Наказание сватьбой

-Ну уж нет, любезный. Это единственное место, куда граф наверняка не отправится. В ближайший месяц, по крайней мере. Наверняка, он находится в одной из харчевен. Исходя из этих соображений, я бы попросил вас, любезный, подсказать, есть ли более-менее приличное для дворянина местечко поблизости от дворца?

Журден с некоторым удивлением слышал речь виконта де Валиньи. Едва тот закончил, как Журден с непоколебимой уверенностью ответил:

- Ваша светлость заблуждается. Граф покинул дворец. Он уехал из Орлеана. Я уверен в этом.

- Уверены? Вот как? - виконт де Валиньи явно наслаждался заблуждением этого человека. Он знал Луи более пяти лет и тем не менее никогда бы не смог с уверенностью предположить, что тот собирается сделать в следующую минуту.

-Да, ваша светлость!

- И почему же, интересно, вы решили, что граф покинул Орлеан? - поинтересовался де Валиньи, не переставая при этом насмешливо улыбаться.

Журден опустил голову и негромко ответил:

- Произошли неприятности, ваша светлость. Эти неприятности расстроили монсеньора. Вот он и покинул нас.

Де Валиньи перестал насмешливо улыбаться. До него наконец дошло, почему все обитатели дворца так опечалены. Они считают, что Луи покинул их. В который раз де Валиньи поражало впечатление, которое производил его друг на окружающих. Всего несколько часов прошло, а все обитатели дворца едва ли не влюблены в него. Он мягко похлопал Журдена по плечу.

- Не берите в голову, любезный. Луи наверняка развлекается в какой-нибудь таверне. Он никуда не уехал. Я в этом уверен. А по поводу неприятностей… не знаю, что здесь произошло, но вряд ли они сравнимы с другими… хм… заботами моего друга.

Взгляд Журдена, который начал понемногу оживать, был устремлён на виконта де Валиньи. Последний видел, что Журден и понятия не имеет о том, кого называет «монсеньором». Настал момент, который, несомненно, можно было использовать для облегчения участи Луи. И, как истинный друг, де Валиньи не преминул воспользоваться им.

- Судите сами, любезный, - с некоторой напускной грустью заговорил де Валиньи, - графа ненавидит король. Его ненавидит церковь. Несколько нотаблей. Му-

жья, с жёнами которых он успел переспать. А это по меньшей мере около ста человек. Если вы помножите число обманутых мужей на количество провинций, которыми они владеют, получится весьма значительная часть Франции, уверяю вас. А теперь судите сами, стоят ли неприятности, о которых говорите вы, тех, что упомянул я. И ещё, - де Валиньи наклонился к уху Журдена и прошептал: - Никому не говорите о том, что вы от меня услышали. Вы понимаете, любезный? Никто не должен знать о том, что граф де Сансер - это самое худшее из того, на что мог рассчитывать Орлеанский дом. А самое главное, не говорите об этом герцогине.

Выговорив эти слова, де Валиньи, явно довольный собой и своими словами, направился к выходу. Он совершенно не замечал, как радостно заулыбался Журден. Как и не знал, что ровно через минуту после его ухода около десятка слуг, сумевших подслушать разговор, сплотились возле Журдена и о чём-то зашептались приглушёнными голосами.

Де Валиньи не видел всего этого. Он пребывал в уверенности, что его слова дойдут до слуха герцогини и она сделает соответствующие выводы. Больше того, он пребывал в уверенности, что его друг получит отказ в ближайшее время. И почти видел, как Луи благодарит его. Поглощённый этой картиной, де Валиньи вышел из ворот дворца. Охрана, стоявшая у ворот, беспрепятственно выпустила его. Она вообще сделала вид, будто не замечает его.

Оказавшись на площади, де Валиньи оглянулся вокруг себя. Куда же мог направиться Луи? Учитывая то обстоятельство, что он находился в незнакомом городе, де Валиньи бодрым шагом направился в сторону близлежащих огней. Огни ярко отсвечивали в темноте, и де Валиньи предположил, что это может быть только харчевня. А если это харчевня, следовательно, весьма вероятно увидеть там Луи. Меньше чем через четверть часа де Валиньи сумел убедиться в верности первого предположения. А чуть позже, когда он уже стоял у дверей харчевни под вывеской «Кабан и Утка», - в верности второго. Ещё снаружи он услышал громкий голос, который, без всякого сомнения, мог принадлежать только графу деСансеру

Дверь харчевни отворилась. На пороге показался пьяный мужчина. Он остановился посередине. Не выходя наружу, но и не возвращаясь обратно. Так он и стоял на пороге харчевни, слегка раскачиваясь по сторонам. Пьяный снял шляпу и вытер ею лицо, а затем уставился на де Валпньп. Тот брезгливо поморщился, а затем вежливо обратился к незнакомцу:

- Не могли бы вы, любезный, отойти в сторону и дать мне возможность пройти?

- Здесь много места, - пьяный, качнувшись, показал на проход рядом с собой. Места хватало для того, чтобы боком протиснуться в дверь.

Де Валиньи счёл такой ответ оскорблением для себя. Не долго думая, он схватил за шиворот пьяницу и вытолкнул на улицу. Пьяница по инерции прошёл несколько шагов и грохнулся оземь. Де Валпньп уже вошёл внутрь, когда услышал вопль того пьяницы, которого отшвырнул от двери:

-Убивают, братья! Помогите!

Де Валиньи расхохотался было, но тут же осёкся и мгновенно выхватил шпагу. На него сквозь полутёмную обстановку харчевни наступала пара десятков пьяных мужчин. Оружия у них не было, однако лица… выглядели злобными и внушали серьёзное опасение. Де Валиньи быстро оглянулся в поисках своего друга. Луи нигде не было заметно, хотя де Валиньи мог поклясться, что слышал именно его голос. Вокруг него было несколько десятков деревянных столов. Все были забиты посетителями. Все как один смотрели в его сторону. И ни в одном из них де Валиньи не увидел сочувствия. Все взгляды, направленные на него, излучали открытую враждебность.

- Луи! - во всю силу своих лёгких воззвал де Валиньи.

Прошло несколько мгновений, в течение которых толпа приблизилась на весьма опасное расстояние. Де Валиньи напрягся, готовясь отразить атаку. Как назло, он не прихватил с собой кинжал. Хотя в данной обстановке кинжал мало чем поможет. Силы были слишком неравны.

«Неужто придётся умереть здесь, в этом богом забытом месте? От рук этих пьяниц?» - едва де Валиньи об этом подумал, как услышал печальный голос Луи.

- Твой друг мёртв, Антуан! Граф де Сансер скончался. И я справляю достойную мессу по этому несчастному!

Трудно описать облегчение, испытанное де Валиньи после этих слов.

- Если ты немедленно не придёшь на помощь, придётся заказать ещё одну мессу… по мне!

Сразу после этих слов воцарилась тишина. Толпа пьяных мужчин почему-то остановилась и все как один посмотрели наверх. Балкон, к которому вела видавшая виды лестница и который, по всей видимости, представлял собой холл второго этажа, был пуст. Однако все услышали поспешные шаги. А затем увидели нависшее сверху лицо. Рядом с лицом появились увесистые груди дородной женщины.

Антуан поразился внешнему облику своего друга настолько, что забыл об опасности, угрожавшей его жизни в данную минуту. На Луи из одежды были лишь рубашка и штаны. Сапоги, по всей видимости, куда-то делись. Штаны были испачканы чем-то непонятным и выглядели ужасно. Рубашка висела непонятно как. Один рукав почти по самое плечо был оторван. У изгиба локтя была рана, на которой была заметна засохшая кровь. Ворот рубашки был буквально отодран и свешивался за спину. На шее виднелись несколько глубоких царапин. На подбородке был заметен кровоподтёк. Черт лица своего друга де Валиньи не удалось хорошенько рассмотреть, но он не сомневался, что оно выглядит не лучше, чем одежда. Прежде чем де Валиньи снова заговорил, Луи с глубоким пафосом воскликнул с балкона:

- Умереть в бою за друга - что может быть прекрасней? Держитесь, мерзкое отребье… канальи… жертвы пьяных акушерок. Граф де Сансер идёт в последний бой. Он умрёт за друга!

Издав дикий рык, Луи неизвестно откуда выхватил шпагу и ринулся по лестнице вниз на толпу. Он не успел спуститься, как толпа мгновенно разошлась. На месте оставался лишь здоровенный мужчина. Он поднял обе руки вверх, как бы объявляя себя побеждённым и сдаваясь на милость победителя. На всю харчевню прогремел бас этого мужчины:

- Одного раза было достаточно, ваша светлость! Бог свидетель, такого хорошего человека, как вы, тут не видывали. И духом крепок, и кулаком, и выпить… силён. Одним словом, просим прощения, ваша светлость. Ваш друг, как и вы сами, желанный гость здесь.

Закончив, мужчина слегка повернулся, собираясь встретиться с Луи лицом к лицу, и тут… де Валиньи заметил здоровенный синяк у него под глазом. Сразу же пришло понимание, почему одежда его друга в таком состоянии. По-видимому, ему пришлось основательно повоевать в этой богом забытой харчевне.

Луп наконец спустился с лестницы и предстал перед говорившим. Вслед за ним спустилась дородная женщина в потрёпанном платье и с румяными щеками. Это была самая настоящая толстуха. И ей было не меньше пятидесяти лет. Вид у неё был, мягко говоря, отвратительный. Чего стоили только покрасневшие глаза, которые излучали неприкрытую похоть…

Де Валиньи брезгливо поморщился. Боже, до чего дошёл Луи. После самых изысканных парижских красавиц… такое…

Тем временем Луи, на которого, несомненно, подей-

ствовали слова, сказанные громилой, как про себя назвал его де Валиньи, приняв печальный вид и придавая голосу нотки глубокой грусти, заговорил - де Валиньи оставалось только поражаться, насколько изменчивым был в этот вечер его друг:

- Ты не позволил мне погибнуть с честью, но тем не менее я не держу обиды. И вовсе не ты тому причина. Сегодня самый отвратительный день в моей жизни. Самый худший день в моей жизни. Если б я знал… если б я только знал, какое несчастье меня ждёт, клянусь вам… я… - Луи на мгновение прервал свою речь и оглянулся вокруг себя. Увидев женщину, которая сопровождала его, он поманил её рукой и, как только она подошла, обнял её за талию. Если, конечно, то, что держала рука Луп, можно было так назвать. Женщина с глубоко счастливым видом прижалась к нему.

- Я бы женился на этом обаятельном, прекрасном создании, - Луи продолжал прерванную речь, не замечая, что все вокруг поморщились, а де Валиньи едва не вывернуло после этих слов.

- И это, несомненно, явилось бы гораздо меньшим злом для меня… чем… то отвратительное создание, которое уготовили мне жестокая судьба и злая воля, - Луи отпустил женщину и замахал руками вокруг себя, словно отгоняя чью-то тень, ну да ладно… к чёрту графа де Сансера… он уже мертвец, и нам надлежит как добрым католикам с честью похоронить этого несчастного. Хозяин! - неожиданно закричал во всё горло Луи.

Через мгновение к нему подбежал высокий худощавый мужчина с запачканным фартучком. Он низко поклонился и не выпрямлялся.

- Антуан, дай денег этому в высшей степени почтенному человеку!

Де Валиньи ожидал чего-то такого, поэтому молча достал кошелёк и начал отсчитывать монеты. Луп молча подошёл к нему и так же молча забрал у него кошелёк из рук.

- Да там целое состояние, - возмутился было де Ва-линьи, но был остановлен глубоко печальным голосом Луи:

- Антуан, возможно ли, что я в тебе ошибался? Ты говоришь о деньгах, когда справляют заупокойную мессу по твоему лучшему другу?

Де Валпньп только и мог что развести руками в ответ на эти слова. А что ему ещё оставалось сделать? Луи вручил эти деньги хозяину харчевни со словами:

- Держи, мой добрый друг. Держи и позаботься о том, чтобы каждый в этой харчевне был накормлен до отвала. Дай всем самого лучшего вина. Пусть пьют за здоровье… за упокой, - поправился Луи, -несчастного, разбитого, уничтоженного горем… графа де Сансе-ра. Пейте, друзья мои. Пейте и говорите прекрасные слова в адрес этого всеми любимого, уважаемого при жизни человека. Говорите добрые слова в его адрес, а я послушаю и оценю их. Я, быть может, смогу понять… каким был этот несчастный граф.

Едва Луи закончил, как возле него началось настоящее ликование. Все посетители одновременно выражали своё восхищение и свою благодарность щедрому другу. Хозяин, не в силах скрывать радостного блеска в глазах, быстро сунул кошелёк в карман. Почти сразу же после этого раздался его громкий голос. По харчевне забегали несколько служанок. Все столы начали наполняться яствами и отменным вином. Луи, не долго думая, рукавом рубашки стряхнул содержимое одного из столов. Затем взобрался на стол и, приняв глубоко печальный вид, застыл.

Де Валиньи эта непонятная комедия начинала понемногу раздражать. Он подошёл к столу, на котором стоял Луи.

- Может, ты прекратишь этот идиотский спектакль и отправишься во дворец? И что, чёрт побери, вообще происходит?

- Тсс, - Луи приложил палец к губам, призывая де Валиньи к молчанию, - эти достойные люди собираются выпить в честь твоего усопшего друга, а ты мешаешь. Помолчи, Антуан, если, конечно, не хочешь сказать добрые слова в адрес покойного друга.

-Почему же не хочу?

Де Валпньп подошёл к одному из столов, взял чей-то наполненный вином кубок и поднял его вверх, окидывая при этом взглядом всю харчевню.

- За покойного графа де Сансера! За этого чёрствого, бездушного, самонадеянного, самовлюблённого эгоиста, который в своей жизни ничего и никого не любил, кроме самого себя. За человека, который считался моим другом, но на самом деле и понятия не имел, что это такое. За человека, который оскорбил церковь! За человека, который оскорбил герцога Бурбонского, прилюдно выказав ему неуважение. За человека, который наставил рога доброй половине мужей Парижа и после совершенного имел наглость утверждать, что ему невыразимо скучно. Для общего веселья ему, наверное, следовало прикончить мужей этих женщин. Да только беда в том, что покойного графа не прельщали вдовы. Следовательно, эта затея не могла принести ему утешения. Ввиду всего этого он и оказался в этом… месте. И умер, как нераскаявшийся грешник! За упокой души графа де Сансера!

Де Валпньп опорожнил кубок и как ни в чём не бывало поставил уже пустой обратно на стол. После его слов воцарилось полнейшее молчание. Слышны были глубокие вздохи посетителей. Все они избегали смотреть на де Валиньи, равно как и на Луи, который с явной угрозой смотрел на своего друга. Де Валиньи с невинным видом обернулся к нему лицом:

- Ты не доживёшь до утра, Антуан. Я тебя убью! - со всей серьёзностью пообещал ему Луи.

- И это вместо благодарности?

- Благодарности? - Луи чуть язык не проглотил от возмущения, - ты меня поносишь, как не поносят и самого заклятого врага, а в ответ ждёшь слова признательности?

- Ты ведь сам просил, - напомнил ему де Валиньи.

-Я? - возмущённо начал было Луи, но внезапно осёкся. Его лицо осветилось радостью. Он сошёл со стола, подошёл к де Валиньи и, когда тот ожидал самого худшего, неожиданно обнял его. При этом Луи зашептал ему на ухо:

- Мой друг! Мой истинный друг! Только так я смогу избавиться от своей несчастной судьбы. Ты прав.

Луи отстранился от растерянного де Валиньи и, прежде чем залезть обратно на стол, нравоучительно заметил:

- Можешь говорить эти слова всюду - за исключением этого места, ибо здесь они неуместны. Об усопших не принято отзываться плохо.

Де Валиньи был растерян. Он испытывал лёгкое потрясение по причине того, что совершенно перестал понимать своего друга. Ему не оставалось ничего, кроме как сесть за один из столов и наблюдать, как Луи с умиленным видом слушал речь в адрес покойного графа де Сансера, то есть самого себя.

Глава 8

Где говорится о том, что не следует праздновать победу, не уверившись прежде, что она действительно достигнута.

В то время, как Луи справлял собственную мессу, пребывая в ужасающем состоянии духа, во дворце, в покоях герцогини Орлеанской, царило радостное оживление. Несмотря на поздний час, обычно в это время обитатели дворца отходили ко сну, опочивальня Генриетты была ярко освещена. Сама она находилась в состоянии крайнего возбуждения. Генриетта с весьма радостным видом мелькала возле кормилицы. Жюли, тяжело вздыхая, наблюдала за Генриеттой. Вот уже целый час Жюли держала в руках ночную рубашку Генриетты. Она по привычке собиралась приготовить Генриетту ко сну, но не тут-то было. Генриетта и не собиралась ложиться спать. Наблюдая за Генриеттой, Жюли пришла к неутешительной для себя мысли. По всей видимости, ей придётся провести ещё одну беспокойную ночь. Настроение Генриетты, во всяком случае, заставляло предполагать именно это.

- Мелкий, честолюбивый мерзавец, - говорила Генриетта, адресуя свои слова графу де Сансеру, - подумать только, осмелился поднять на меня руку. Смельчак, ничего не скажешь… да только сбежал этот смельчак, да так, что и следов не оставил.

Генриетта, довольная собой и своей выдумкой, рассмеялась. Но тут же осеклась и, насупив брови, продолжала говорить. Справедливости ради надо сказать, что слова Генриетты были скорее обращены к ней самой, нежели к Жюли. Кормилица в данную минуту являла собой некую статую молчания. Впрочем, Жюли редко осмеливалась заговаривать с Генриеттой, несмотря на то, что находилась рядом с ней с самого рождения.

- Но этот мерзавец осмелился поднять на меня руку. Я не могу оставить подобное оскорбление безнаказанным. Я должна отомстить. Жестоко отомстить. Да… этот выскочка… этот совратитель женщин… этот грубиян должен понести наказание.

Генриетта на мгновение остановилась и обратилась к Жюли с неожиданным вопросом:

- Кормилица, ты не считаешь, что я поторопилась, изгнав этого негодяя из дворца? Возможно, следовало его прежде проучить? Зачем об этом думать сейчас, -Генриетта махнула рукой и отвернулась от Жюли. Она не обратила внимания на попытку последней ответить… на прозвучавший вопрос.

- Этот мерзкий развратник покинул дворец. Дело сделано, так что следует забыть о нём.

Жюли подумала о том, что Генриетта впервые говорила о претенденте на её руку после его отъезда. Более того, он, по всей видимости, не давал ей покоя. Иначе она давно бы лежала в постели.

- Я слишком много говорю об этом мерзком графе. Он явно недостоин моего внимания. Но он достоин самого худшего отношения к себе, - тут же возразила Генриетта, видимо, не до конца осознавая, что затевает спор с самой собой, - и с этой точки зрения я могу говорить о нём всё, что угодно. Например, что он безмозглый, наглый, бесцеремонный, отвратительный, уродливый.

- А мне его сиятельство показался весьма привлекательным, - осмелилась высказать своё мнение Жюли.

- Его сиятельство? - Генриетта выговорила эти слова, словно выплюнула их, - да этого негодяя даже «его ничтожеством» назвать язык не поворачивается. А ты -«его сиятельство». Хотя, если добавить одно слово, получится неплохо. Например: «его мерзкое сиятельство» или «его развратное сиятельство». Этот мерзавец одинаково заслуживает всех слов. Да ладно, он убрался из дворца. Я его больше никогда не увижу. Так что следует забыть о нём.

Генриетта широко зевнула. Она уже собиралась встать перед Жюли, чтобы та приготовила её ко сну, когда где-то внизу раздался оглушительный грохот.

Генриетту мгновенно охватило негодование. Кто посмел нарушить её покой? Не медля ни мгновения, она ринулась из своей опочивальни. Выйдя в коридор, она торопливо последовала к лестнице. Жюли, оставив ночное платье, последовала за ней. Она едва поспевала за Генриеттой. Жюли слышала гневное бормотание Генриетты:

-Я покажу этим нерадивым олухам. Я покажу этим бездельникам…

Они достигли лестничной площадки и начали спускаться вниз. У Генриетты был весьма грозный вид, и Жюли явно опасалась за участь провинившихся. Она знала, что виновные будут наказаны. Генриетта никому ничего не прощала. Однако всё оказалось не совсем так, как представляли себе обе женщины.

Ещё издали Генриетта заметила толпу сгрудившихся слуг. Они стояли спиной к ней и лицом к входной двери, возле которой, несомненно, что-то происходило. Что именно, Генриетта не могла видеть. Спины слуг ей мешали. Она незаметно спустилась в холл и, остановившись буквально в нескольких шагах от молчаливо застывших слуг, грозным голосом спросила:

- Что здесь происходит?

Её голос заставил слуг мгновенно сдвинуться в сторону. У всех на лицах был написан явный испуг. Они смотрели то на герцогиню, то на входную дверь. Вернее, на то, что лежало перед дверью. Прежде, чем обрушиться на слуг, Генриетта проследила за их взглядами и… остолбенела.

Перед дверью лежали два существа. Один наверняка был мужчиной, если его можно было так назвать. Другое тело «несомненно» принадлежало женщине. Вернее, они уже не лежали, а пытались подняться, при этом цепляясь друг за друга. И женщина, и мужчина находились в отвратительном состоянии. От них несло спиртным за несколько лье. Об одежде этих людей вообще не приходилось говорить. Она находилась в ужасающем состоянии.

- Да что здесь происходит? - вне себя закричала Генриетта, обретая наконец речь. Она поверить не могла, что кто-то из слуг осмелился явиться в таком виде к ней в дом.

Слуги молча опустили головы.

- Мерзкое отребье, да я прикажу вас высечь!

- Высечь? Меня? - раздался грозный рык, а вслед за ним мужчина, неожиданно сделав усилие, поднялся, заодно приподняв вместе с собой и свою спутницу. Оставив её шататься на месте, он нетвёрдым шагом подошёл к Генриетте.

- Опять ты, - Луи с явной неприязнью взирал мутными глазами на Генриетту.

-Это вы…

Генриетта в себя не могла прийти. Этот граф… этот мерзкий граф… он не только не уехал, но и посмел явиться в её дом в таком виде и… с этой непотребной девкой. Генриетта почувствовала, как ярость застилает её глаза.

- Мерзкий граф. Чудовище. Грязный пьяница. Греховодник. Прелюбодей. Низкий, бесчестный человек. Вон немедленно из дворца. Сейчас же, - ярость Генриетты изливалась и пугала всех вокруг, но граф… он в ответ на слова Генриетты лишь нагло усмехался. Так, по крайней мере, показалось Генриетте.

- Мегера, - коротко выразил своё мнение Луи, - под стать своей госпоже.

Неизвестно почему, Луи принял Генриетту за служанку герцогини.

- А ну пошла прочь с моих глаз, - Луи взял её за плечо и легко оттолкнул, - и не смей больше показываться мне на глаза, - предупредил он со всей серьёзностью, на которую был способен в данную минуту.

- Да как вы смеете? - Генриетта едва не потеряла дар речи от бушевавшей в ней ненависти. Да как смеет этот грязный пьяница обращаться с ней таким образом? Никакой пощады. Никакой. Она убьёт его. Убьёт. Только так она смоет с себя оскорбление.