Давайте напишем что-нибудь

– Не говорили Вы мне этого, Редингот, – простонала Марта, – видит Бог, не говорили!

Редингот выглядел хуже некуда, а лучше есть куда.

– Может, и правда не говорил… Может, только собирался. Я ведь и раньше замечал, что Вы задумывались… О том, кто сидел на брегах Невы.

Марта кивнула, глотая крупные, как виноград, слезы.

– Но я-то, я-то, – разводил руками Редингот, – я-то ведь не Сын Бернар! Я-то ведь знал, от чего бывают дети… у самого их сорок! Было время, – он виновато заглянул в прошлое, – когда и я задумывался. Сорок раз задумывался вот… греховодник старый.

– А я сначала задумывалась просто так, без последствий… Но когда задумалась в последний раз, поняла, что беременею. И забеременела.

– Наверное, такой уж момент был, – обреченно развел руками Редингот, – …самый неподходящий момент задумываться. Потому что именно тогда, наверное, задумался и тот, кто когда-то сидел на брегах Невы. Чему ж удивляться?

– А чем нам мешает строить Правильную Окружность из спичек то, что мы теперь не чисты и не одиноки? – вдруг спросил Ближний, молчавший все это время.

– Вы просто дурак, Ближний, – сказала Кузькина мать.

Все с ней согласились.

Через некоторое время Редингот с несвойственной ему нерешительностью произнес:

– Что меня еще смущает во всем этом, так это участие Деткин-Вклеткина.

– Причем тут Деткин-Вклеткин? – задал глупый вопрос так ничего и не понявший Сын Бернар.

– Экий Вы… – поморщилась Кузькина мать. – Это же он задумался в тот самый момент, когда задумалась Марта! А значит, он отец будущего ребенка…

– Слава Богу, что я никогда не задумывался! – возблагодарил судьбу Сын Бернар.

– Значит, Вы и не отец ничей, Вам же проще, – подвела утешительный итог Кузькина мать. Потом она с тревогой посмотрела на Редингота.

Марта поймала ее взгляд в подол и спросила Редингота, взяв его за локоть:

– Вам очень больно, что мы такие?

– Очень, – признался тот. – Вы все были моей опорой. – Тут он вздохнул и добавил: – Ну, что ж… пора, значит, кончать суд истории.

– Как это – кончать суд истории? – влетели в зал взбудораженные человеческие массы, подслушивавшие за дверью.

– Я же уволила вас! – напомнила им Марта.

– И, что, нам теперь слова сказать нельзя? – еще больше взбудоражились человеческие массы и заявили, что не уйдут из Зала Суда Истории, пока не будет оглашен окончательный приговор.

– Ну и оставайтесь тогда, а мы пошли, – махнул рукой Редингот и направился к двери. За ним потянулись и остальные.

Однако человеческие массы стояли стеной, никого из зала не выпуская, и как-то подозрительно чавкали.

– Или оглашайте приговор, или мы поглотим вас всех! – предупредили они.

Перспектива быть поглоченным человеческими массами не устроила никого. После непродолжительного совещания вперед выступил Редингот:

– С глубоким прискорбием сообщаю… – начал он.

– Приговор с глубоким прискорбием не выносят! – поправили его человеческие массы. – Приговор выносят нейтрально!

Прислушавшись к этой поправке, Редингот сразу же вынес нейтральный приговор:

– В происшедшем виноваты все без исключения, – сказал он строго.

И, решительным жестом смахнув со щеки мелкую, как пакость, слезу, он отправился строить Абсолютно Правильную Окружность из спичек один.

Остальные увязались за ним.

ГЛАВА 29

Вставная, как зубной протез, новелла о простодушной Паките

Изготовить полноценное художественное целое без вставной новеллы, скажу вам со всей ответственностью, совершенно невозможно. Только не спрашивайте меня почему – спросите лучше литературных критиков, это воронье, слетающееся на поживу всякий раз, когда благовонный доселе труп писателя начинает сдаваться под беспощадными ударами времени. И литературные критики тотчас ответят: да как же, ответят они, мыслимо полноценное художественное целое без вставной новеллы? И главное, что возразить им вы, конечно, не сможете, ибо подобные аргументы бьют наповал и правых, и виноватых, а также – просто для порядка – случайных свидетелей.

Попробуй Николай Васильевич Гоголь, например, не вставить в текст романа «Мертвые души» свою «Повесть о капитане Копейкине» – знаете, что литературные критики с ним бы сделали? Они бы ему руки-то по самые ноги поотрывали! Прочитали бы «Мертвые души», похвалили бы для приличия, а потом вздохни да и скажи: «Чего-то тут явно не хватает…» Чувствуют они, литературные критики, всякую слабинку в структуре художественного целого, не отнимешь у них этого!

Ну, писатель, Гоголь-то Николай Васильевич, он бы, конечно, сразу надулся как мышь на крупу и начал бубнить: «Чего-то не хватааает, чего-то не хватааает!.. Сами тогда садитесь да пишите – вместо того, чтобы других критиковать. На мой же, великого русского писателя, взгляд, всего хватает – и даже кое-чего больше чем достаточно!» Тогда критики – ему: «А “Повесть о капитане Копейкине” у Вас где?»

Тут бы Николай Васильевич Гоголь смутился и спросил: «О каком это Копейкине? Кто такой Копейкин, мать вашу?» На что критики бы ему сразу возмущенно и ответили: «Копейкин, дорогой Вы наш Гоголь, есть герой Отечественной войны 1812 года, а не кто такой!»

Тогда Николай Васильевич Гоголь, понятное дело, совсем бы опупел и взревел: «Да при чем тут война 1812 года-то? Я вообще послевоенное время описываю!.. И потом, на фига мне в таком гармоничном романе всякие случайные персонажи? Вы бы еще меня упрекнули в том, что я Чингисхана на коне в “Мертвые души” не ввел!» – «Ерничать не по делу, дорогой Вы наш Гоголь, совершенно ни к чему, – сделали бы справедливое замечание литературные критики, – а вот что касается случайного персонажа, тут уж Вы сказали, мягко говоря, не подумав! Капитан Копейкин, между прочим, только на первый взгляд кажется случайным, необязательным и ничем не мотивированным. На самом же деле роман Ваш, “Мертвые души”, без него просто бессмыслен. Ибо “Повесть о капитане Копейкине” – ключ к тексту романа. Не ввели Вы капитана Копейкина – все равно что ключ взяли, да и выбросили в реку! Ну и как теперь прикажете этот Ваш бред на четырехстах страницах понимать?»

На такой гневный упрек Николай Васильевич Гоголь вообще бы не знал, как ответить: ему бы в минуту стало понятно, что отсутствие в структуре якобы гармоничного романа «Повести о капитане Копейкине» сводит на нет весь его титанический труд. И зарыдал бы он тогда в голос и стал бы рвать на себе длинные и черные как смоль волосы.

А безжалостные литературные критики продолжали бы: «Вы прямо какой-то недоделанный, дорогой наш писатель Гоголь! И роман Ваш недоделанный – вроде Вас самого. Композиционно “Повесть о капитане Копейкине” – смысловой фокус романа “Мертвые души”. У Вас же роман не в фокусе весь – не видите, что ли? Глаза-то разули бы тогда… хохол!»

Ну, Николай Васильевич Гоголь, мир его праху, со стыда сразу бы и концы отдал. А перед тем, как их отдавать, схватил бы «Мертвые души» и сжег – тогда бы у нас с вами не только второго тома, но и первого не было. И теперь вот скажите: много ли великая русская литература от этого выиграла бы? То-то и оно… Потому и вставил Николай Васильевич Гоголь «Повесть о капитане Копейкине» в художественную ткань повествования: сохранив, таким образом, для потомков всю величественную картину быта и нравов русского помещичества своего времени. Второй же том романа – сжег, и дело тут вот в чем: когда второй том уже готов был, оказалось, что вставить в него совершенно нечего.

А литературные критики, взяв в руки первый том, сразу сунулись проверять, не забыл ли Николай Васильевич Гоголь поместить туда вставную новеллу «Повесть о капитане Копейкине», – листали, листали роман и вдруг – бац: «Повесть о капитане Копейкине», черным по белому! Стоит на своем месте и является ключом ко всему тексту романа. И в ней, как в фокусе, сходятся все сюжетные линии!

Николай же Васильевич Гоголь тут как раз подоспел и говорит: «Что, скушали?»

И встряхнул своими длинными и черными как смоль волосами.

И победоносно улыбнулся: знай, дескать, наших! И защитил честь мундира великого русского писателя.

Как всегда в последнее время, яичная скорлупа крошилась под неловкими пальцами простодушной Пакиты. Кикимото был не только вне себя, но даже и вне Кадиса, где в данный момент находился. Величественное сооружение, Купол Мира, никак не начинало обретать свою форму. Да и чужую форму, которая Кикимото, может быть, теперь и устроила бы, обретать не начинало. Виной тому были неловкие пальцы простодушной Пакиты: хватаясь за очередную скорлупку, она обязательно разрушала ее – и скорлупку оставалось только выбросить. Справа от простодушной Пакиты уже высилась гора таких выброшенных скорлупок, по высоте напоминавшая могильный холм над братским захоронением. Слева от простодушной Пакиты – там, где был Кикимото, – лежали только три скорлупки, склеенные вместе чуткими пальцами любимого и явно уцелевшие чудом.

Очередная скорлупка треснула и развалилась. Простодушная Пакита, как всегда в последнее время, потупила глаза.

– Это уже четыре миллиона двести тысяч сто сорок третья, – попрекнул Кикимото. – Любой на твоем месте давно научился бы передавать скорлупки! У тебя не пальцы, а какие-то грабли…

– Ты уже говорил это четыре миллиона двести тысяч сто сорок два раза, любимый, – с обидой выкрикнула простодушная Пакита. – Как умею – так и передаю! Не нравится – передавай сам, а я тогда клеить буду…

– Ты – клеить? – чуть не лишился, но не лишился рассудка Кикимото. – Да начни ты клеить – тут бы и трех готовых скорлупок не лежало! Одни убытки от тебя.

Простодушная Пакита, как всегда в последнее время, обиделась.

– Знаешь, что, любимый, – сказала она, – не надо на меня наговаривать! Все, что я разрушила, я же и возмещу.

– Это ты когда-а-а еще возместишь, – саркастически заметил Кикимото, – а на данный момент ты разрушила четыре миллиона двести тысяч сто сорок три скорлупки – возместила же только пять тысяч сто сорок три.

– Я не в состоянии съедать больше пятидесяти яиц в сутки! – гневно отпарировала простодушная Пакита. – В конце концов, ты – в крайнем случае! – тоже мог бы съедать хотя бы по одному яйцу на завтрак.

– У меня на них аллергия, ты же знаешь! – чуть ли не с кулаками бросился на нее Кикимото.

– Если у тебя на яйца аллергия, то нечего было задумывать величественное сооружение из яичной скорлупы! – отомстила, как всегда в последнее время, простодушная Пакита и добавила: – Ты напоминаешь мне пекаря – у которого аллергия на муку, живописца – у которого аллергия на краски, пожарника – у которого аллергия на воду, и, наконец, сапожника – у которого аллергия на молоток!

– На молоток аллергии ни у кого не бывает, – резко оборвал ее Кикимото.

Простодушная Пакита расхохоталась и со знанием дела ответила:

– Аллергия на все бывает, любимый! Я даже знаю одну молодую да раннюю мать, у которой аллергия на пеленки собственного младенца. Но она не берется строить из пеленок Купол Мира – в отличие от тебя!

– Я тоже не берусь из пеленок строить, – напомнил Кикимото. – Я из яичной скорлупы строю! На которую у меня аллергии нету. У меня аллергия только на собственно яйца.

– Ну вот! – развела руками простодушная Пакита. – Ты опять совершаешь ошибку правила вывода… Если следовать твоей логике, то получается, что белок и желток – это собственно яйцо, а скорлупа – непонятно что. Между тем достаточно выйти на улицу и спросить там любого дурака, чтобы понять: яйцо – это белок, желток и скорлупа вместе.

Не поверив словам простодушной Пакиты, Кикимото тут же вышел на улицу и спросил любого дурака, так ли это. Любой Дурак, поразмыслив, сказал, что ему все равно, но увязался за Кикимото в мастерскую.

– Это Любой Дурак, – представил Кикимото своего нового знакомого.

– Я вижу, – ответила простодушная Пакита и поинтересовалась: – А зачем нам здесь Любой Дурак?

– Чтобы всякий раз на улицу специально не бегать, – объяснил Кикимото. – Пусть сядет где-нибудь в сторонке и сидит.

– Пусть, любимый, – безропотно согласилась простодушная Пакита.

– А почему Вы называете этого человека «любимый»? – спросил Любой Дурак.

– Потому что я люблю его – не видно разве? – удивилась простодушная Пакита.

Любой Дурак пригляделся и сказал, что видно, но поинтересовался за что.

– За то, – объяснила простодушная Пакита, – что он умеет строить из яичной скорлупы Купол Мира.

– А я могу сделать из дерьма конфетку, – похвастался Любой Дурак.

– Так сделайте и съешьте, – распорядился Кикимото и обернулся к простодушной Паките: – Ну и о чем мы говорили?

– Об аллергии, – напомнила та.

– У меня аллергия на бессмертные полотна Веласкеса, – признался вдруг Любой Дурак, делая конфетку из найденного им под ногами дерьма.

– Видишь теперь? – укоризненно посмотрела на Кикимото простодушная Пакита. – А ты сказал, на молоток аллергии не бывает! – Тут она обернулась к Любому Дураку и уточнила: – У Вас аллергия на содержание бессмертных полотен Веласкеса или на форму?

– Форма и содержание едины! – выкрикнул Любой Дурак.

– Что и требовалось доказать, – сухо заметила простодушная Пакита, с отвращением следя за тем, как изготовленная на их глазах конфетка исчезает во рту Любого Дурака и тем самым как бы демонстрирует наглядный пример единства формы и содержания.

Сраженный недюжинным умом простодушной Пакиты Кикимото, как всегда в последнее время, задал следующий вопрос:

– Что ты всем этим хочешь сказать? Что у меня не должно быть аллергии на яйца или, наоборот, должна быть аллергия и на яичную скорлупу?

– Как хочешь – так и понимай, – отвечала простодушная Пакита, – а мне пора яйца есть, иначе я не успею столько, сколько на сегодня запланировала.

– У вас тут секта какая-нибудь, что ли? – спросил Любой Дурак.

– Почему Вы об этом спросили? – Кикимото любовался маленькой композицией из трех склеенных вместе скорлупок.

– Да вот… разговоры об одних только яйцах.

– Разве наличие секты предполагает разговоры о яйцах? – в голосе Кикимото был сарказм.

– Это смотря что за секта, – поделился опытом Любой Дурак. – Какая секта на чем зациклится – та про то и говорит.

– А Вы любите яйца? – спросила Любого Дурака простодушная Пакита, чайной ложечкой выедая середину сваренного всмятку яйца и стараясь не слишком задевать скорлупу.

– Яйца? Люблю, – признался, словно в постыдном, Любой Дурак.

– Тогда не могли бы Вы к нам приходить яйца есть?

– По вечерам? – задал глупый вопрос Любой Дурак.

– Почему же по вечерам? Можно и раньше.

– Я в полседьмого встаю, – предупредил Любой Дурак.

– Вот без четверти семь завтра и приходите! А пока… тут десяток яиц всмятку – не съедите прямо сейчас?

– Съем – чего ж не съесть?

– Вы осторожно ешьте – чтобы скорлупу на макушке только повредить. А то ему, – простодушная Пакита кивнула на Кикимото, – скорлупа требуется.

– Извести в организме не хватает? – сочувственно осведомился Любой Дурак, с удовольствием приступая к первому яйцу.

– Да нет, – рассмеялась простодушная Пакита. – Я же говорю: он из скорлупы Купол Мира построить собирается.

– Хорошее дело. Стоящее. – Любой Дурак вгляделся в лицо Кикимото, причем вгляделся с уважением.

Как ни удивляло Кикимото, что Любой Дурак его понимает, он покраснел от смущения. Шутка ли: первое публичное признание его идеи – идеи, которую он вынашивал все последние годы, а совсем недавно выносил-таки и теперь рожает! Правда, рожает в муках – но всё из-за неловких пальцев этой простодушной Пакиты…

– Ешь давай быстрее! – сказал он ей. – Пора дальше строить.