Завещание олигарха

Бас-гитарист, получивший несколько десятков ударов по голове и плечам, начал медленно отодвигаться от нее, все еще не делая попыток защититься.

– Как ты мог меня соблазнить?! Как я могла тебе уступить?! – крикнула она с неподдельным отчаянием в голосе. Она понимала, что разрыв с Ринатом означает потерю того положения, в котором она пребывала последние месяцы. И потерю тех невероятных доходов, которые у нее были.

– Хватит, – вдруг негромко произнес Ринат, – хватит устраивать показательные номера. Ты не на сцене.

– Он меня обманул, – заплакала она, – честное слово, он меня обманул…

– Ты была девушкой, а он лишил тебя невинности, – безжалостно произнес Шарипов, – а я, дурак, тебе верил. Мне говорили, что такие, как ты, не могут измениться. Ты порочна до такой степени, что тебя невозможно оставлять одну. Он накопил много сил для ночных игр? – поинтересовался Ринат, вспомнив ее слова.

В ответ она еще сильнее заплакала.

– Я не виновата, – сквозь слезы произнесла Светлана, – честное слово, я не виновата. Так получилось…

Изображать из себя ревнивого мавра в таких случаях просто глупо. Устраивать сцену – непродуктивно. Прощать – непростительная ошибка. Оставаться рядом – очевидный просчет. Ринат не сказал больше ни слова. Слова были не нужны. Он повернулся и вышел из комнаты. Бас-гитарист снова поднял голову.

– Он ушел? – тихо спросил несчастный музыкант, так до конца и не понявший, за что именно его побили.

– Дурак, – всхлипнула Светлана, – нужно было тебе утром уйти в свой номер. А ты еще и заснул. Сколько раз я тебе говорила, что нужно возвращаться к себе. Я устала и заснула. А ты устроился рядом. Из-за тебя я сегодня такого богатого мужика потеряла. Настоящую дойную корову.

– А я при чем тут? – искренне удивился бас-гитарист, – ты сама меня позвала. У меня вообще были другие планы.

– Я тебе покажу другие планы, – махнула на него рукой Светлана, – будешь всю жизнь на своей гитаре бренчать, дурак. Нужно деньги делать, а не на сцене прыгать. Это я должна прыгать, чтобы вот таким мужчинам нравиться. Чтобы они платили за меня, хотели меня, любили. А такие, как ты, всегда будут без штанов ходить. С гитарой и без штанов.

– Почему без штанов? – обиделся гитарист. – Я их снимаю только тогда, когда меня попросят.

– Вот именно. Ты только и можешь штаны снимать, когда тебя попросят. Тоже мне бык-производитель. Головой работать нужно…

– Тебе ночью нравилось, – упрямо возразил музыкант, – разве в первый раз? Зачем тогда сама меня зовешь?

– Нравилось, – передразнила она его, – мне много что нравилось. Что тебе говорить, ты все равно ничего не понимаешь. Такого мужика из-за тебя потеряла… Как теперь я его верну?

– Найдешь другого, – бас-гитарист поднялся.

Она взглянула на него и вдруг улыбнулась.

– Такого, как ты, другого найти легко. Все мужики одинаковые. Ты посмотри на себя. Даже сейчас успокоиться не можешь. А такого, как он, найти трудно.

– Это твои проблемы, – резонно заметил музыкант, – не понимаю только, зачем ты меня била? Что я тебе плохого сделал?

– И не поймешь, – зло и презрительно сказала Светлана, – раз сразу не понял, никогда в жизни не поймешь.

Ринат вышел в коридор и увидел пожилую горничную. Он протянул ей роскошный букет.

– Возьмите.

– Вашей девушке он не понравился? – улыбнулась она.

– Понравился. Но мне не понравилась сама девушка, – он передал букет и пошел по коридору к лестнице.

Горничная долго смотрела ему вслед. Ринат спустился в холл и хотел позвонить своим телохранителям. Но потом решил, что попадет в неловкое положение. Они догадаются, что произошло нечто неприятное. Гнать автомобиль всю ночь, чтобы увидеться с женщиной на несколько секунд, а потом снова уехать. Нет, такой позор не для него. Ринат остановился. Значит, он еще ценит чужое мнение. Значит, ему так важно, что о нем думают остальные. Как глупо. Он уже давно должен был на все просто махнуть рукой. Но он не махнул. И поэтому он не станет искать своих телохранителей. Лучше выйдет отсюда и немного погуляет по Киеву. А потом перезвонит, чтобы они приехали за ним. Так будет лучше. И они не о чем не узнают.

Глава 6

Он попытался открыть глаза, но почувствовал на лице эту проклятую повязку. И с трудом сдержался, чтобы снова не выругаться. В последние дни он часто и громко ругался. По-русски и по-украински. Кажется, этот чертов француз стал его понимать. Если бы он заранее сказал, что придется пройти через такие испытания, то, возможно, Глущенко бы не согласился. Но теперь отступать уже поздно. Столько дней они держали его в этой клинике, колдуя над его лицом. Теперь уже все позади. Сегодня наконец снимут повязку, и он увидит свое новое лицо. Новое лицо. Интересно, какое оно будет?

Ему показывали какие-то изображения на компьютерах, моделируя, каким он может стать, но эти изображения были какими-то нереальными, не совсем понятными и совсем не похожими на него.

Нужно было сделать все, чтобы наконец избавиться от своего прежнего лица, которое так хорошо знали повсюду в мире. Документы ему уже приготовили. Его наследник – Ринат Шарипов, сын его единокровной сестры, уже подписал все документы, передоверив свое имущество и управление своими активами бельгийскому гражданину Вольдемару Леру. Все было оформлено как полагается, с учетом французских и бельгийских адвокатов. Но неожиданно возникли трудности. Два французских адвоката – Дрюмо и Леклерк, представлявшие интересы Шарипова во Франции, решили оспорить подобное решение своего клиента, настаивая на проверке всех подписанных им документов. Они мотивировали это тем, что он подписывал документы без их согласия и присутствия. В России или на Украине их послали бы так далеко, как только возможно. Во Франции, в этой европейской стране, традиционно уважали закон и юристов. Поэтому они начали проверку.

Карим еще дважды летал в Москву, подписывая все необходимые документы. Глущенко знал, что его племянник ни на что не претендует и с радостью подписывает любые бумаги, которые ему присылает его новый «дядя», о существовании которого он раньше и не подозревал. Самое интересное, что Шарипов жил в его московской квартире и тратил миллионы, даже не задумываясь, как тяжко они достались самому Владимиру Аркадьевичу. Но это были необходимые издержки его преждевременной «смерти». Нужно было громко уйти из этого мира, чтобы потом воскреснуть и снова появиться уже под другим именем. И с другим лицом. Что он и сделал.

Повязка давила на лицо, ему казалось, что он уже никогда не снимет ее, не увидит свое новое лицо в зеркале. Пытка растянулась на несколько дней. Глущенко всегда был деятельным человеком, а здесь он вынужден часами лежать без движения. Или спать, хотя никто не может видеть, что он на самом деле делает. Спит или просто лежит, отдыхает или думает над своими проблемами. Конечно, все проблемы до своей «смерти» устранить не удалось. Сразу появились какие-то типы, которые захотели откусить кусочек от его наследства. Засуетились его бывшие партнеры, забеспокоились его родственники в Киеве. В общем, каждый проявил себя так, как мог проявить, решив, что он уже умер. Но он не умер, а хорошо запомнил поведение каждого из окружавших его людей. Запомнил не для того, чтобы простить. А чтобы помнить и отомстить.

Кто-то вошел в палату. Проклятая повязка, ничего невозможно увидеть. Вот так здесь может появиться неизвестный убийца, который выпустит в него всю обойму, а он не сможет даже увидеть лицо своего палача перед смертью. Но войти просто так в его палату тоже нелегко. У дверей находятся двое охранников.

– Кто? – нетерпеливо спросил Глущенко, не дожидаясь, пока неизвестный подойдет ближе.

– Это я, Карим, – отозвался его начальник охраны.

– Я тебе сто раз говорил, чтобы ты кашлял, когда входишь в палату, – разозлился Глущенко, – чтобы я мог знать, кто ко мне входит.

– Но я кашлял, два раза кашлянул, – удивился Карим, – и даже постучал.

– Я ничего не слышал, – огрызнулся Владимир Аркадьевич. Он понял, что был занят своими мыслями, и не услышал, как Карим входил в палату. А уже потом сработала его сигнальная система. Шестая или седьмая, не в этом суть. Он был как слепой волк, слышал дыхание любого, чувствовал каждый его шаг. Но иногда как человек позволял себе уходить в свои собственные воспоминания.

– Мы звонили вашему племяннику в Москву, – сообщил Карим.

– Не называй его так, – зло сказал Глущенко, – какой он мне племянник. Седьмая вода на киселе. Тоже мне родственник. И моя сестра тоже дура хорошая, нашла за кого замуж выходить. Ты знаешь, я ничего против мусульман не имею. Но когда узнаешь, что твой племянник татарин…

Карим молчал. Он знал, что Глущенко «интернационалист». Он одинаково презирает и не любит представителей всех религий и наций. Никого, кроме самого себя.

– Ему звонили… – Карим не договорил, и Глущенко насторожился, уловив некоторое сомнение в его голосе.

– Что? Кто звонил? Кто ему звонил? Опять эти французские адвокаты?

– «Эстрелла», – сказал только одно слово Карим, и Глущенко замер. Он повертел головой, словно пытаясь определить, откуда исходил звук и где теперь стоит Карим. Затем поднял руку.

– Ты где? – спросил он.

Карим протянул ему руку. Глущенко схватил его руку и сильно сжал.

– Я даже не могу определить, где ты стоишь, – пожаловался он, – я похож на слепого котенка, которого можно легко утопить.

Карим знал, что в подобных случаях лучше молчать, не перебивая своего хозяина.

– «Эстрелла», – с ненавистью повторил Глущенко, – они хотят меня испугать. Что они сказали?

– Они ничего не сказали. Только просили вам передать это сообщение.

– Они позвонили Ринату? – переспросил Глущенко.

– Да.

– Мальчика жалко. Его шлепнуть могут. Раз они знают, что я живой и он мой наследник. Позвони своему брату и скажи, чтобы усилил охрану.

– Уже сказал.

– Хорошо. Помоги мне подняться с кровати, – Глущенко встал, опираясь на руку Карима. Потом снова сел на кровать.

– Когда снимут эту проклятую повязку? – рявкнул он. – Нужно позвать врачей и узнать.

– Сегодня вечером.

– Хорошо. Теперь послушай, что мы будем делать. Ты поедешь в Киев и найдешь моих кузенов. Обоих придурков, которые решили, что я уже спекся. Намекни им, что я живой…

– Они не поверят.

– Тогда перезвони ко мне, и я им расскажу, как вернулся с того света. Пусть соберут ребят. Надежных ребят, человек десять-двенадцать. Пусть сами все проверят. Я этой «Эстрелле» устрою такую встречу, что они сами попросятся на тот свет. Вместо меня.

– Может, самим найти людей? – предложил Карим.

– Ничего ты не понимаешь, – досадливо заявил Глущенко, – мне нужны местные, хохлы с их красными от горилки и сала рожами, а не твои наемные убийцы с Кавказа. Их сразу вычислят, потом найдут того, кто их послал, то есть тебя. А потом выйдут и на меня. Очень легко все просчитать. Твои черножопые друзья и родственники нам не нужны.

Карим убрал руку. Сжал ее в кулак.

– Не обижайся, – почувствовал его состояние Глущенко, – я не тебя имею в виду. Но зачем нам лишние проблемы? Будет лучше, если это грязное дело провернут мои братцы.

– Много людей узнает о том, что вы живы, – напомнил Карим.

– Ничего. Они все равно должны узнать. И переписать на меня некоторые акции, которые они под шумок захватили. Вот сволочи, кузены мои. Каждый хочет оттяпать свой кусок. Говорят, что на Востоке настоящий падишах несколько раз в жизни объявлял о своей смерти. И выяснял, кто и как из его подданных ведет себя. Тех, кто особенно бурно радовался и лез все переделывать, сразу вычисляли. И потом отрубали голову. Так продолжалось несколько раз, пока не оставалось тех, кто мог радоваться. И тех, кто мог предавать. Интересный способ расправиться с лицемерами.

Карим молчал. Его дело слушать и выполнять поручения хозяина. Любые поручения.

– Они все решили, что я умер, – под маской не было видно, как Глущенко усмехается, – пусть так и думают…

– «Эстрелла» знает, – напомнил ему Карим.

– Они меня вычислили, – согласился Глущенко, – поняли, кто такой Леру. И почему все активы я перевел на его имя еще до смерти. Все просчитали. Теперь будут меня искать. Только они не знают, что никто не видел моего лица. Никто, Карим, даже я сам.

Он тихо захохотал. Затем улегся на кровати.

– Поезжай в Киев, – строго приказал он, – и сделай все, как я тебе сказал. А сегодня вечером я отсюда исчезну. Как только снимут эту маску.

– Охрану убрать?

– Нет. Пока нет. Пусть уходят сегодня после восьми вечера. Меня уже к тому времени здесь не будет. Я поменяюсь халатами с врачом и выйду через другую дверь. Он сказал мне, что сзади есть вторая дверь, которая всегда закрыта.

– Есть, – посмотрел в другую сторону Карим.

– И я отсюда уйду. Уйду, как только он снимет мне все эти повязки. И моего лица никто не увидит. Ни один человек, кроме этого врача. Но он будет молчать. Ему невыгодно много болтать.

– Как я вас найду?

– Я сам тебя найду. Мне нужно, чтобы никто не видел моего лица. Ни один человек. А теперь иди, Карим, у тебя мало времени.

Карим повернулся и вышел из комнаты. Глущенко откинул голову на подушку. Сегодня он наконец обретет новое лицо. И тогда он сможет вернуться в общество. Один из самых богатых людей в Европе, так трагически погибший в прошлом году вместе со своей семьей. Его труп так и не нашли, только фрагменты тел. Но это и неудивительно, «он сидел к взорвавшейся бомбе» ближе всех. Зато его супруга почти не пострадала. У нее были такие черты лица, словно она заснула. При воспоминаниях о супруге он едва не взвыл от злости. Прошло уже столько времени, она давно переехала с его виллы на тот свет вместе со своим ублюдком-сыном, которого родила от другого мужчины. Но он все никак не мог успокоиться.

Дело было даже не в том, что она ему изменяла. Даже такую весть он способен был принять и понять. Она не была девственницей, когда он ее брал, и не собиралась хранить супружескую верность. Он тоже не был ангелом по отношению к бывшей жене. Но она позволила себе в разговоре со своим любовником смеяться над мужем, называть его импотентом и извращенцем. При воспоминании об этом разговоре Глущенко каждый раз выходил из себя. Она рассказывала этому слизняку все его тайны. Она смеялась над ним.

У него и раньше были проблемы с женщинами. Когда у него не получалось, он обычно ругал своих партнерш, полагая, что они недостаточно эротичны. Но его жена высмеяла это предположение. Она честно предупредила, что не сможет родить мальчика от него. И вообще у него никогда не будет детей. Она отправилась к врачам и проверила его сперму. Он даже не хотел вспоминать, как она смогла получить эти образцы и каким образом их сохранила. У него было мало этих проклятых сперматозоидов. Врачи были категоричны, у него никогда не будет детей. Глущенко чувствовал себя не просто ущербным. Он был оскорблен и раздавлен. И вдруг он слышит разговор, во время которого жена издевается над его сексуальными возможностями. Вот тогда он и решил, что она должна умереть. Умереть вместе со своим ребенком, рожденным от другого мужчины. Ничего более страшного он не мог придумать.

Он даже застонал от ярости, вспоминая смех своей жены. И ее рассказы. В палату опять кто-то вошел. Глущенко насторожился. Но вошедший уже подходил к нему.

– Сегодня мы наконец вас отпускаем, – радостно заявил врач.

– Да, – согласился Глущенко, – именно сегодня. Мне уже надоело ждать, доктор. Если бы вы только знали, как мне надоело ждать…

Глава 7

В Киеве было прохладно. Ринат шел по улице в одном костюме, узнавая и не узнавая знакомые места. Здесь все поменялось до такой степени, что казалось, он приехал в другую страну. Впрочем, в Москве тоже все поменялось за последние пятнадцать-двадцать лет. Он помнил, как приехал в середине девяностых в чужой город, где его никто не ждал и не принимал. Как трудно ему было пробиваться, как не хотели брать молодого журналиста на работу, как не печатали его статьи. Как сложно ему было после развода с Лизой. Оказалось, что все нужно было начинать заново. И еще платить за новое жилье, выплачивать алименты на дочь, пытаясь заработать хоть какие-то деньги. Он тогда брался за любую работу. Как давно это было. И как легко привыкаешь к безделью. Когда можно просыпаться в четыре часа дня, засыпать под утро, целыми днями валять дурака, а по вечерам посещать известные клубы, надеясь забыться под громкую музыку или после выпитого алкоголя. Он еще не перешел на наркотики, но чувствовал, что находится на стадии движения к постижению этой гадости. И всячески сопротивлялся.

Раздался звонок его телефона. Если это Светлана, он не ответит. Ринат достал мобильник. На нем высветился номер его друга Димы Сизова. Шарипов улыбнулся.

– Ты проснулся так рано утром, – спросил Ринат вместо приветствия.

– И ты тоже, – рассмеялся Дима, – по утрам у тебя всегда выключен телефон. Если ты не спишь, то аппарат включен. А если спишь, то выключен. Поэтому я не боюсь тебя разбудить. Ты сейчас дома? Я к тебе подкачу, очень интересное дело.

– Я не дома, – усмехнулся Ринат, – и я вообще не в Москве.

– Ну вы, буржуи, даете, – восхищенно сказал Дима, – неужели опять в Париже или в Лондоне?

– Нет. Я в Киеве.

– Ну, это святое. Навещаешь родные места. Понимаю. Понимаю и поддерживаю. Только вчера ты мне ничего не говорил. Когда мы с тобой поехали на этот хаш. Ну я тебе скажу, и супчик нам дали. Такой наваристый. Я потом весь день спал. И от меня несло так, что все бегают уже вторые сутки. Страшная смесь. Запаха водки, отварных ножек, уксуса, маринованных баклажанов и чеснока. Но было очень вкусно.

– А я поехал менять себе костюм, – вспомнил Ринат, – и вчера вечером еще заехал к своей Лизе.

– Опять она скандалила? – тяжело задышал Дима. Он не любил бывшую супругу Рината и всегда с ней спорил еще в ту пору, когда Шариповы были одной семьей.

– Нет, – вздохнул Ринат, – она несчастная женщина. У нее никого нет. И есть только двоюродный брат, который все время на нее давит. Жалко ее…

– Теперь она давит на жалость, – возмущенно сказал Дима, – она забыла, какие скандалы тебе устраивала. Как твоих друзей отваживала от дома. И ты все забыл.

– Я ничего не забыл. Зачем позвонил? У меня, между прочим, роуминг работает, и я плачу за твою болтовню дороже, чем ты.

– Все миллионеры скупердяи, – торжественно провозгласил Дима, – у меня к тебе важное дело. Я хотел с тобой увидеться и тебе рассказать. Но если хочешь, скажу по телефону. Очень интересный проект.

– Опять какой-нибудь безумный план? – он любил своего друга за неистощимый на выдумки характер.