Давайте напишем что-нибудь

– Беда в том, – сказала вдруг Кунигундэ, – что близость к Богу расхолаживает. Если Бог где-то около, если он все время незримо присутствует рядом, то предпринимать, получается, ничего не надо: ситуация, вроде, и так под контролем…

– Вот то-то и оно! – поддержал ее Сын Бернар. – А между тем предпринять много чего надо было бы. Например, Марту освободить из тюрьмы давно пора. Тем более что Татьяна и Ольга без матери растет. И Ближнего с Кузькиной матерью. Да вот еще… запрос насчет Деткин-Вклеткина, Случайного Охотника и Хухры-Мухры сделать бы неплохо. Не могли же три человека так вот совсем бесследно пропасть! Есть ведь какие-то службы розыска!

– Есть, конечно. Но только… если Бог поблизости, службы розыска ни к чему.

– Я вот давно хочу Вам сказать… – Сын Бернар чего-то застеснялся и перешел на шепот. – Вы ведь в курсе того, что о Рединготе иногда говорят? Ну, что он, дескать, никакой не Бог…

– А кто? – приподнялась на локте Кунигундэ.

– … он, дескать, Японский Бог…

– И – что? Вас чем Япония не устраивает?

– Почему сразу – «не устраивает»? – обиделся Сын Бернар. – Просто мне интересно: зачем вообще слово «японский» употреблять? Мне кажется, Редингота этим унижают!

– Как этим можно унизить? Словом «японский» – как можно унизить?

– Да не самим словом «японский»… а тем, что у Редингота, получается, нет абсолютной власти!

– А зачем Вам надо, чтобы у него абсолютная власть была?

– Ну, как же… – растерялся Сын Бернар. – Я так понимаю: если ты Бог – то, значит, у тебя абсолютная власть.

– У Бога абсолютной власти не может быть. Абсолютная власть только у тиранов бывает. А Бог не тиран, Бог – друг. – Кунигундэ подняла глаза к небу и спросила: – Правильно я говорю?

– Правильно, – послышался сверху голос Редингота.

– Ой, – вздрогнул Сын Бернар, – Вам ответили! А мне никогда не отвечают… – почему?

– Когда Вы будете падшей женщиной, тогда и Вам ответят, – обнадежила его Кунигундэ.

– А когда я буду падшей женщиной? – вслух задумался Сын Бернар.

– Да боюсь, что в настоящем художественном произведении уже не будете… Разве только в каком-нибудь другом. Но Вы не переживайте: я же с Вами! И только что вывела Вас из интеллектуального тупика на путь истинный.

Сын Бернар задумался.

– Значит, отныне я уже на пути истинном?

– На истинном, на истинном, не сомневайтесь! – Кунигундэ потрепала Сын Бернара по мягкой шерсти. Тот конфузливо переступил с лапы на лапу и сказал:

– Как-то… нет у меня уверенности в этом. Такое ощущение, что я остался там же, где был.

– А оно по-другому и не ощущается, – утешила его Кунигундэ. – Истинный путь – это путь сомнения. Если бы у Вас возникла уверенность: «Я на истинном пути!» – Вы превратились бы в чудовище.

Тут Кунигундэ вынула из висящей у нее на плече сумочки (только что повешенной туда автором) маленький серебряный гребешок и тщательно расчесала им Сын Бернара. Потом достала оттуда же зеркальце и поднесла его к морде Сын Бернара:

– А Вы разве чудовище? Посмотрите-ка на себя! Ну что скажете?

Сын Бернар вгляделся в родные черты.

– Нет, – сказал он смущенно, – я не чудовище. Я прелесть просто!

– Так это как раз и значит, что Вы на истинном пути!

– Правда? – недоверчиво спросил Сын Бернар, теперь уже откровенно любуясь собой.

– Правда, – кристально честно ответила падшая женщина Кунигундэ и водворила гребешок и зеркальце на место.

ГЛАВА 35

Своевременная попытка свести воедино сюжетные нити, не имеющие никакого отношения друг к другу

…ибо время разводить сюжетные нити и время сводить сюжетные нити, как мог бы сказать один более чем почтенный пророк. А пророк зря не скажет. Да и настоящее художественное произведение неуклонно приближается – уже с первой главы начиная! – к своему неизбежному концу. Так что самое время сводить сюжетные линии. А уж имеют они отношение друг к другу или нет – неважно, ибо автор настоящего художественного произведения – сводник опытный, со стажем: он сведет – глазом не моргнет! – даже то, что рядом никогда не лежало.

Признайся честно, сердечный мой друг-читатель: не казалось ли тебе в ходе неспешного этого повествования то и дело, что вон-то-вон с вот-этим-вот мне ну никак не свести? А потом ты и глазом моргнуть не успевал, как вон-то-вон с вот-этим-вот оказывалось сведено! Знай же: нет в литературе таких сюжетных нитей, которые не сумел бы свести автор настоящего художественного произведения. И не хвастовства ради говорю я это, но дабы подарить тебе ощущение надежности, ибо хорош тот писатель, который дает гарантии читателю своему. Я же как раз и даю тебе гарантии – причем все возможные гарантии! А стало быть, не опасайся, что, идя вперед с тою или иною сюжетною нитью в дрожащих руках, забредешь ты, например, в безводную пустыню, где хищные звери и жажда растерзают тебя, или в глухое болото, где комары да пиявки высосут из тебя всю твою молодую кровь, – и никто, никто не найдет твоих бренных останков. Ибо нет в настоящем художественном произведении забытых беспечным автором одиноких тропок, которые никогда не соединятся, – нет, все они, дай только срок, однажды сойдутся, чтобы образовать широкую и светлую дорогу, по каковой решительными шагами зашагает в голубые дали счастливое человечество!

Признаюсь тебе, сердечный мой друг-читатель: с молоком матери впитал в себя автор памятливость – и никогда не потеряет в бурном потоке пространственно-временного континуума ни единой упомянутой тропки, ни единой частности. Будь спокоен, мой дорогой: если в первом акте нашей жизненной драмы на стену повешено ружье, то ружье это уже через миг начнет стрелять в разные стороны, причем без посторонней помощи, – и еще задо-о-олго до последнего акта одного за другим уложит наповал не только всех артистов, но и весь вспомогательный персонал, а также всех зрителей! Чтобы светлой памяти Антон Павлович Чехов от радости крутил в гробу пируэты.

Между прочим, сведение воедино сюжетных нитей не всегда требует от писателя изворотливости – иногда оно требует просто силы. А уж силы-то автору настоящего художественного произведения – даром что покойному! – как известно, не занимать. Не захотят те или иные нити сводиться – автор их так друг к другу притянет, что мало не покажется. Он и за тем не постоит, чтобы к чертовой матери тут все нити порвать, если они добром соединяться не захотят! И пусть у героев, как у марионеток, головки-ручки-ножки в разные стороны болтаются: не желали друг другу в объятия бросаться – пеняйте на себя. Представь себе, сердечный мой друг-читатель, этакого деревянненького Хухры-Мухры, который заднюю ножку за собой тянет, а она и не поддается… – умора!

Ну да ладно… пошутили – и будет. Не готический все-таки роман выходит из-под этого резвого пера, но роман гуманистический. А в гуманистическом романе калек не бывает: тут нужны люди здоровые и сильные – духом и телом.

Когда тридцать девять кузнечиков своего счастья опустились у могилы Кикимото, случайным свидетелям этой сцены на мгновение показалось, что Испания подверглась нашествию саранчи. Впрочем, недоразумение прояснилось быстро, ибо случайные свидетели скоро узнали в тридцати девяти кузнечиках своего счастья тридцать девять братьев безвременно усопшего Кикимото.

– Если вы к безвременно усопшему Кикимото, – сказали случайные свидетели, хорошо осведомленные о событиях двадцать девятой главы, – то он давно мертв.

– Без вас знаем, – ответили как смогли тридцать девять кузнечиков своего счастья и зарыдали над могилой брата.

Случайные свидетели подошли вплотную к рыдавшим и с интересом спросили:

– О чем вы?

– А вы как думаете? – уставились на них тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Случайные свидетели пошептались меж собой, потом вытолкнули вперед наиболее случайного, и тот сказал от имени всех:

– Мы думаем, что вы оплакиваете или своего брата, или самих себя.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья как по команде прекратили рыдать и тоже принялись шептаться. Через некоторое время младшенький сделал шаг навстречу случайным свидетелям и произнес – тоже от имени всех:

– Вы поставили нас в тупик своим умным ответом. Мы такого от вас не ожидали… На вид вы гораздо глупее.

– Да и вы на вид не ахти, – поделились наблюдениями случайные свидетели.

После этого тридцать девять кузнечиков своего счастья крепко подружились со случайными свидетелями – и те привели их к небольшой горке раздавленной яичной скорлупы, из которой Кикимото собирался строить Купол Мира.

– Прежде тут гораздо больше этих обломков было, но потом сюда начали приходить те, у кого извести в организме не хватает… – начали грустный рассказ случайные свидетели.

– …и съели Купол Мира, – закончили за них тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Случайные свидетели потупили взоры – словно это у них в организме не хватало извести, в чем тридцать девять кузнечиков своего счастья на мгновение их и заподозрили. Впрочем, подозрения были рассеяны сразу же: выяснилось, что Кикимото каждую ночь приходит сюда, хватает любителей извести и уводит за собой в могилу.

– У него такая большая могила?

– Да уж, простодушная Пакита постаралась на славу… – Случайные свидетели опять потупили и опять взоры, после чего промямлили: – Ходят слухи, что могила была и вообще задумана ею как братская…

– В каком смысле – «братская»? – вздрогнули все до одного тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– В прямом, – нехотя объяснили случайные свидетели. (Кстати, чтобы и в дальнейшем не называть их этим абстрактным словосочетанием, сообщу, что их было двое и что фамилии у них были такие же, как у двух великих испанских поэтов XX века, – Мачадо и Эрнандес.) – Простодушная Пакита вырыла могилу и для Кикимото, и для его братьев – для вас, то есть… на случай чего.

– На случай – чего? – с возмущением спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Смерти вашей – вот чего, Падре Небесный! – не выдержали Мачадо и Эрнандес. – И не надо так возмущаться, словно вы в первый раз слышите, что умрете… По-нашему, так выкопать могилу для сразу всех сорока братьев – очень даже практичная идея. Трудоемкая, правда…

– А сама-то простодушная Пакита жива еще? – со слабой надеждой спросили тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Жива… что с ней станется! – переглянулись Мачадо и Эрнандес. – Растит себе потомство…

– Кикимотово?

– В частности… – уклончиво ответил Мачадо.

– Кроме прочего… – усугубил Эрнандес.

– Где ее найти?

– Да здесь же и найти! – Мачадо и Эрнандес рассмеялись. – Она сюда каждую ночь на свидание с Кикимото прибегает…

К вечеру у могилы Кикимото прежде других начали появляться любители извести. Они уселись вокруг горки раздавленной скорлупы и принялись молча потреблять ее. Тридцать девять кузнечиков своего счастья, подождав, пока любителей извести наберется побольше, внезапно выскочили из мастерской Кикимото, где устроили засаду, и закричали:

– Куда в вас только лезет! Уже и так весь Купол Мира сожрали…

– Купол Мира задолго до нас сожрали, – обиделись любители извести, – а мы тут первый раз!

– Тогда покажите, что у вас во рту, – потребовали тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Любители извести открыли рот – и стало видно, что там у них яичная скорлупа, уже наполовину пережеванная.

– Разве не это требовалось доказать? – воскликнули тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Вот же они, остатки Купола Мира в пережеванном состоянии!

– Это как вы так, тридцать девять кузнечиков своего счастья, можете определить по тщательно пережеванной пище ее предшествующие очертания? А тем более увидеть в уже измельченной субстанции – Купол Мира?

Тридцать девять кузнечиков своего счастья, хоть и чувствовали собственную правоту, но не знали, что ответить на иезуитские вопросы любителей извести.

– Если мы, например, видим во рту яблочную кожуру и мякоть… – неуверенно начали они, – то нам нетрудно представить себе, как выглядело яблоко, которое…

– Это вам потому нетрудно, что вы уже до этого яблоки видели и знаете, как они выглядят! – беспардонно перебили рассуждения тридцати девяти кузнечиков своего счастья любители извести, предвкушая скорую победу всё дальше выдвигаемых ими аргументов над аргументами противников. – А скажите-ка вы нам, пожалуйста, как выглядит Купол Мира? Может быть, вы и его когда-нибудь прежде видели?

– Ну, он… – смутились тридцать девять кузнечиков своего счастья, – он… величественный… и ослепительный… и еще он…

– Ха-ха-ха! – злобно рассмеялись им в лицо любители извести. – Из вашего описания следует, что вы и понятия не имеете о Куполе Мира. А говорите, что распознаете его очертания в разжеванной яичной скорлупе у нас во рту!

Тут любители извести демонстративно проглотили разжеванное, открыли рты и высунули языки:

– А-а-а!.. И где же теперь Ваш Купол Мира?

– Теперь наш Купол Мира у вас в животе, – пролепетали тридцать девять кузнечиков своего счастья, сраженные подлостью любителей извести.

– Докажите это! – закривлялись те, уже протягивая руки к очередным порциям яичной скорлупы.

Тридцать девять кузнечиков своего счастья в замешательстве посмотрели друг на друга.

– Разрешите мне доказать, – послышался вежливый голос из могилы.

С этими словами взорам всех присутствующих предстал грозный великан в одеждах самурая.

– Кикимото! – с братскими слезами кинулись к нему тридцать девять кузнечиков своего счастья, в то время как любители извести хотели кинуться в прямо противоположную сторону, ибо им было явно не по пути с тридцатью девятью кузнечиками своего счастья… но не успели.

Грозный великан в одеждах самурая одним прыжком настиг любителей извести и, придавив их ладонью к земле, сказал словами Радищева:

– Звери алчные, пиявицы ненасытные! – Здесь, под небом солнечной Испании, эти слова классика великой русской литературы прозвучали как удар грома. – Сегодня вы пожираете раздавленную яичную скорлупу у моей могилы, завтра приметесь грызть сооруженное простодушной Пакитой надгробие, послезавтра вопьетесь зубами в мою могильную плиту, послепослезавтра захрустите досками гроба моего, послепослепослезавтра с урчанием наброситесь на одежду мою и, наконец, послепослепослепослезавтра приметесь раздирать мое пропорциональное тело…

– Это с какой же стати мы так делать-то будем, – послышались (отчасти справедливые – Авторская ремарка ) протесты из-под ладони, – когда у нас в организме только извести не хватает, а всего остального – в избытке и переизбытке?

– Дело в том, – объяснил им Кикимото, – что одно преступление тянет за собой другое: если ты согрешил в малом – согрешишь и в большом и никогда уже не перестанешь катиться вниз по наклонной плоскости!

– Да при чем тут это? – закричали любители извести. – Весь наш так называемый грех – в том, что у нас в организме извести не хватает!

Кикимото расхохотался – и сначала ему громким гулом ответили Пиренеи, а потом – даже французские Альпы.

– Именно с таких, якобы невинных, вещей все и начинается, поймите! – воззвал он к собеседникам. – На этот раз вы идете навстречу потребностям вашего организма в извести, а чего потребует ваш пресыщенный известью организм в следующий раз? Человеческой крови и человеческого мяса?

– Ну, не надо, не надо, не надо так преувеличивать! – троекратно прозвучало из-под ладони требование любителей извести.

– Пусть преувеличивает! – громко возразили тридцать девять кузнечиков своего счастья. – Не мешайте ему преувеличивать!

– Спасибо, – растроганно кивнул тридцати девяти кузнечикам своего счастья Кикимото. – Только я уже преувеличил все, что мог, и больше мне не смочь. – С этими словами он сгреб любителей извести в кучу и бросил их в могилу. Сперва из могилы были слышны стоны, но потом все стихло.

– Чего это там тихо так стало? – забеспокоились тридцать девять кузнечиков своего счастья.

– Да по тому свету, небось, гулять пошли, – объяснил Кикимото. – Там интересно, на том свете… Ходишь – и на каждом шагу говоришь себе: «О, сколько нам открытий чудных…»

– Они теперь мертвыми считаются – или как? – не дослушав цитаты, поспешили осведомиться тридцать девять кузнечиков своего счастья.

Кикимото посмотрел на братьев с доброй улыбкой.

– Обитатели того света не задаются вопросом, живые они или мертвые. Подобные пустые размышления только на этом свете и в цене.