Тень гоблина

— Ладно, ты только не дури. У нас с тобой сначала всё так хорошо получалось… А сейчас… В общем, надо взять себя в руки. Мы какое-то время не сможем встречаться. — Не спуская с недавнего любовника глаз, она сделала вид, что готова пустить в ход самое безотказное женское оружие — слёзы. — Я прошу тебя, не надо глупостей. Всё пройдёт. Тебе-то уже всё равно терять нечего, а я что буду делать без этой работы? Ты сам виноват во всём, ведь всё так хорошо начиналось… Ты даже не представляешь, куда, на какие высоты ты закрыл себе дорогу…и мне тоже.

Губы Скураша дрогнули в презрительной усмешке. Крутанувшись на каблуках, он молча вышел вон.

«Да и хрен с ней, с этой стервой! Вот попутало-то связаться, мозги что ли отшибло на старости лет? Сука — она и в Африке сука. На самом деле всё к лучшему, впредь умнее будешь, — размышлял он по дороге в столовую. — Хотя, при чём здесь эта дура? Сколько прошло лет, а дух Берии и Троцкого, может кого и пострашнее всё ещё витает в этих коридорах, калеча, заражая своими страшными бациллами работающих здесь людей. Сколько ни перекрашивай стены, сколько их ни упаковывай в дорогие деревянные панели, они всё также источают въевшийся в них страх и подлость. Эти кабинеты и не таких ломали, не то что смазливую девчонку, прокладывающую себе передком дорогу наверх. Гиблое место».

Он поймал себя на мысли, что последнее время его окружало какое-то сплошное безумие. Выжившие из ума старики с их мистическими поисками подходящих людей для передачи неких тайных знаний. Звенящая, якобы, готовая чуть ли не перевернуть мир любовь лживой женщины, оказавшаяся всего лишь продуманным шагом к очередной ступеньке служебной лестницы. Государственная машина, летящая неизвестно куда и неизвестно кем управляемая. Судьбы, растоптанные чьей-то прихотью, сотни покалеченных людских жизней. Всё это переплелось в какой-то липкий сгусток, отгородилось от мира высокой, напитанной бурой кровью стеной, существовало словно само по себе…

— Малюта Максимович, — прервал его мрачные мысли помощник Секретаря Могуст, — шеф просил всё подчистить…

— Уже.

— Вы в курсе, что разоружили личную охрану Павловича и отключили телефоны правительственной связи?

— Ну вот и понеслась кривая в щавель. Сейчас подгонят пяток «воронков» − и в Бутырку…

− Ну вас, Малюта Максимович! Умеете, однако, пожелать молодому поколению приятного аппетита.

— Малюта, — догнал их запыхавшийся Виктор Казан, давний приятель Скураша, работающий в Управлении внутренней политики, — давай быстрее ко мне в кабинет, фэсэошники шепнули — через пару минут по телевидению выступит президент с важным сообщением.

До кабинета они не добежали, остановились в одном из холлов, где у телевизора с горящими любопытством глазами толкался, как на пожаре, служивый народ.

Из белёсой, почти живой мути экрана, выплыло бесформенное лицо больного человека. Он полусидел за каким-то столом. Невидящие глаза бессмысленно смотрели в камеру, казалось, он не понимает, зачем его посадили за этот стол и что ему необходимо делать. Вдруг, словно очнувшись, он начал скрипящим, срывающимся голосом нести какую-то околесицу про двух генералов, которые, «что один, понимаешь ли, что другой», а потом, запнувшись на полуслове, вывел свою подпись под коротким указом об отстранении Плавского от занимаемой должности Секретаря Совета национальной стабильности страны.

Тишина, на некоторое время воцарившаяся вокруг телевизора, раскололась разноголосьем. Каждый принялся по-своему комментировать увиденное.

Скурашу было неловко, казалось, что все смотрят на него и ехидно ухмыляются. Словно предполагая, что ему, как Петру в ту страшную ночь в Гефсиманском саду, очень хочется втянуть в себя голову и немедленно отречься от человека, на которого только что указали с экрана.

Стараясь сохранять спокойствие, он всё же пошёл в столовую. Есть не хотелось. Взяв дежурные блюда, он уселся за свой обычный столик.

Инга о чём-то беззаботно щебетала с товарками, усердно налегая на десерт. Малюты для неё уже не существовало.

Скурашу стало весело. Было трудно представить, что эта сидящая напротив чужая женщина ещё совсем недавно будила в нём какие-то чувства.

— Вы не откажите старику? — проскрипел рядом знакомый голос, и о стол звякнул поднос.

— Что вы, Иван Данилович, — здороваясь и почему-то краснея, произнёс Малюта.

— Эх, вон оно как обернулось. Что ж поделаешь, на Старой площади паркеты будут поковарнее льда. Поскользнуться и сломать себе шею можно в два счёта. Выше нос, молодой человек, вы со своим прилежанием и внутренним чутьём, я уверен, не пропадёте. Жалко, конечно, что наши дорожки не срослись, очень жалко. Ну да ничего. У вас сейчас, правда, наступает самая коварная для служивого человека пора. Ой, здесь ухо надо держать востро! Межлизень, он пострашнее пресловутой китайской поры перемен будет…

— Извините, Иван Данилович, я не мог иначе поступить…

— Да, я понимаю и не в чём вас не виню. А может, даже и завидую вашей бесшабашности. Поступи когда-то и я так, сегодня бы спокойнее спал.

— Иван Данилович, а что это — «межлизень»? Я первый раз такое слово слышу.

— Ну и не мудрено, вас ещё тогда и в проекте не было, когда номенклатура родила этот термин, обозначающий самую тяжёлую пору в жизни чиновника. Каких только крушений в это время ни происходит! Правда, кому-то и повезти может — на костях ближнего-то иной раз ох как высоко взлетают. Межлизень − это промежуток времени, когда одна, извините, жопа ушла, а другая ещё не пришла, и лизать бедному госслужащему нечего, а язык-то без этого уже не может! Вот тут-то и гляди, как бы чего дурного не лизнул.

Малюту поразило это ёмкое определение, грубо, но весьма точно раскрывающее основной стиль чиновничьей жизни. Главное, оказывается, не сплоховать в межлизень, и тебе обеспечен рост, полагающиеся блага, тихая и сытая пенсия. Не сплоховать! Вон их сколько, с аппетитом жующих и исповедующих эту чиновничью истину. Да только ли они одни исповедуют этот принцип? Ведь по нему жила и продолжает жить вся страна. Страна Вечного Межлизня.

— Ну что, гляжу, я вас озадачил? Вы уж крепитесь… — попрощался старик. Его согнутая временем и чужими тайнами спина растворилась в людской толчее.

В переходе на третьем этаже Малюту поджидал взволнованный Казан. Схватив приятеля за локоть, озираясь по сторонам, он поволок недоумевающего Скураша на лестничную клетку.

— Собирай вещи и дуй домой, ментовскому спецназу отдан приказ, в случае чего открывать по вам огонь без предупреждения. Чтобы бойцов не мучила совесть, до их сведения довели информацию, что все вы бандиты из Приднестровья с руками по локоть в крови, которых с собой притащил Плавский, собравшийся узурпировать власть. Так что вы уже без суда − государственные преступники и приговорены к смертной казни. Остановка за малым — одно неосмотрительное движение с вашей стороны и каюк! Мой тебе совет − не геройствуй, езжай домой.

Уходить Малюта не стал. Он остался с Плавским, которого на виду у десятка телекамер арестовывать не решились, хотя неприметные «ПАЗики» с плотно занавешенными окнами терпеливо ожидали команды «фас».

Как только прощально распахнулись ворота, и уже не служебная, а предоставленная Плавскому кем-то из знакомых машина начала выползать на покатую площадь, серые автобусики начали своё неумолимое движение. Но вдруг вспыхнули десятки осветительных фонарей, толпа вынырнувших из-за угла журналистов во главе с возбуждённо кричащим Брахманиновым спешила к узорчатым чугунным створкам.

— Он, возможно, остановится и даст вам своё последнее интервью, — торопил телевизионщиков Александр. — Давайте быстрее.

Из толпы репортёров, грубо расталкивая окружающих руками, выскочил одетый в коричневую куртку мужик и, не обращая внимания на возмущённые окрики, кинулся к ближайшему из уже выдвинувшихся для броска автобусов. Замахал руками. Ему немедленно открыли дверь. Люди, находившиеся в салоне, зловеще поблескивали изготовленным к применению оружием. С недовольным змеиным шипением закрылась дверь, и «серые» машины, с ненавистью зыркнув на окружающих фарами, демонстративно развернулись и скатились вниз к Варварке.

Плавский остановился буквально на секунду, чтобы пригласить всех в одно из информационных агентств.

— Слава богу, вроде, пронесло, — вытирая с бледного лица пот, вздохнул Брахманинов, оборачиваясь к Скурашу, — кажется, никто и не заметил.

— Кому надо, заметил…

13.

Следующий день прошел по сценарию тридцать седьмого года.

На Ильинке у шестого подъезда топился народ. В здание Совета национальной стабильности пропускали только начальников, всем остальным был объявлен выходной день. Телефоны в кабинетах молчали. Звенящая тишина, как плотный слой пыли, лежала на двух последних этажах хмурой нелюдимой высотки.

Малюта заварил чай и тупо сидел за пустым столом. Его разрывало желание деятельности, хотелось куда-то бежать, звонить, приглашать к себе людей, продолжать начатую работу. Но, рождённый внутри порыв разбивался о холодную стену равнодушия, которое возникало из осознания собственной ненужности. Ощущение смутной тревоги постепенно нарастало в душе.

Никакой следователь, никакие пытки не изводили брошенного в неизвестность человека сильнее, чем эта чёртова круговерть, рождённая внутри себя самого. Наверное, именно так когда-то минута за минутой, час за часом, день за днём изводил себя узник, пока не впадал в полную самоненависть, с готовностью подписывая любую бумагу, чтобы поскорее избавить себя от нестерпимой пытки. Пытки самим собой.

Шёл первый день Межлизня.

Неожиданно зазвонил телефон внутренней связи.

— Малюта Максимович, — казённо прозвучал в трубке незнакомый женский голос, — через пять минут спуститесь в холл, который расположен у кабинета Секретаря Совета. — И телефон снова замолчал.

Они шли друг за другом по нешироким коридорам. Их тяжёлые шаги не могли заглушить толстые ковровые дорожки, и звук глухо ударялся о светлые стены.

В основном здании молчаливую колонну разделили на три группы и стали запускать по одному в бывший кабинет члена Политбюро Лазаря Моисеевича Кагановича.

Ко всякому выходящему из заветных дверей, как к обладателю некоего сакрального опыта, обращались вопрошающие взоры ожидающих, но никто из них не произносил ни звука, все помалкивали, ибо каждый хотел остаться и состариться здесь, на Старой площади, каждый осторожно, как в холодную мутную воду, входил в свой Межлизень.

Вызова Малюта дожидаться не стал. Исподлобья глянув на капитана с васильковыми петлицами, он медленно пошёл в свой кабинет, постоял немного, затем надел куртку и, оставив ключ в двери, вышел на улицу.

Мимо струилась, повинуясь своим законам, столичная жизнь, которой не было дела ни до «межлизня», ни до «Белого легиона», ни до Плавского, ни до Малюты, ни до президента, и пропади вдруг они сейчас все, растворись в бесцветном воздухе октября — никто бы этого, скорее всего, даже и не заметил…

Часть вторая

ТЕНЬ ГОБЛИНА

1.

Весенние заморозки с ночными снегопадами в предгорьях Саян — дело обычное даже в апреле. Малюта, не зная дороги, вел машину осторожно. Со стороны казалось, будто большая горбатая «тойота», с недоверием пробуя на ощупь передними колесами примороженные за ночь и предательски запорошенные снегом промоины, ступала на них и, кроша лед, обдавая белые обочины мерзкой ледяной жижей, недовольно урча, медленно продвигалась по горному серпантину. Поднявшись на небольшой перевал, Малюта увидел злополучную ЛЭП. Металлические опоры, похожие на уродливые кресты, с которых ночной ветер только что посдирал тела распятых, пересекали дорогу, сбегали вниз и, исчезнув за ближайшей сопкой, выныривали где-то далеко впереди темными тощими вешками. Провода, натянутые холодом, тонкими, серыми линиями наискосок перечеркивали и дорогу, и косогоры, и весь белый свет, замкнутый в этом диковатом нагорье.

«Просто какая-то долина одичавших духов, — подумал Малюта, — и надо же было генералу прожить такую сложную и несуразную жизнь, чтобы обрести забвение среди этих нелюдимых, начисто лишенных растительности и близости жилья каменных холмов».

Машина вслед за дорогой словно нехотя скатилась вниз, обогнула гору и, прижавшись к обочине, затормозила. Человек за рулем сидел молча, уткнувшись лицом в ладони и боясь повернуть голову вправо, где невдалеке на покатом склоне возвышался большой деревянный крест.

«Ну и зачем ты сюда притащился? Зачем гнал почти двое суток машину, придумывая себе разные причины и оправдания этого абсолютно лишенного логики поступка. Ты ведь после похорон даже в Москве на его могиле ни разу не был! А сюда-то зачем сорвался?»

Сколько ни старался, Малюта так и не смог ответить себе на мучительный вопрос. Но что-то непонятное, неистребимое, как зов крови, шесть долгих лет тянуло его сюда, в эти выстуженные ветрами горы, к этому страшному месту, где оборвалась жизнь его бывшего кумира, который, как и подобает деспоту, не пожелал уходить в иные миры в одиночку и прихватил с собой еще с полтора десятка верных и преданных ему людей, среди которых, по всем раскладам, должен был быть и лишь по чистой случайности не оказался и сам Малюта. Когда случилась эта беда, в далекой маминой квартирке раздавались звонки, какие-то незнакомые люди выражали соболезнования, мама, пугаясь, бросалась к телефону, а дозвонившись и услышав его сонный голос, молча клала трубку, крестилась и шла в кухню за валосердином.

Не случись тогда, за год до трагедии, того скандала с законодательным собранием края, он, как и всегда, сел бы в вертолет напротив губернатора и, скорее всего, разделил бы его участь. Однако жизненные дороги это одно, стежки судьбы — совсем другая материя, а здесь так совпало, что и земные, и небесные их пути разошлись, а время и работа быстро перемели их заносами взаимных обид и отчуждения.

А тогда, весной двухтысячного года, казалось бы, на ровном месте грянула настоящая гроза. Еще не завершилась затянувшаяся война за Есейский металлургический комбинат, главный смутьян и по совместительству народный депутат, томился в следственном изоляторе с поэтическим названием «Белый лебедь», заксобрание края металось, как хитромудрая девица, желающая и рыбку съесть и, как говорится, на липку влезть. Вот тогда в Есейск и приехали столичные журналисты, которым Малюта, комментируя сложившуюся ситуацию, и охарактеризовал местный законодательный орган как «зоопарк партийных идей», а народные избранники, как и подобает глуховатым, но нахрапистым, единодушно заголосили на все лады: «Да что же это такое делается, люди честные да бесчестные? Вы же все слышали, как нас только что оскорбил московский чиновник, чужой и пришлый в наших местах человек! Ату его, ату! Вы только вдумайтесь, сограждане! Он назвал всенародно избранную власть зоопарком! Зоопарком, то есть зверинцем, а мы, ваши верные слуги, обрели в его устах статус зверья! Доколе же мы все это терпеть будем? Вон его, вон!» И пошла писать губерния! И полетели письма-доносы в самые высокие инстанции. И даже до самого только что избранного гаранта пытались достучаться, дабы известить о таких безобразиях. Благо, Малюта возглавлял областной избирательный штаб нового президента и недавно был им лично обласкан и награжден похвальным листом, так что все обошлось. Он не первый год в Есейске «царевым оком» сидит, и уж, наверное, знает, кто и чего там стоит и кого как следует характеризовать. Однако, учитывая появление федеральных округов и известную говнистость народных избранников, губернию ему все же лучше сменить. И от пошедшего в разнос Плавского подальше, и избранцы успокоятся. Таким был всевысочайший вердикт президентской канцелярии.

Малюта, не без горечи уехал в соседнюю область, перевез семью, начал помалу отлаживать сложную бюрократическую систему сдержек и противовесов, когда-то изобретенную предыдущим российским президентом. Хотя вряд ли тот был в состоянии придумать хоть что-то путное самостоятельно, скорее всего ретивые помощники, видя дикий разгул суверенизации и полное отсутствие у бывшего обкомовца государственной воли, наскоро сляпали институт областных полпредств, наделив его функциями комиссаров Троцкого, уполномоченных Дзержинского и всесилием первых секретарей обкомов недавно разбежавшейся партии. Создать создали, но сразу же испугались: «А вдруг как отвяжутся царевы опричники, да слишком на себя одеяло потянут? Или того хуже — на сторону губернаторов переметнутся, а те все больше и больше свобод да суверенитетов потребуют? Что тогда будет, кому отвечать?» И понеслась кривая в щавель — реорганизация за реорганизацией, куратор на кураторе, выволочка за выволочкой. Довели все, как всегда, до полного абсурда. Высший чиновник, назначаемый на должность первым лицом государства, был фактически оттеснен от этого самого лица и де-факто подчинялся мелкому клерку из аврально созданного управления.

Но все это было так давно и столько всего изменилось, что и подумать страшно. Все в прошлом, а сейчас только обледенелая дорога, дикие горы и смутные, рвущие душу мысли…

Малюта убрал от лица ладони и, щурясь от только что выглянувшего откуда-то сбоку солнца, взглянул на крест. Отполированная до восковой желтизны древесина, местами покрытая ледяной коркой, переливалась разноцветными бликами. Весь склон у подножья этого незамысловатого символа жизни и смерти был словно кем-то старательно перекопан. Ночной снегопад слегка припорошил многочисленные бугорки и ямки.

«Что за чертовщина?..» — Малюта опустил тонированное стекло и поправил очки. Оказалось, что весь огромный косогор был уставлен сотнями занесенных ночной метелью венков и корзин с цветами. Из-под снега то там, то здесь проступали, как кровавые пятна на госпитальных бинтах, непокорные гвоздики, пунцовые от скорби розы, репейникоподобные разнокалиберные георгины и еще какие-то неестественно огромные не то маки, не то застывшие, будто стеариновые, тюльпаны. Дужки корзин, лапник венков, всевозможные подпорки, опрокинутые и растерзанные ветром, словно руки погибших солдат в белых маскхалатах, тянулись к кресту, к небу или просто торчали куда-то в сторону, являя собой протяжную, тоскливую картину.

«Наверное, это наши наивные мечты, несбывшиеся помыслы, почти юношеские порывы и нереализованные надежды собрались сюда со всех концов тихо умирающей русской земли, чтобы принять последний бой и погибнуть вместе со своим непутевым командиром. Что за белиберда лезет тебе в голову?» — Малюта вылез из машины, выгреб с заднего сиденья большую охапку чуть подвявших за долгую дорогу гвоздик и, стараясь ступать осторожно, обходя знаки чужого уважения, медленно побрел к месту падения вертолета, обозначенного искрящимся крестом…

2.

После разгона непокорного Совета национальной стабильности и отставки Плавского, Малюта Максимович Скураш не стал ни на кого доносить ради сохранения собственной должности, как ни просил его об этом, сначала по-дружески, а потом и без стеснения стращая всяческими бедами, Иван Петрович Моргалкин — внук великого десантника, отцу которого Плавский, восстанавливая историческую справедливость, выбил звание героя России лет через десять после совершенного подвига. Только внук, к сожалению, вышел — ни в деда, ни в отца. Так, чертополох какой-то. Полизаблюдничал одно время на Старой площади, ничем себя особым не проявил. Однако кое-какие связи наработал и, подхваченный одной из близких к трону финансовой группой, очутился в сенаторском кресле, где и поныне просиживает штаны, свято соблюдая интересы своих хозяев.

Одним словом, после непродолжительной беседы в кадровом органе, затолкали Скураша в положенный годичный отстой без сохранения денежного довольствия, но корку с росписью всесильного в то время Чабейса почему-то оставили, забыли, скорее всего.

К своему изгнанию из касты неприкасаемых Малюта отнесся философски, а жена и вовсе радовалась, мужа дома чаще видела. Памятуя цитату из белорусского классика: «Панства з ранку ня ймеув, не чакай пад вечар…», он не без удовольствия вернулся к своему привычному состоянию «вольного стрелка». Профессии этой не найти ни в одном справочнике, но она существует и процветает, возможно, под другими названиями, однако суть ее остается неизменной — в частном порядке и за приличные гонорары оказывать услуги все же той же верхушке государственных управленцев. Как-нибудь на досуге понаблюдайте за поведением больших государственных мужей, от сановного рыка которых так много зависит в нашей жизни, и вы обязательно обратите внимание на странных людей, вольно слоняющихся по залу во время важных совещаний, передающих председательствующему некие записки, а то и впрямую шушукающихся с сановным начальством. Шепнул такой человек что-то в высочайшее ушко, и совещание пошло совсем по другому руслу. Вот это и есть «стрелок», или даже «бригадир стрелков», негласного коллектива приватных экспертов и советников, фамилий которых нет ни в каких штатно-должностных расписаниях. Люди эти сродни литературным «неграм», а именно тем, которые тоннами кропают за разномастных Бурининых — Осининых их ходовую макулатуру. Правда, в отличие от последних, эти мудрецы огребают неплохие деньги и официально трудятся в различных научно-исследовательских институтах, хитромудрых гуманитарных фондах, на счетах которых оседает немалая часть довольно серьезного в последнее время отечественного бюджета. И все чин-чинарем, ни один прокурор носа не подточит. Да и что ему точить, когда у генерального своих внештатных советчиков целая орава.

Малюта ни в какую контору не пошел, да и не взяли бы его после того переполоха в Совете, а работал так, в одиночку, добывая, где удавалось, на хлеб и масло, благо, связи и знакомства имеют особенность исчезать только вместе с человеком.

Однажды в тихом московском кафе Скураш лениво тянул свой капучино и дожидался клиента, который заказал ему некую нелицеприятную статейку для одного популярного глянцевого журнала. В зале было тихо, немноголюдно, приглушенный свет мягко скользил по обитым темными деревянными панелями стенам.

— Малюта, ты что ли? Неужели снизошел до простого люда и решил спуститься на грешную землю? — Прямо от входа, широко распахнув для объятий руки, к его столику двигался высоченный широкоплечий мужчина кавказской наружности с копной черных непослушных волос.

— Геворк, сукин ты сын! — радостно поднялся ему навстречу Скураш.

— Ара, у вас, русских, как чурка, так сразу и сукин сын! Своей мамы я сын, она, кстати, недавно о тебе спрашивала. Ну, здорово, дружище! — и он сгреб Малюту своими крепкими ручищами.

— Привет, брат, садись ко мне, такую встречу грешно не отметить! Слушай, да мы с тобой целую вечность не виделись, так как-то на звонках держимся и все…

— Не встречались, дружище, не встречались, — пытливо вглядываясь в лицо друга и стараясь распознать, насколько тот изменился за эти годы, произнес кавказец. — С тех пор, как из горящего Баку уехали. Только за то, что тогда моей семье помог от резни уйти, я тебе до гроба обязан буду…

— Да, брось ты, Геворк, обошлось все и, слава Богу. Не столько меня благодарить надо, я же тебе говорил, сколько твоего соседа, азербайджанца, забыл, как его звали…

— Мурад…

— Вот если бы этот Мурад твоих у себя в квартире не спрятал, я бы со своей группой опоздал…

— А знаешь, через неделю убили ведь Мурада, свои же на заборе распяли, уроды. Какая-то сука настучала, что армян прятал, — кавказец горестно махнул рукой и, скинув с могучих плеч коричневую вельветовую куртку, уселся за столик напротив старого друга.

— Все, давай завязывать о грустном, почти восемь лет не виделись… Кофе будешь? — И Скураш махнул рукой официантке.

— Добрый день. Малюта Максимович, а я к вам… — у столика нарисовалась худощавая девица в короткой кожаной юбке и забранными высоко вверх волосами.

— Да что вы говорите? Какая приятная неожиданность, — с усмешкой отозвался Скураш и указал рукой на стул. — Присаживайтесь, пожалуйста. А это мой старинный приятель, сын гордого Арцаха, Геворк Амирян…

— Ну что же, Малюта, — состроив улыбку незнакомке и явно пряча досаду, засобирался Геворк, — я тут пойду, погуляю пока. Знаешь, посмотрю там всякие подарки-шмодарки…

— Да не стоит вам никуда уходить, я буквально на минуточку. Вот только, — она многозначительно подмигнула Скурашу, — мы с Малютой Максимовичем обменяемся, так сказать, информацией…

— Ну да. А может, и телефончиками, — в тон ей подхватил Малюта…

— А вот таких указаний мне Ефим Шамалович не давал, а сама я на столь кардинальный шаг пойти никак не могу. Знаете ли, дом, муж, хоть и чужой, но все же муж, морока с вами, мужиками, одним словом. Вот это вам от шефа, — девушка, щелкнув замком изящной дамской сумочки, извлекла коричневый канцелярский конверт и ловко задвинула его под лежащую на краю стола газету.

— Ребята, а вы часом не шпионы? — шепотом, заговорчески глянув по сторонам, произнес Геворк.

— Хуже, брат, хуже, — убирая газету вместе с конвертом в свою сумку, с усмешкой кивнул Малюта. — Мы как тот дух святой — не видать никого, а детей полон двор. А вот это передайте Фиме, — он пододвинул женщине флэшку, похожую на забавный детский брелок.

— Спасибо, Малюта Максимович. И извините уж, что прервала ваш вечер воспоминаний. С удовольствием бы с вами кофейку хлебнула, да бежать надо. Шеф недоенный, мычать за опоздание будет.

— Да уж, это точно. Ефим, если замычит, мало не покажется. Привет ему и до скорого, второй материал будет готов через недельку. — Мужчины, чуть привстав, раскланялись с симпатичным курьером.

— Хорошенькая девчонка, вечно ты спешишь, — глядя ей вслед и слегка причмокивая языком, произнес Геворк. — Ни себе, ни другу…

— Нет уж, от Ефимовых девиц пусть нас берегут все угодники. Это, знаешь, такой гибрид акулы и пиявкой…

— Ай-яй-яй, и давно ты пиявок бояться начал? Пиявку, дорогой, главное, к правильному месту присосать…

— И глазом моргнуть не успеешь, как из тебя высосут все: и деньги, и информацию, и репутацию. И фотоотчет Ефиму на стол положат, тоже, кстати, не за просто так. Да ну их, этих девок, их вон только свистни! Давай лучше рассказывай, как ты, где ты?

— Погоди, про меня после, у меня все нормально. Я сейчас с Туркмен-баши новую экономику с опорой на собственную дурь строю, а у тебя-то как? Вы что там с Плавским и в самом деле переворот готовили? Это же надо, молодцы какие! Когда скандал с этим «Белым легионом» раскручиваться начал, мне многие наши звонили, телефон твой спрашивали, записаться хотели. Плавского, конечно, жалко, крепкий мужик, но я думаю, он еще выплывет! Давай повествуй! — и, запустив пятерню в свои жесткие черные кудри, Геворк откинулся на спинку стула.

— Знаешь, столько всего произошло, что сразу и не расскажешь. Конечно, никто никакие перевороты не готовил, хотя, может, и надо было. Там, — Малюта ткнул пальцем вверх, — суеты не терпят, новаций не признают, а к романтикам относятся, как душевнобольным. Слава Богу, все быстро кончилось…

— В каком смысле кончилось? — повел Амирян могучими плечами.

— Да в прямом. После отставки шефа вымели весь его призыв из Совета поганой метлой. Так что, солнечный Геворк Мовсесович, перед тобой сидит обычный военный пенсионер с денежным содержанием три с половиной тысячи рублей в месяц, не брезгующий никаким заработком, в чем ты только что имел честь убедиться. Но на жизнь свою босяцкую я не жалуюсь. Вот разве что обедов, сытных да дешевых, жаль немного, а главное, ежемесячных книжных каталогов. Красота — отметил нужную литературу, и ее тебе доставили! — Малюта с сожалением вздохнул. — Ну да ничего, обойдемся, впредь будем личную библиотеку пополнять в общем порядке, как и все читающие россияне, а на вкусную еду зарабатывать горьким потом, а не сладким протиранием штанов в овеянных легендами кабинетах. Вот такие пироги, интересного мало. — Слушай, вдруг встрепенулся Скураш, хлопнув себя по лбу. — Вот башка садовая! Что же мы здесь с тобой торчим, как командировочные какие-то! Поехали ко мне. Катька рада будет, она с твоей Ларой почти каждую неделю на телефоне зависает. Вот молодцы бабы, то варенье варят, то шмотки обсуждают…