Лунный зверь: История лис

— Такова традиция. Имя лиса в зеркальном отражении повторяет имя его подруги, и если меня зовут О-ха...

— Дурацкая традиция. Мне она не указ. Придумали тоже! То-то я удивлялся, что у всех парочек здесь зеркальные имена. Нет, нам с тобой это ни к чему. Я менять имя не собираюсь.

— Так значит, ты хочешь, чтобы я изменила свое?

— Вовсе нет. Пусть каждый остается при своем имени. Не вижу смысла что-то менять.

— Но как другие лисицы узнают, что ты мой муж?

— Да наплевать на них. Пусть думают, что им заблагорассудится. Какое нам дело до других лисиц и лисов? Главное, ты знаешь, что я твой, я знаю — ты моя. Зачем сообщать всему миру о том, что у нас на сердце? Я понимаю, ты стоишь за традиции горой, и мне вовсе не хочется тебя расстраивать, но от всех этих пустых условностей с ума можно сойти. По-моему, ни к чему, чтобы отжившие традиции забирали над нами власть. Таково мое мнение, и надеюсь, ты будешь с ним считаться.

О-ха поднялась и решительно направилась к выходу.

— Теперь я вижу, что ошиблась, — обернувшись, бросила она. — Мы с тобой слишком разные.

— Постой! Неужели из-за какой-то ерунды...

— Если для тебя это действительно ерунда, почему не сделать по-моему? В конце концов, я родилась в этой стране, а ты приехал неведомо откуда. Значит, ты должен уважать наши обычаи, а не внедрять здесь свои.

Камио, обиженный и раздосадованный, сел скрестив передние лапы.

— А-хо, А-хо, — бормотал он себе под нос. — Ни в жизнь мне не привыкнуть к этому имени. Я — Камио, а А-хо — это кто-то другой. Если я сменю имя, сам себе стану чужим. Меня окликнут, а я и ухом не поведу, заговорят об А-хо, а мне и невдомек, что речь идет обо мне. Нет, я не хочу впускать в себя дух другого лиса. — Он взглянул в глаза О-ха, посверкивающие в темноте. — Ты знаешь, я — это я, не А-хо. И ты не заставишь меня превратиться в него. Я Камио, лис из далекой страны. А А-хо мертв и сейчас разгуливает по Дальнему Лесу.

Пожалуй, в его словах много правды, признала про себя О-ха. Она все еще думает об А-хо. И сейчас, в полумраке, всякий раз невольно удивляется, услышав голос Камио, а не голос первого мужа. Ей так и не удалось совладать с тоской по А-хо, но, если она не опомнится, воспоминания разрушат ее настоящее.

— Прекратим спорить. Я согласна. Ты — это ты, а не А-хо. Я буду звать тебя А-камио.

— Нет, так тоже не годится. Меня зовут Камио, и не иначе. Впрочем, если хочешь, возьми себя имя О-комиа.

— Спасибо за одолжение. Только этого не хватало. Получается, мы с тобой делим нору, собираемся завести детенышей, но в глазах всего мира мы друг другу чужие. Что ж, если ты считаешь, так лучше, — будь по-твоему. В самом деле, имена — это одно, чувства — другое. Правда, я никогда не слыхала, чтобы лис отказывался изменить имя. Меня с детства приучали чтить законы и обычаи, и, конечно, мне не так просто объявить их ерундой. Если А-конкон узнает, что мы нарушили древний обычай, его удар хватит. Знаю, ты считаешь, я свихнулась на традициях, — вот погоди, встретишься с А-конконом, он тебе мозги вправит. Ну да ладно. Нам обоим надо отдохнуть.

Камио был только рад прекратить неприятный разговор. И они опять улеглись, соприкасаясь телами.

Наступила пора любви, и О-ха, к немалому своему удивлению, обнаружила, что не только А-хо способен доставить ей наслаждение. Камио оказался на редкость чутким, внимательным и нежным. Он так ласково покусывал ее за бок, зарываясь носом в мех, что возбуждение охватило ее задолго перед совокуплением, которое в конечном счете длится всего несколько секунд. Мех О-ха так наэлектризовался, что, когда они с Камио терлись друг о друга, между ними пробегали искры. Страсть переполняла лисицу, и пару раз она куснула Камио — охватившее ее чувство требовало выхода. Он испустил стон и прошептал, что в такие мгновения хочет ее еще сильнее.

Когда все было кончено, Камио три раза отрывисто тявкнул, потом взвизгнул, и в голове у О-ха пронеслось: кое-что на свете всегда остается неизменным. Довольные, ублаготворенные, они долго лежали, прижимаясь друг к другу и наслаждаясь своей близостью.

В мир пришла зима. Трава, посеребренная морозом, скрипела под лапами, и, вернувшись в нору с охоты, лисы долго возились, выкусывая лед, намерзший между когтей. Все вокруг покрылось хрупкой ледяной коркой, окна сарая мороз расписал диковинными узорами, напоминающими листья папоротника. Затвердевшую землю теперь невозможно было раскопать, и лисам приходилось обходиться без червей и улиток. Насекомые исчезли, словно их никогда и не было. Найти воду тоже стало нелегко.

О-ха настойчиво обучала Камио обрядам, сопровождающим выход из норы и возвращение в нее. Глупо считать вздором ритуалы, которые обеспечивают безопасность жилища, утверждала лисица. Конечно, для того, чтобы проделать все должным образом, требуется время и терпение, но, когда дело идет о сохранности норы, нечего лениться. Камио хотелось угодить подруге, и он стал прилежным учеником. К тому же лис и сам понимал: их будущим детенышам необходимо надежное убежище, ведь в случае необходимости беспомощные лисята не смогут спастись бегством.

Однажды ночью Камио отправился на промысел, но вскоре вернулся без добычи. По его встревоженному взгляду О-ха мгновенно поняла — что-то случилось.

— В чем дело? — вскинулась она. — Говори скорее, не тяни!

— Ты только не волнуйся, — ответил он. — Но нам нужно побыстрее уносить отсюда лапы. Кругом полно людей, и у всех ружья. Они повсюду, и в городе, и в окрестностях. Убивают все живое, и лис — в первую очередь.

Сердце лисицы сжалось.

— Но почему, почему?

— Да все А-конкон, гори он ярким пламенем, — с чувством ругнулся Камио.

— А-конкон? Что он мог натворить?

— Пошли быстрее. Нам надо найти безопасное место, где детеныши...

— Ты не ответил. Что сделал А-конкон?

— Он, видно, на старости лет окончательно спятил. Додумался совершить рванц на главной городской площади. На глазах дюжины людей вспорол себе брюхо и выпустил кишки. Ясно, людям невдомек, в чем тут дело, — да и откуда им знать лисьи обряды. Он-то совершил это в знак протеста против людского вторжения. Слыхала, наверное, как он хныкал: мы, мол, лисы, теперь обречены влачить жалкое существование. Мне, ей-ей, плешь проел своими сетованиями. Вечно твердил: пришло время напомнить о забытых традициях! Вот и напомнил, на наши головы!

— Но почему люди так рассердились? Почему решили убить всех лис?

— Почему? Перепугались до смерти, вот почему. Как только А-лон рассказал мне, какую штучку выкинул А-конкон, я сразу все понял. Хуже нет, когда людей охватывает страх. Они лишаются рассудка и несут с собой смерть. Сейчас они боятся за своих детенышей — сама знаешь, что такое детеныши...

— Ты трещишь без умолку, но до сих пор толком не объяснил...

— Разве? Пришел Призрак, что имеет тысячи имен. Люди увидали Белый Лик Ужаса. Решили, что в голову А-конкону ударила Ядовитая Пена — проще говоря, что он взбесился.

Снаружи уже доносились выстрелы и отрывистый людской лай. Топот множества шагов сотрясал улицы. Все звуки были полны страхом — не обычным страхом, а леденящим ужасом пред смертельным безумием, что передается через укусы собак и лис.

— Они убивают не только лис, бродячих собак тоже, — добавил Камио. — Собак, кошек, всех...

— Но... — Лисица запнулась, чувствуя, как из глубин ее сознания поднимается Неизбывный Страх, унаследованный от предков, жестокий, мучительный, бесконечный страх. — Но раньше такого никогда не случалось... никогда.

— У себя на родине я видел кошмары вроде этого. Сейчас никакого бешенства нет, это все людские выдумки. Но люди боятся, и этого достаточно. Теперь они будут убивать, пока не уничтожат все живое. Или пока к ним не вернется рассудок. Идем, больше нельзя терять времени. Хорошо хоть, они обходятся без собак — опасаются, что бешеные лисы перекусают псов и потом им придется пристрелить своих любимцев. Идем же скорее.

Вслед за Камио О-ха послушно направилась к выходу. Она даже не стала протестовать, когда лис пренебрег ритуалами.

ГЛАВА 16

Лисьи духи, пришедшие из Первобытной Тьмы, духи, от которых в мире нет тайн, знали, что со времен избиения младенцев при царе Ироде на улицы не выходило столько людей, жаждущих убивать. Неясные тени метались по земле и по стенам, вспышки выстрелов разрезали ночной мрак, грохот взрывал тишину. Напрасно жертвы пытались скрыться средь снежных пустошей — погоня настигала их. Вскрики, полные ужаса, и громкие, возбужденные голоса сливались в один нестройный хор, а потом наступало молчание, мертвое молчание. Запах смерти проникал повсюду, и все, что дышало и двигалось, оцепенело в ожидании неминуемого конца. Кровь орошала снег горячим красным дождем, и казалось, сама земля сжалась в испуге.

Лисьи духи знали также, что не только жертвы, но и убийцы одержимы Неизбывным Страхом, что преследователи считают себя преследуемыми, что волна безумия в очередной раз захлестнула мир. Не в силах понять, что породило подобный кошмар, обреченные звери тщетно пытались скрыться в сквозных зарослях голых, окоченевших деревьев. Обитатели нор по берегам рек и ручьев трепетали, вообразив, что настал конец света, и самые робкие из них умирали, сраженные ужасом.

Для того чтобы вырваться из охваченной паникой живопырки, О-ха и Камио пришлось пойти на риск и пробраться по городским улицам к окраине. За каждым поворотом могла скрываться смертельная ловушка. На углах лис подкарауливали охотники, мимо пролетали машины, набитые вооруженными людьми. В городе Камио чувствовал себя увереннее, чем О-ха, и указывал путь подруге. Подчиняясь инстинкту, лис старался держаться ближе к красным кирпичным стенам, на фоне которых их рыжие шубы были не так заметны. Проскользнув по улицам, лисы скрылись в темноте аллей и устремились прочь из города, перепрыгивая через изгороди, взбираясь на крыши невысоких гаражей и сараев. К счастью, люди, отправившись на бойню, оставили без всякой охраны собственные дворы и сады: убедившись, что там не скрываются животные, люди решили, что те уж больше не приблизятся к их домам. Предательский снег хранил следы лис, и они понимали — необходимо вырваться из города прежде, чем рассветет.

Когда людской запах и скрип сапог приближались к ним, Камио и О-ха торопливо прятались в мусорном бачке, в сарае, за грудой разбитых цветочных горшков, под машиной. Особенно надежными считались убежища, куда можно было проникнуть через небольшое отверстие. Камио было известно, что люди неверно представляют себе размеры лис, — по их мнению, лиса ростом со среднюю собаку, тогда как она чуть больше кошки. Лисы способны протиснуться в дыру, в которую не пролезет человеческая рука. Однажды пара сапог проскрипела по снегу перед самыми носами затаивших дыхание беглецов.

Оказавшись на краю города, там, где еще шла стройка, О-ха и Камио обнаружили канализационный люк, юркнули в него и двинулись дальше по трубам. Даже под землей доносились раскаты выстрелов и грохот человеческих шагов по мостовой. Трубы кишмя кишели животными, в основном мелкими зверюшками. Их всех сотрясала дрожь, парализованные испугом, они не могли двинуться с места при приближении лис. Но Камио и О-ха не обращали на них внимания — сейчас им было не до охоты.

— Давай останемся здесь, — предложила О-ха.

— Нет, не стоит, — возразил Камио. — В трубах долго не просидишь, придется выбираться наверх. Тут они нас и подкараулят. Я точно знаю — они не утихомирятся ни завтра, ни послезавтра. Побоище будет длиться по крайней мере неделю, а то и две. Может, кто-то из людей даже выяснит, что А-конкон вовсе не взбесился, а совершил ритуальное самоубийство. Люди, поверь мне, многое способны выведать. Но остальные все равно его не послушают и не сложат оружия. Чтобы случай с А-конконом стерся в их памяти, требуется время. Так что нам лучше уйти подальше от города.

Когда трубы кончились, лисы вылезли наверх и стремглав бросились через стройплощадку. Вслед им раздались ружейные выстрелы, но стрелявший, как видно, был неопытен и промахнулся. Пули просвистели много выше лисьих голов и разбили вдребезги несколько керамических труб, сложенных штабелями. Осколки дождем посыпались на беглецов, но те только прибавили скорости. Стрелявший пронзительно взвизгнул, обращаясь к своему товарищу, и оба пустились в погоню за лисами. На бегу человек пытался перезарядить ружье. Заслышав топот шагов за самой своей спиной, О-ха обернулась, зарычала и оскалилась. Даже слабые глаза лисицы различили, как побледнели люди, увидев ее обнаженные зубы. Оба испуганно отскочили, и тот, что держал ружье, выпустил патроны из дрожащих пальцев. Патроны тут же утонули в глубоком снегу, людям пришлось нагнуться за ними, а лис тем временем и след простыл.

Наконец О-ха и Камио вырвались из города, но оказалось, что все окрестные дороги запружены машинами. В кругах света, бросаемых автомобильными фарами, мелькали человеческие тени — тени с ружьями. Камио сразу смекнул: дозоры выставлены здесь вовсе не для того, чтобы ловить беглецов. Люди несут караул, пытаясь не пропустить в город лис и других животных. Но, увидев, что звери крадутся через их посты, дозорные, без всякого сомнения, откроют огонь.

И прежде бывало, что люди убивали лис из страха, а не ради забавы. Лисьи духи, дети Первобытной Тьмы, помнили ту пору, когда генерал Мэтью Хопкинс, Неустрашимый Борец с Ведьмами, упиваясь собственной злобой и могуществом, понаставил по всей стране виселицы и разложил костры, на которых находили мученическую смерть не только люди, но и животные. Да, в те дни многие лисы были сожжены или брошены в воду, также как собаки и кошки, принадлежавшие семьям, обвиненным в колдовстве. Тогда животных не просто убивали, их казнили, подобно преступникам. И лисьи духи, с содроганием наблюдая за нынешним кошмаром, вспоминали о тех жестоких временах.

Теперь, за городом, настала очередь О-ха указывать путь, придумывать, как прорваться сквозь заставу. Лисы незаметно крались вдоль людских цепей, и О-ха наставила нос по ветру, принюхиваясь к малейшим оттенкам запахов. Вскоре резкий специфический запах привел ее к стайке людей, чье внимание было поглощено распиваемой бутылкой, а не тем, что творится вокруг. Люди, устроившись вокруг горящей бензиновой канистры, грели руки у огня и громко перелаивались. Камио и О-ха поползли, держась той стороны, где люди сидели особенно тесно, плечом к плечу, и отсвет костра не падал на землю. Скрип собственного меха о снег казался О-ха оглушительным, и она удивлялась, как это люди ничего не слышат.

Еще немного, и лисы растворились бы в темноте, но тут какой-то человек обернулся и взглянул в их сторону. Как видно заметив что-то неладное, он залаял, обращаясь к товарищам. Один из них достал большой фонарь, и луч яркого света прорезал темноту, на волосок от затаившихся беглецов. Человек с фонарем поднялся и направился прямо к ним. Но тут другой что-то проворчал ему вслед, и тот остановился. Несколько секунд помешкав, словно в нерешительности, он вернулся к костру и отхлебнул из бутылки, которую передавали по кругу. О-ха и Камио, ни живы ни мертвы, немного переждали, пока волнение уляжется, и продолжили свой рискованный путь.

Миновав людские цепи, они оказались на вспаханном поле. Запорошенную снегом землю прорезали глубокие борозды, и лисы, преодолевая их, выбились из сил. Добравшись до канавы, оба в полном изнеможении повалились на дно.

— Понятия не имею, где мы, — подала голос О-ха. — Я так далеко от дома ни разу не забредала.

— Где мы, не важно, — откликнулся лис. — Главное, нам удалось вырваться из города. Подумай только о тех, кто остался в Лесу Трех Ветров, вернее в парке. Он ведь со всех сторон окружен домами, и люди наверняка первым делом ринулись туда.

— Ох... Гар! — выдохнула лисица.

— Гар, «идеальная парочка»... мало ли там хороших зверей.

Когда настало утро, выяснилось, что люди идут по их следу, и лисы быстрой рысцой пустились по полям. Надеясь сбить охотников с толку, они перепробовали все известные им ухищрения — взбирались на деревья, бежали по поваленным стволам, спускались в заледенелые канавы. И все же преследователи упорно шли за ними. Похоже, люди вознамерились убить лис во что бы то ни стало. С великими предосторожностями О-ха и Камио обогнули ферму. Наконец они добрались до железнодорожных путей.

— Давай наверх, на шпалы! — скомандовал Камио. — Быстрее. Они уж у нас на хвосте.

Недоумевающая О-ха подчинилась. Никогда раньше она не видела железной дороги, и теперь ей оставалось лишь слушаться Камио. Он пробежал немного по путям, а потом улегся между шпал, вжавшись в гравий. О-ха поступила так же, легла и, дрожа мелкой дрожью, тесно прижалась к Камио.

Вскоре до нее донесся человеческий лай, она уловила в нем растерянные нотки и поняла, что преследователи в замешательстве. В том месте, где лисы вскарабкались на пути, след прервался, и люди не могли обнаружить, где же он начинается вновь.

Раздался грохот, едва не заставивший О-ха вскочить. Лисы ощутили сильный запах пороха. Какой-то человек, догадавшись, что беглецы прячутся поблизости, выстрелил, надеясь их вспугнуть. Хитрость его чуть было не сработала. Вдруг рельсы загудели, завибрировали. О-ха не понимала, что происходит, но ее охватила паника.

— Не двигайся, — прошептал Камио. — Главное, опусти пониже голову. Все будет в порядке, поверь мне. Сейчас поезд пройдет над нами. Это не страшно, я так уже делал. Много раз делал. Мы останемся целы-невредимы. Только лежи тихо, тихо...

Голос его был мягок и нежен, но О-ха чувствовала, как сквозь успокоительные слова прорывался испуг.

Гул все усиливался. Тяжелая железная машина с бешеной скоростью надвигалась на лис. О-ха не сомневалась — для них обоих смертный час пришел. «Почему же Камио не делает попытки спастись?» — с отчаянием думала она. Но она доверяла ему и, раз он не двигался, тоже замерла, опустив голову на лапы.

Пронзительный лязг металла резал ей уши. Со всех сторон ее окружала сталь, которая скрежетала, визжала и вопила, точно живая. Земля под лисицей ходила ходуном, мелкие камешки дребезжали и, подскакивая, ударяли ее по макушке. Тело О-ха оставалось невредимым, но ей чудилось — она умирает, страшная тяжесть давила ее, и казалось, пытка эта не кончится никогда. Вдруг в глаза ей ударил солнечный свет, грохот растаял вдали, лишь в ушах у О-ха по-прежнему звенело, а в груди было пусто, словно сердце ее унеслось вместе с поездом и теперь мчалось через поля и леса.

Лисы долго лежали, не шевелясь. Наконец О-ха прошептала:

— Камио?

Ответа не последовало. «Вдруг он умер, не выдержав ужаса?» — мелькнуло у нее в голове. Но тут он открыл глаза и произнес:

— Это длилось немного дольше, чем я ожидал.

Завывай свистел над лисами, ероша их мех. О-ха с облегчением осознала, что все человеческие звуки и запахи исчезли. Она села и огляделась вокруг:

— Пойдем, чего разлегся. Люди убрались. И нам нечего здесь оставаться.

— Пойдем, — согласился Камио. — Сильное впечатление, правда? Я имею в виду поезд.

Она взглянула на него, оторопев от изумления:

— А разве ты... разве ты тоже делал это в первый раз? Ты же сказал...

Он покачал головой:

— Ну, не то чтобы совсем в первый. Однажды я уже пытался, но в последний момент струхнул и выскочил из-под самых колес. Чудом остался жив. Но мой приятель, городской лис, который каждый день так развлекался, сказал, что ничего опасного тут нет, надо только не двигаться и пониже опустить голову. Я так за тебя боялся. Боялся, что ты не совладаешь со страхом. Но ты держалась молодцом. Просто удивительно. Послушай, может, ты сама делала это не в первый раз?

— Да я ни разу в жизни к железной дороге и близко не подходила. Так, значит, — снисходительно уточнила лисица, — в первый раз ты испугался и вскочил?

— К стыду своему, да. Я чуть не умер от страха.

— Надо же, — проронила она. — А я ничего. Было даже любопытно. Думаю, мне было спокойнее, оттого что ты рядом, — великодушно добавила она. — Я ведь считала, раз ты сам все это испытал, мне бояться нечего.

— Отирался бывалый железнодорожный лис, который множество раз лежал под поездами. Но все же я испугался и вскочил. Нет, в смелости мне с тобой не тягаться.

Камио так щедро расточал похвалы, что О-ха почувствовала легкий укол совести.

— Но правде сказать, я тоже жутко испугалась, — призналась она.

— Еще бы. Только чокнутый не испугался бы, когда вокруг творится такое. Но ты не подчинилась страху, не дала ему лишить тебя рассудка, вот что главное. Ладно, пора идти отсюда. Охотники могут вернуться. Как ты считаешь, в какую сторону нам двинуть?

— Пойдем в сторону солнца. Будем держаться вдоль путей, пока не доберемся до болот в устье реки. Укромнее места не придумаешь. Там и переждем, пока переполох в городе закончится.

И лисы затрусили под насыпью; носы и уши оба держали начеку, чтобы не пропустить звуков и запахов, предупреждающих о близости человека. К полудню они дошли до каменной гряды, за которой начинались заболоченные равнины, изрезанные бухтами. Тут они оставили пути. Пока они двигались вдоль железной дороги, мимо промчалось несколько поездов, и каждый раз О-ха содрогалась при мысли, что подобная махина могла растерзать ее тело.

Когда они добрались до реки, наступал час отлива — лишь мелкие лужицы поблескивали на илистом дне и в бухтах. Растительность вокруг была скудной и невзрачной, и только фиолетовые заросли морской лаванды, чьи цветы, хотя и умирают осенью, еще долго сохраняют яркость, оживляли картину. В крошечных лужицах на дне плескались серые кефали, чайки кружились над бухтами в поисках устриц, и их пронзительные крики смешивались с гусиным гоготом. В кучах водорослей виднелись раковины моллюсков и копошились черви. Здесь, над рекой, носились чайки всех видов — и те, что живут грабежом, и те, что подбирают отбросы, и те, что сами ловят себе рыбу. Изящные остроносые цапли важно прохаживались по дну, выглядывая, не мелькнет ли где серебряная спина рыбешек. Развалины лодок, гниющих в прибрежной тине, угрюмые, серо-зеленые, напоминали мертвецов, восставших из могил.

Лисы двигались неспешной рысцой, скрываясь за дамбой, что защищала здесь землю от затопления. Десятки неведомых запахов, резких, пронзительных, острых, ударяли им в ноздри. Для того чтобы определить источник этих запахов, требовалось время, но зато после лисы запоминали их навсегда. В одной из бухт они наткнулись на остов полуразвалившегося катера. От пропитавшегося сыростью судна веяло холодом, но в кабине, которую вода не заливала в часы прилива, было тепло и сухо, — лисы решили, что лучшего дома им не сыскать. Зима была в разгаре, близилась самая холодная пора, и они знали — здесь, на болотах, им придется туго, но все эти трудности меркли в сравнении с Неизбывным Страхом.

Когда О-ха впервые вышла на охоту, ей тут же встретилась стая чаек; одну из них лисице удалось схватить зубами, но остальные почему-то не улетели. Лисица почувствовала дурманящую жажду крови — чувство сродни тому, что она испытала давным-давно, когда они с А-хо проникли в курятник. Кровавая пелена затуманила ее рассудок, голова закружилась при виде несметного количества добычи. Однако переживания и потрясения последних дней что-то изменили в ней, душа хищницы противилась бессмысленному кровопролитию, убийству ради убийства. Доселе неиспытанное чувство — нечто вроде жалости к птицам — овладело ею. О-ха сама не могла разобраться в охватившем ее сумбуре, ведь все ее инстинкты были нацелены на то, чтобы выжить, не упустить любую возможность добыть побольше еды. Но ее охотничий пыл вдруг ослабел, и она ушла, удовольствовавшись одной только птицей. Камио она не стала рассказывать об этом случае, должно быть, потому, что ничего не могла толком объяснить. Одно она знала — здесь на рассвете, в дымке речного тумана, с ней произошло нечто странное, то, чего никогда не случалось раньше. В душе ее шевельнулось чувство более властное, чем охотничий инстинкт.

Когда наступила пора прилива, катер скрылся под водой, и лишь в кабину, где, прижавшись друг к другу, лежали Камио и О-ха, вода не проникала. Вскоре лисы притерпелись к жизни у реки, хотя здесь, среди солончаков, чувствовали себя не лучшим образом. Моллюски, которых они поедали, ловко вскрывая раковины зубами, пришлись обоим явно не по нутру. К тому же здесь земля пропиталась сыростью и было куда холоднее, чем в лесу или в городе. Завывай, не встречая препятствий на своем пути, свистел над заболоченными равнинами, словно наточенная коса, готовая снести голову каждому, кто забудет пригнуть ее. Влажная почва налипала лисам на лапы, и они тратили немало времени, выкусывая забившиеся между когтей комочки смерзшейся грязи. В мерзлой траве на вершине дамбы было полно змеиных гнезд, и дерзнувший нарушить зимнюю спячку гадюки мог поплатиться жизнью. В погожие дни, когда солнце пригревало сильнее, лисы замечали на траве выползших погреться змей и с опаской обходили их.

Так текли дни. Иногда на болотах появлялись люди, но это случалось крайне редко. К тому же гуси, издалека заметив людей, поднимали оглушительный шум, который разносился за много миль вокруг и предупреждал лис об опасности. В часы досуга О-ха подолгу сидела на палубе и наблюдала, как гуси роются в тине. Эти тяжеловесные, неповоротливые птицы ловко отпихивали друг друга, чтобы схватить рыбешку или моллюска. Порой чайки, явно не слишком довольные нашествием северных переселенцев, опустошавших их владения, пытались замешаться в толпу гусей. Но те немедленно замечали чужаков и с позором изгоняли их. Лисице никогда не приходила мысль поймать одну из этих грубых, неотесанных птиц — она понимала, что с такой внушительной добычей ей не совладать. Все разговоры гусей казались О-ха непристойной бранью. Хотя на солончаках всем хватало места, гуси относились к своим соседям с подозрением и, когда О-ха проходила мимо, бросали на нее злобные взгляды и шипели, словно она нарушила какую-то невидимую границу. Порой гуси приходили в волнение, они принимались хлопать своими огромными плоскими крыльями и вертеть головами, всем своим видом показывая, что здешняя жизнь им опостылела и они ждут не дождутся дня, когда вновь отправятся в странствие. Кое-кто из них даже поднимался в воздух, и нередко за ним взмывали остальные; темной тучей гуси закрывали небо и вдруг, словно по волшебству превратившись в дисциплинированных птиц, выстраивались клином. Каждый прекрасно знал свое место в строю. Не нарушая своих цепочек, гуси низко летели над солончаками, с легкостью огибая деревья и другие препятствия.

Их организованный, выверенный полет разительно отличался от полета песочников, которые взмывали в воздух беспорядочной толпой и летели сбившись в кучу, едва не задевая друг друга крыльями. Каждую минуту они, словно по команде, слышной лишь им одним, резко изменяли направление.

О-ха и Камио скоро поняли, что лучше избегать впадин, заболоченных низин и что трясина грозит им мучительной смертью. Они предпочитали охотиться на возвышенностях, которые во время прилива оставались единственными островками суши. Лисы знали: с приходом весны здесь, у реки, будет вдоволь пищи — птичьи яйца и рыбья икра, угри, черви, гусеницы. Но пока им приходилось ограничиваться довольно скудной добычей, что копошилась на дне реки и летала над берегами.

ГЛАВА 17

На болотах лисам жилось не слишком тепло и сытно, но зато здесь, в окружении воды и трясины, они чувствовали себя в безопасности, особенно в зимнюю пору. Конечно, летом в бухтах неминуемо появятся охотники, а во время прилива и рыбаки. Но зимой людей сюда не тянуло — заледенелые пустоши, открытые ветрам, наполняли человеческие сердца ужасом. Серый, однообразный пейзаж нагонял тоску. Если ад существует, он вполне мог бы быть таким. Холодные утренние туманы поднимались над солончаками, словно призраки, а крики птиц напоминали горестные возгласы потерянных душ, обреченных на вечные скитания по этим унылым равнинам. Безжалостные ветры и непроходимые топи надежно хранили лис от людского вторжения.

О-ха и Камио жили по принципу — день прошел, и хорошо, у них хватало забот, так что заглядывать в будущее не приходилось. Застрявший в тине катер, со всех сторон облепленный илом и водорослями, давал лисам хоть и скромный, но вполне надежный приют. С тем чтобы добыть еду, тоже не было затруднений, — правда, сначала здешняя пища была лисам не по вкусу, но скоро они к ней привыкли. Иногда им удавалось поймать незадачливую птицу, но в основном они питались моллюсками, крабами, креветками, червяками. Больше всего О-ха скучала по древесным грибам, таким сочным и вкусным, и по лакомым гнездам насекомых, которые в Лесу Трех Ветров можно было обнаружить чуть не в каждом гнилом пне.

Однажды на болоте О-ха столкнулась с неведомым созданием, подобных которому до сих пор не встречала. Знакомство стоило лисице оцарапанного носа и уязвленной гордости. Она осторожно пробиралась по влажной траве, тщательно обнюхивая каждую выемку, — там могли притаиться угри, выброшенные приливом на берег. Вдруг, когда она в очередной раз сунулась в какую-то дырку, кто-то вцепился в ее чувствительную морду. О-ха отпрыгнула назад и увидела, что на носу у нее повисла тварь, напоминающая крупного краба. О-ха пережила несколько весьма неприятных секунд, прежде чем ей удалось освободиться от обидчика и стряхнуть его в тину.

Это был серебристо-серый моллюск с длинным хвостом и парой огромных клешней. С тех пор лисица очень опасалась подобных столкновений и прежде, чем сунуть морду в углубление, старалась убедиться, что там не прячется враг.

Как-то вечером, вернувшись с охоты, О-ха уловила в дуновении ветра слабый запах собаки. Он доносился со стороны дамбы, и встревоженная лисица, припав к земле, затаилась в ожидании новых запахов и звуков.