Евангелие от Сына Божия

И, не дожидаясь ответа, поднялся с ним в лодку.

Тогда-то я и понял, что Петр всегда спешит выказать свою преданность. Но наступит час, когда он предаст меня. Поскольку вера живет в словах, а не в ногах его. Бог же никогда не выразится в чувствах и словах людских. Только в деяниях. И это справедливо. Ибо дьявол, поднабравшись у Бога красноречия, научился лепить ловкие, пышные, трогающие душу фразы из красивых, но пустых слов-однодневок.

Когда мы с Петром ступили на борт, ученики спросили:

— Ты — Сын Всевышнего?

Они задавали этот вопрос и прежде. И каждый раз было в их голосах что-то, что подсказывало мне: они готовы поверить. Но звучало в их голосах и другое: они еще не верят. С каждым днем они были все ближе, ближе к вере, но…

…Нет, еще не время. Сейчас я понял: в них есть и преданность, и предательство. И сегодня ночью, когда сам я ликую, потому что ощутил близость к Отцу моему, они не смогут разделить мое ликование. И затаят в сердце обиду.

28

Проведя ночь на воде, мы высадились поутру в Геннисаретских землях, и нас снова окружили толпы. Страждущие выползли на улицы и поджидали нас, валяясь в пыли.

К полудню я устал; к вечеру был изможден совершенно, и одежды мои впитали мольбы всех несчастных. Войдя в синагогу, я увидел фарисеев и даже книжников: они специально пришли сюда из Иерусалима.

Они сказали, что видели, как мои ученики едят хлеб нечистыми руками. Ведь они сидят на городских площадях и собирают для римлян налоги, они день напролет перебирают монеты, а после ночь напролет играют на прикарманенные монеты в азартные игры. Как же можно иметь при этом чистые руки? Вот фарисеи, когда приходят с базара, даже к столу не садятся, не омыв рук. Но разве угодишь ревнителям благочестия? Как ни старайся, как ни чти букву закона, им все мало. Да и не может обычный человек соблюсти религиозный закон до последней буквы. Поскольку написан он людьми куда более благочестивыми, чем он сам. Так и выходит, что закон пусть на самую каплю, но нарушается. Человек поминутно его преступает. Поэтому я встал в синагоге перед фарисеями и заговорил с ними, точно врач:

— Ничто извне не может проникнуть в человека и осквернить его. Оскверняет только то, что исходит изнутри. Имеющие уши да услышат!

Среди фарисеев раздался приглушенный ропот. Как смею я в синагоге, при алтаре, вспоминать о природной нечистоте человека, который вынужден испражняться по несколько раз на дню? Как смею я оскорблять священный алтарь?

Но я говорил не только с фарисеями. Меня слушали и мои последователи. Поэтому я не сдавался.

— Ничто извне не проникнет в сердце человека, оно попадет только в живот и оттуда же выйдет, — произнес я и добавил шепотом: — Грязь на руках — это ерунда.

Думаю, мой шепот все равно был услышан. Я продолжал громко:

— Оскверняет то, что исходит изнутри, из сердца. Недобрые мысли, прелюбодейство, блуд, убийство и воровство, алчность и злодеяние, обман и богохульство, гордыня и даже сглаз.

Негодование захлестнуло меня такой мощной, такой сокрушительной волной, что я задохнулся. И умолк. Эти фарисеи упрекают других за грязные руки, а сами даже не знают меры своего порока. Еще бы им не бояться идущего извне зла! Они же боятся дорожной пыли, боятся земли с полей! Им кажется — и для них это непреложная истина, — что достаточно чуть-чуть, самую малость, преступить закон, и они перестанут различать добро и зло. Послушать их, так грязь — это целое море грехов. Но найдется ли хотя бы в одном из них такая любовь к Господу, чтобы поступиться всем, что он имеет?

Я вышел из синагоги. И до исхода ночи успел еще исцелить одного глухонемого. Едва я дотронулся до его ушей, он сплюнул; потом я коснулся его языка, и он взглянул на небеса и глубоко вздохнул. Тут я произнес: — Откройся.

Его уши открылись. Развязались и путы, стягивавшие язык. Он заговорил. Я улыбнулся. Теперь-то фарисеям придется признать (причем в весьма выспренних выражениях): «Он не омывает рук, но возвращает глухим слух и немым речь».

В другой день я собрался было уединиться и отдохнуть в пустыне, но за мной последовали толпы страждущих, и нам опять не хватило пищи. На этот раз у нас с собою оказалось семь хлебов, и я снова разделил их на кусочки и раздал ученикам. Они же прошли меж людей и наделили хлебом всех до единого. Голодным никто не остался.

Однако часы, проведенные мною на горе, моя нагорная проповедь остались в прошлом. Тогда я говорил только о моей любви к Господу, говорил своими собственными словами — Он не вложил в мои уста ни единого слова. Теперь же жизнь была снова исполнена сурового долга. Поэтому, должно быть, я так много размышлял о Моисее. Ему пришлось выслушать, как дети Израиля стенают в пустыне. Они, те, кто пошел за ним, вопрошали: «Кто накормит нас? Мы помним, как ели в Египте рыбу, мы помним огурцы и дыни, лук зеленый и репчатый и чеснок. А ныне душа наша изнывает». И никто из них не обрадовался посланной Богом манне. Они ее собрали, смололи, испекли лепешки, но манные лепешки пахли маслом кориандра. И люди плакали возле своих шатров. Сам Моисей и тот не был рад. Он сказал Богу: «Зачем Ты возложил на меня бремя народа моего? Разве я породил этих людей? Мне тяжело отвечать за всех».

И Моисей попросил Бога умертвить его, поскольку жизнь его — сплошное несчастье.

И Бог сказал: «Твой народ будет есть, покуда пища не пойдет из ноздрей их и не сделается им отвратительна».

Теперь я глубоко понимал Моисееву усталость. Усталость духа напоминает вывих ноги: каждый шаг прибавляет к старой боли новую.

Однажды, когда я входил в Вифсаиду, ко мне от городских ворот подвели слепца. Я взял его за руку и увел прочь, чтобы никто не стал свидетелем исцеления.

Я плюнул ему в глаза, возложил на него свои грязные, немытые руки и спросил:

— Что ты видишь?

Он взглянул вверх и произнес:

— Вижу людей, похожих на деревья, которые ходят.

Это потому, что люди, подобно деревьям, могут давать и хорошие, и плохие плоды, — пояснил я.

И снова возложил на него руки. Тут он полностью исцелился и стал различать людей совершенно ясно. Я отослал его домой и велел никому ни о чем не рассказывать (хотя был уверен, что он нарушит запрет). Я был так изможден, что не знал, на сколько еще исцелений меня хватит. Было похоже, что Бог, помогая мне творить чудеса, и сам утомился донельзя. Впрочем, в этом я боялся признаться даже самому себе.

Мне случалось проснуться ночью с мыслью: кто я? Однажды, проходя по городу Кесария Филиппова, я спросил учеников:

— Что говорят обо мне люди? За кого по читают?

Одни сказали: «За Иоанна Крестителя». Другие: «За Илию». Третьи сказали: «Они не знают, но думают, что ты — один из старых пророков».

— А вы как думаете? Кто я? — спросил я с бьющимся сердцем.

И Петр, должно быть вспомнив, как я шел по водам, тихо произнес:

— Осмелюсь ли сказать, что ты — Христос?

Поскольку я во всем, кроме одного, чувствовал себя вполне обычным человеком, я возлюбил Петра за его веру. Она придала мне сил. Должно быть, я и вправду Сын Божий. Но как поверить в это окончательно, если никто меня не признает?

29

Я начал осознавать, что нужно порой заглядывать в темноту, которая всегда таится за светом и радостью. И мне захотелось открыть эту истину моим ученикам. Я рассказал им сон, который являлся мне семь ночей кряду: мне снилось, будто в Иерусалим приходит Сын Человеческий, но первосвященник его отвергает и жизнь его кончается распятием на кресте.

Выслушав мой рассказ, апостолы сказали:

— Нет, ты будешь жить вечно. И заодно мы с тобой.

Тут я понял, почему тьма лежит так близко от желания возвыситься над людьми. Они любили меня не за то, что я учил их любить других, а за то, что умел творить чудеса. Они мечтали проповедовать, как я, но не для того, чтобы нести любовь, а чтобы усилить свою власть над другими. И я укорил их, сказав:

— Вы рассуждаете не по-Божески, а по-людски.

Тут воцарилось молчание, и сон явился мне снова.

— Если меня убьют, я воскресну через три дня, — промолвил я, вовсе не уверенный в том, что это правда.

Я заглянул им в глаза — проверить, открыты ли их души. Потому что именно сейчас должно было произойти — или не произойти — чудо. Уверуют ли они? Однако в глазах учеников я увидел лишь тяжесть духа. Ту тяжесть, которая знаменует заботу о самих себе. Я хотел привести их к вере, но теперь понял, что мною также движет не любовь, а одна лишь жажда убедить. И я вздохнул, поразившись хитросплетениям человеческого сердца. Ученики тоже вздохнули — словно все мы разом поняли, как близко оказались от истины. И как далеко.

Спустя несколько дней мне захотелось снова сблизиться с Петром, Иаковом и Иоанном. Ведь именно они были рядом, когда я начал служение Господу. Я увел их высоко в горы, и мы остались одни. Тут над нами нависло облако. Точь-в-точь такое же облако висело когда-то над горой Синай, и, едва Моисей возвел там молельный шатер, оно опустилось прямо на алтарь.

К тому времени дети Израиля скитались в пустыне уже сорок лет. Они повсюду следовали за облаком и раскидывали шатры там, где оно останавливалось. И снимались с места, едва облако устремлялось дальше.

Вот и мы тоже присели под облаком, и Петр сказал:

— Наставник, давай сделаем три кущи: для тебя, для Моисея и для Илии.

И он возвел их в мгновение ока. Облако все стояло над нашими головами, застилая солнце. Но мои одежды сияли. Сияли лучезарным светом, какой, должно быть, окружает души праведников. И я увидел Илию. Он стоял совсем рядом. Возле него был Моисей.

Я обратился к трем своим апостолам:

Что вы видите?

Я ничего не вижу, — ответил Петр. — Тот, кто узрит Бога, должен умереть.

В это мгновение над первой кущей взвилось пламя, и Петр молвил:

— Ты — Христос.

Я покачал головой. Даже теперь я не был уверен. И я снова рассказал Петру свой сон: я должен пойти в Иерусалим и там умереть. Но почему Сына Божия, Сына покровителя Иерусалима, должна постигнуть смерть?

Петр сказал:

— Отбрось эти мысли, господин мой.

Он не поверил в мой сон. Но точно ли это Петр? Если Сатана мог явиться в образе ангела света, разве не может он принять образ Петра? Поэтому я сказал Петру:

— Встань за моей спиною, Сатана.

В глазах его блеснули слезы. И я снова почувствовал, как нужна мне близость с этими людьми, с моими первыми апостолами, из коих Петр был самым первым. Я захотел, чтобы Петр познал красоту собственной души. И в тот же миг в мои жилы потекла Божья сила и ужасный сон-наваждение померк.

Увы, Божью силу я сохранил ненадолго. Когда мы спускались с горы, Петр, Иаков и Иоанн затеяли спор о том, кто из них станет более великим. Возможно, они все-таки поверили в мой сон и решали теперь, кому предстоит меня заменить. Я же хранил молчание, пока мы не возвратились в Капернаум. Там я собрал всех двенадцать учеников и сказал:

— Если кого-то из вас переполняет желание быть первым, знайте: он будет последним.

В это время словно Бог послал прекрасный пример им в назидание. К нам приблизился юноша и. преклонив предо мной колена, промолвил:

— Учитель благой, что мне делать? Как обрести вечную жизнь? Я соблюдаю все до единой заповеди, с самого детства.

По глазам его было видно: он хочет порадовать меня своим благочестием. И я сказал (не столько для него, сколько для апостолов):

— Продай все, что имеешь, и раздай деньги бедным. Тогда обретешь богатство на небесах.

Но молодой человек ничуть не обрадовался; он признался, что владеет многими богатствами и ему жаль было бы с ними расстаться. Я продолжал:

— Немало сыновей и дочерей Авраамовых живут в грязи и умирают от голода. Твой же дом — полная чаша. Чем ты делишься с ними?

Он ушел.

Я заметил ученикам:

— Трудно богачам обрести Царство Небесное.

Некоторые из моих последователей весьма опечалились. Тогда я продолжил:

— Дети, вера в богатство чревата болью. Вы скоро узнаете, что удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели бога тому войти в Царство Небесное.

Ученики поразились и стали приглушенно переговариваться между собой:

— Кто же, в таком случае, спасется?

А один, невидимый из-за спин, пробормотал:

— Бог обогащает тех, кому доверяет. Иначе богатым не доставалось бы столько почтения.

Ему вторил еще один голос:

— Кто же спасется, если не богачи? Я произнес:

— Никогда не спасется тот, кто считает деньги.

Тут подал голос и Петр:

— Вспомни, мы бросили всё и пошли за тобой.

Тут я напомнил себе, что ученики мои — обычные люди, снедаемые мелкими страстями, они ничуть не лучше и не хуже всех прочих людей. Но все же распри апостолов о том, кто будет первым, разгневали меня безмерно. И я сказал:

— Прости нам долги наши, как мы простили тех, кто нам задолжал.

Ученики не расслышали издевки.

Напротив, им очень понравилась эта фраза. Неужели я нащупал их главное желание? Чтобы им простились все долги? Сами-то они не поспешат прощать своих должников.

Я-то мечтал о воинстве, чьи души будут так чисты, что им не понадобятся мечи.

А вместо этого набрал несколько последователей, которые вдрызг переругались за почетное место по правую руку от меня и за первенство после моей смерти. Как много чудес и как ничтожен итог!

Да, я мог каждого из них узнать по глазам, но глаза их менялись каждый час; их преданность всегда отдавала недовольством. Может, и великий гнев Отца моего вызван тем, что избранный Им народ предан Сатане куда больше, чем Ему, и Он об этом знает?

В ту ночь я увидел сон, в котором ангел сказал:

— Бог так любил мир, что пожертвовал единственным Своим Сыном. Того, кто верует в Него, ждет вечная жизнь. Ибо Бог послал Сына Своего не обличить мир, а спасти.

Вот бы слова ангела оказались правдой! Тогда я буду посланным в мир светом! Впрочем, похоже, людям больше по душе тьма. Я проснулся в замешательстве. Для чего я здесь? Спасти мир или пасть жертвой его обличений? Каждую ночь мне во сне был приказ, но слова в нем звучали мои собственные. Я слышал: оставь эти края, где люди жаждут коснуться твоего платья, иди вместо этого к гордецам в Иерусалим и войди в Большой храм — пусть даже дни твои после этого будут сочтены.

Я вспомнил, как жаждал уничтожить меня царь Ирод. Руки человечества обагрены кровью. Гнев врагов моих похож на жар геенны огненной.

Уж не важно как, но я понял, что должен повести моих последователей к Большому храму и испытать те муки, которые мне там уготованы. И медлить негоже, пусть даже время года для подобных походов не совсем благоприятно. Хуже выбрать было нельзя. Приближался Песах. В Иерусалим стекались евреи из Иудеи и Галилеи. Ведь никто из нас не забыл, что этот праздник посвящен нашему бегству из Египта. Сорок лет бродили мы по пустыне, прежде чем нашли новую землю. И, попав туда, стали процветать. Но потом мы утратили ее вновь. Теперь нами правят римляне. Крупные восстания евреев против римского владычества чаще всего случались именно под Песах. Потому-то идти в Иерусалим было сейчас крайне опасно. Наши сердца жгла память об утраченной славе страны.

30