с собственным представлением этого народа о прекрасном.

Но, насколько я могу судить, в настоящее время от этого остался пшик, и серое однообразие, упадок и запущенность царят повсюду. Когда я была в Москве, то, к сожалению, театры, которые мне рекомендовали как оплоты старой русской традиции, были закрыты. Мой сын вместе с одним из наших молодых попутчиков посетил спектакль во Владивостоке, некую старомодную дешевку, пропахшую нафталином: все актеры были очень старые (примадонну этого театра мне довелось видеть в ресторане отеля, совершенно очевидно, что она была намного старше меня и явно страдала косоглазием), театральные декорации производили впечатление хлама, взятого напрокат у старьевщика, спектакль же представлял не что иное, как оперетту «Принцесса долларов».[50]

Те пропагандистские материалы, которыми наводнена вся страна Советская Россия, всевозможные плакаты и лозунги производят отвратительное впечатление, так как они неизменно висят на своих местах годами, пока непогода не уничтожит их. Все эти плакаты, лозунги, красные полотнища транспарантов обычно вывешиваются по случаю каких-то торжеств и потом остаются висеть, выцветая на солнце и постепенно линяя под дождем. Портреты разного рода народных героев, революционеров, прославившихся на разных этапах завоевания власти и ликвидации предыдущего режима, такого качества, что кажется, они выполнены контрреволюционерами, которые задались целью дискредитировать Ленина, Сталина и коммунистических лидеров в глазах народа. Стиль этих портретов я бы сравнила с тем дилетантским и самонадеянным искусством, с которым я столкнулась в дни моего детства, когда, бывало, в наш дом забредали безработные художники; они проходили на кухню и пытались соблазнить наших горничных заказать отретушированные увеличенные фотографии их родителей, женихов и кавалеров. У меня сложилось впечатление, что именно эта безвкусица, претендующая на роль искусства, которая привлекала простых людей в течение двух десятилетий в то время, когда они жили в грязи и бедности, уничтожила эстетический вкус у русских, отбила любовь к цветовому многообразию, погрузила их художественное чутье в сон, а может быть, убила совсем, если только возможно убить художественные таланты в народе, в котором они процветали раньше. Я надеюсь, что это не так.

По мере дальнейшего продвижения в глубину Сибири картина жизни за окном становилась все более многообразной. Мы проезжали деревни, которые производили впечатление менее запущенных и заброшенных, нежели те, что мы видели раньше, повсюду были огороды, где росли бобы и капуста; кое-где можно было видеть кусты малины или яблоневые деревья рядом с домами; то там, то здесь паслись коза или теленок, привязанные на какой-нибудь лужайке неподалеку от крестьянского дома; мы могли любоваться резными наличниками, некоторые из них были свежее выкрашенными в красноватый или зеленый цвет. Как-то утром на одной из станций мы увидели женщину, которая торговала горячими пирожками. На каждой станции женщины и дети продавали чернику и малину.

Но на каждой станции можно было также видеть множество нищих, просивших еду. При входе в вагон-ресторан было полным-полно ребятишек, которые надеялись получить хлеба. Они мгновенно с жадностью поглощали все то, чем угощал их мистер Г. из Нью-Йорка. Многие из этих детей явно страдали рахитом, из лохмотьев торчали их узкие, похожие на куриные, грудки. Они были так худы, что можно было пересчитать все из ребра, у многих из них были сгорбленные, перекошенные спины. Руки и ноги как спички, а суставы — распухшие. При этом у меня сложилось впечатление, что люди в Сибири одеты еще хуже, чем в центральной части России, несмотря на то что в других отношениях они живут здесь лучше.

В целом, насколько я могу судить, нам довелось увидеть более глубокую нищету и человеческое страдание, чем те, которые прячутся под всеобщим серым однообразием за все же терпимыми буднями.

Однажды рано утром наш поезд стоял на станции чуть восточнее озера Байкал. По соседнему пути шел другой поезд из цельнометаллических вагонов, у которых были крохотные решетчатые окошки. За каждым окошком стоял солдат с примкнутым штыком. «Поезд с заключенными», — перешептывались наши попутчики. Наш поезд тронулся почти в ту самую секунду, когда другой поезд остановился.

К станции «Тайга» мы подошли в середине ночи. Ночь была влажной и душной. Все изнывали от жары, исходили потом, несмотря на то что поздно вечером прошла ставшая уже привычной гроза. На соседнем пути стоял состав из цельнометаллических вагонов, и вот теперь, ночью, при слабом освещении, мы могли разглядеть солдат за зарешеченными окошками. Они стояли в узком проходе, одна стена позади них тоже была железная. Солдаты курили, тесно столпившись перед окошками, стараясь вдохнуть свежего воздуха, насколько это было возможно.

Кроме этих вагонов в составе были и вагоны для скота. Находящиеся в них узники получили разрешение немножко приоткрыть раздвижные двери вагонов. Мы увидели мужчин, женщин и детей, взрослых и маленьких, они сидели и лежали в переполненных, сумеречных изнутри вагонах. Станционные фонари освещали охранников, оцепивших состав.

Слово «тайга» означает дикий, непроходимый лес, в котором трудно найти дорогу, как нам рассказал мистер Г., торговец мехами, сотрудник российско-американской компании. Он нам сообщил, что именно в тайге водятся самые ценные пушные звери: куница и горностай.

По сравнению с остальными советскими гражданами встреченных нами по дороге солдат можно было считать хорошо одетыми: у всех были сапоги, шапки и форма, сшитая, как нам показалось, из гораздо лучшего материала, чем те, что доступны простым гражданам, хотя нельзя сказать, чтобы и этот материал был очень хорошего качества, мне показалось, что в нем содержится очень большой процент хлопка; у солдат были и сигареты, хотя они не встречались в свободной продаже в Сибири. Повсюду было великое множество солдат, а также большое количество казарм, аэродромов, самолетов на земле и в воздухе, во всех маленьких и больших городах, мимо которых мы проезжали. Большинство встречных поездов везли солдат или военное имущество.

Второе воскресенье на территории Советской России застало нас, когда мы проезжали несколько маленьких городков, расположенных далеко на востоке. (Между прочим, семидневная неделя с воскресеньем вновь была введена в этой стране непосредственно перед нашим приездом, мы слышали, что люди очень радуются этому.) Это воскресенье, о котором идет речь, в качестве выходного дня отмечалось неким подобием военного парада. На стадионе, расположенном на окраине городка, было видно, что довольно много людей пришло полюбоваться этим зрелищем. Хотя в основном стадионы и спортивные площадки, которые мы видели из окна поезда повсюду в Сибири, выглядели совершенно пустынными и запущенными, как болота в лесу. Но, возможно, просто высокая температура воздуха не располагала к занятиям спортом.

Многие предсказывают, что если нацистский режим в Германии потерпит крах и немецкий народ сможет ускользнуть из удушающих объятий нацистской партии, то, вероятно, немецкая каста господ сосредоточит свои усилия на том, чтобы осуществить здесь у себя коммунистическую «революцию». После того что мне довелось увидеть в России, по моему мнению, придет день, когда нацистская система начнет расшатываться. Ведь в тоталитарном государстве, как я предпочитаю называть любую принудительную систему, господа являются привилегированной частью населения, и, таким образом, если ситуация окажется опасной для владычества немецких господ, у них не останется иного выхода, как перейти от имперских идей и идеалов третьего рейха к коммунистическому режиму. Совершенно очевидно и то, что для Германии это явится удобным предлогом для того, чтобы взять под свою опеку огромный «коммунистический» конгломерат советских республик, где живут азиатские и полуазиатские народы России и Сибири. Это дало бы ей возможность использовать безграничные природные богатства, которые Советский Союз едва начал разрабатывать. И таким образом, перед Советской Россией возникнет выбор: либо оказаться порабощенной, либо оставить свои претензии быть чем-то иным, нежели националистическим и империалистическим государством, управляемым партией, являющейся указующим перстом Иосифа Сталина. Война в Финляндии дала миру неопровержимые доказательства того, что огромное вложение денег в оснащение русской армии, а также и огромные страдания, которые были навязаны русскому народу, оказались неэффективными и бессмысленными. С другой стороны, героические усилия финского народа по защите своей страны показали миру, что русская армия все же гораздо более сильный противник, нежели себе это может представить кто-то, включая немецких военачальников. Но захочет ли Советская Россия сражаться с немецким вермахтом, если тот сбросит со своего щита свастику и водрузит на его место серп и молот, только время покажет нам.

От того, какое решение примет Россия, и будет зависеть продолжительность притязаний Германии на мировое господство. Горячие приверженцы коммунизма по всему миру склонны смешивать всевозможные понятия, у них патологическая страсть к протесту и деструктивным действиям повсюду, где только демократии обнаруживают свою слабость, а слабость демократии становится очевидной в тот момент, когда начинают падать зажигательные бомбы и раздаваться сигналы воздушной тревоги. Конечно же, эти приверженцы коммунизма всегда готовы объединиться вокруг военной машины кайзера ли, Вильгельма или Гитлера, лишь бы на ней был вывешен красный флаг; они начнут всеми силами помогать Германии осуществлять мировую мечту о немецком господстве в ее стремлении поглотить западную, христианскую, демократическую культуру, повергнув ее в «Gitterd Immerung», Сумерки богов.

V

ПОЕЗД прибыл во Владивосток по расписанию, несмотря на все многочисленные задержки, как, например, накануне, когда мы вынуждены были стоять в течение нескольких часов, в то время как бригада рабочих, в основном состоящая из женщин, убирала мусор и всевозможные останки после какого-то железнодорожного крушения. Мы видели фрагменты сожженных вагонов, разбросанных на лужайке по обе стороны железнодорожного пути и отчасти прямо на откосе, который был весь разворочен. Но, несмотря на все это, на вокзал во Владивостоке мы прибыли вовремя, и наше путешествие, как и предполагалось, заняло девять суток.

Были уже сумерки, когда мы сошли с поезда на слабо освещенной станции, по которой мы получили разрешение прогуляться и где нам пришлось сидеть и ждать в течение нескольких часов. Серый Карлик объяснил нам, что еще не пришли те автомобили, которые Интурист должен был послать за нами, а отель находится на другом конце города. Так что пешком не дойти.

Я заглянула в окна зала ожидания и увидела, как всегда, массу неопрятно одетых людей, которые сидели и лежали, молчаливые и терпеливые, на своих грязных постельных принадлежностях; и я опять ощутила все тот же странный, неизменный характерный запах. И вдруг возле одного из окон я заметила маленькую девочку и уже не могла отвести от нее взгляда. Дело в том, что у меня была дочка, которая тяжело заболела, когда ей исполнилось немногим более года. В возрасте двадцати трех лет она умерла, а эта маленькая русская девочка удивительным образом напомнила мне мою дочь. Из-под туго повязанного белого платка на меня смотрели широко раскрытые глаза. Личико было узким и бледным как воск, на нем было чуждое ребенку терпеливое выражение, какое бывает у детей, привыкших к страданию.