Искатель. 1988. Выпуск №2

— Кто у аппарата? Таганцев? Я Мальцев… Ты не удивляйся, ты слушай: следую к городу Приморским шоссе… Со мной задержанный и вся партия мехов. Что почему? А-а, отказал мотор, пришлось чиниться. Хорошо. Хорошо… Жду встречи.

— Вы один, товарищ майор? — Инспектор с уважением поглядел на него, потом на машину внизу. — Может быть, я вызову патруль?

— Всё в порядке, лейтенант. Спасибо.

На переднем сиденье «Волги», положив на колени руки в наручниках и полуоткрыв рот, спал Воронцов. На заднем, прикорнув у одного из чемоданов, не вошедших в багажник, — Елена Андреевна.

Мальцев обошёл капот, сел за руль, бросив в рот сигарету, с отвращением закурил и двинулся дальше.

В очередном населённом пункте, там, где неподалёку от платформ станции шоссе сблизилось с железной дорогой и стало многолюдней, пришлось замедлить ход, и Воронцов проснулся.

— До чего пить хочется… Скорее — выпить, но и просто рот прополоскать не мешает. Слышите, вы? Я пить хочу!

— Сейчас вряд ли что-нибудь открыто, — притормаживая, Мальцев поглядывал по сторонам. — Ещё рано.

— Ну так на станции, у дежурного, где-то есть вода! В кране просто или из лужи. Дайте воды!

В зеркальце Мальцев увидел, что Русанова тоже проснулась, провела рукой по лицу, поправила волосы.

— Разве мы не можем остановиться на минуту? — сказала она тихо. — Я берусь пойти и поискать, если вам нельзя.

«Волга» остановилась у бровки шоссе. Мальцев ещё раздумывал, как поступить, а женщина сразу вышла, оглядела ближайшие дома.

В это время три спецмашины, мчавшиеся по встречной полосе, были совсем недалеко, сидевший в первой Бутырцев брюзжал скорее благодушно, чем недовольно:

— Уже давались ему выволочки и не раз! Всё сам и сам… Ну где была гарантия, что на лихую компанию не наскочит? Не было. Это я для тебя говорю, Таганцев, у тебя с языка Мальцев не сходит, слышишь?

— Слышу, товарищ подполковник, — радостно отозвался Таганцев. — А всё-таки хорошо, когда человек смелый!

— Хорошо, когда он умный… И опытный. А такой и про смелость всё знает. Как там у Толстого? «Смелый это тот, кто всегда поступает, как надо…» За точность не ручаюсь, но смысл таков.

Сидящий сзади Сенчаков встрепенулся, прижался лбом к боковому стеклу.

— Вон его «Волга»… На той стороне, у деревьев! Разворачивайся, Костя.

Развернувшись, все три спецмашины тормозили неподалёку от стоявшей «Волги», одна подъехала вплотную.

— Товарищ подполковник, — начал Мальцев, обращаясь к подошедшему Бутырцеву, — задержанный Воронцов…

— Знаю, что Воронцов, вижу, что задержан, отставить рапорт. Молодец! — сжал его плечи подполковник. Люди группы споро перегружали чемоданы из «Волги». — Сейчас скорей в город, до открытия аукциона три часа, может, им что подготовить надо… Садись ко мне, твою другой поведёт.

— Разрешите самому? Я следом, — Мальцев обернулся, глядя на стоявшую в отдалении Русанову.

Бутырцев посмотрел туда же, насупился недовольно.

— Ладно, езжай сам. Но учти, что я жду… Всё разместили, Сенчаков?

— Всё, товарищ подполковник!

— Тогда едем. Ты только рули поосторожней, — сказал Мальцеву напоследок Бутырцев. — Ведь устал, вон как осунулся!

В отъезжавшей машине на заднем сиденье мелькнуло окаменевшее лицо Воронцова, и Мальцев отвернулся.

Русанова подождала, пока отъехала милиция, и подошла к «Волге».

— Садитесь, Лена, поедем. Я вас отвезу.

— Не надо, я не хочу!

— Подождите… Что случилось?

— Случилось? Почти ничего. Просто всё встало на свои места: один из обаятельных мужчин оказался сыщиком, а другой уголовником. И оба всё время врали! Нет, — она торопливо положила руку на его локоть и сразу отдёрнула, — не врали, а играли. Каждый свою роль. Теперь маски сброшены.

— Трагичный рассказ, — Мальцев достал сигареты. — Кстати, моя фамилия действительно Мальцев. Имя-отчество те же. И когда я был с вами, то…

— Не надо, пожалуйста, — передёрнула плечами Русанова. — Я так поняла с ваших слов, что в чём-то помогла, не ведая сама?

— Да. Когда рассказали о прогулке на катере. Он был очень общителен, делился со мной самым сокровенным, но ни разу не упомянул, что завзятый катерник. Из всех форм лжи люди чаще всего выбирают умолчание, это обычно. Но ведь всякая ложь имеет цель, и я взял на заметку… Ещё он постарался привлечь побольше свидетелей его присутствия на даче в ночь ограбления. Ну а дальше было проще.

— И опасней! Не знаю, возможно, эта работа и благородна, но мне кажется, человек с вашими данными мог выбрать другое дело.

— Если дело — твоё, то это оно тебя выбирает, — Мальцев осторожно улыбнулся. — Видите, я начал изрекать красивые сентенции… Наверно, от зажатости, хотя она мне не свойственна. Давайте поедем! Дорогой поговорим, а вечером я позвоню, с вашего разрешения.

— Я не поеду с вами, Виктор Сергеевич, — тихо сказала Елена Андреевна, и он понял, что да, не поедет ни за что. — Вернусь в город на электричке. Хватит красивой жизни: лихих кутежей, разъездов на машинах, дачных пикников и комедий плаща и шпаги. Пора жить дальше. Прощайте.

Солнце начало припекать. Мальцев этого не чувствовал, стоял и смотрел, как она уходила, сунув руки в карманы плаща, удалялась из его жизни, и он знал, что она не оглянется.

Олег Азарьев

Должник

Фантастический рассказ

Клочья тумана плавно плыли вдоль улицы. Было сыро и холодно — как и должно быть поздней осенью. Пасмурное небо быстро темнело. По мокрому, со свежими лужами асфальту проносились автомобили, оставляя позади себя мутный шлейф брызг.

Владимир Павлович Маликов стоял на троллейбусной остановке. Чтобы хоть немного согреться, он поднял воротник, поглубже надвинул старую шляпу, подбородок закрыл заношенным кашне. Стынущие руки спрятал в карманах неопрятного пальто из чёрного драпа.

Сегодня Маликов чувствовал себя нездоровым: тупая боль временами сдавливала сердце, ноющей ломотой отдавала под лопатку. За день он успел уже принять несколько таблеток нитроглицерина. Но боль не утихала совсем — лишь ослабевала ненадолго. К вечеру она стала сильней. Маликова познабливало. Троллейбуса всё не было. Маликов медленно прошёлся по остановке, потом повернул голову и внезапно натолкнулся на пристальный пытливый взгляд. На него в упор смотрела пожилая женщина в недорогой чёрной шубе и вязаном пушистом платке. Она морщила лоб, будто силилась припомнить что-то. Внешность женщины была ему незнакома.

Чтобы избавиться от её назойливого внимания, Маликов решился идти пешком, хоть в его возрасте это было уже не так легко, но тут женщина порывисто подошла к нему.

— Из-звините, — промолвила она, запинаясь от волнения. — Ваша фамилия случайно не… не Маликов?

Брови старика поползли вверх. Он растерянно кивнул.

— Володя? — спросила она.

— Владимир Павлович. — Его растерянность не проходила. — Только, простите, не припомню вас что-то…

— Не удивительно. — В голосе женщины прозвучало огорчение. — После войны сколько уж лет прошло… Я — Зина. Зина Лукьянцева. Партизанский госпиталь помните? Медсестричку Зину… Почти девчонкой тогда ещё была… Помните?

Из глубин памяти постепенно выплыли воспоминания о партизанском отряде Верещака, в который он попал, выбираясь из окружения. И он вспомнил…

* * *

Маликов так явственно представил себе подвижную медсестричку Зиночку, будто лишь вчера она осторожно меняла повязку на его воспалённой ране. Он тогда был ненамного старше Зиночки. И увлечение у него было юношески возвышенное, сильное и… короткое.

Теперь, встретив Маликова через столько лет, Зина засыпала его вопросами и наконец задала тот, который был неизбежен и который Маликов ждал и одновременно боялся.

— Володенька! Жив-то ты как остался? Мы ж всё прикрытие загинувшим считали.

«Так оно и должно было произойти на самом деле», — подумал Маликов мрачно и спросил с вызовом:

— Тебя огорчает, что я остался жив?

Лукьянцева всплеснула руками, укоризненно возразила:

— Володенька! Что говоришь-то? Я наоборот, рада так!.. Это, может, самый лучший день в моей жизни. — Она часто заморгала. Глаза её заблестели.

«А у меня, может, самый худший, — подумал с угрюмой усмешкой Маликов. — Вот уж верно, ирония судьбы».

— Володенька! Так как же всё-таки?.. А? Как удалось-то тебе? Остаться? А?

— Как? — повторил за ней Маликов. — Чудом, можно сказать. Чудом. — Внимательно разглядывая газон, полный грязной воды и палых листьев, он в который уже раз пожалел, что на самом деле никакого чуда не было.

Что рассказывать, он придумал давно. Свидетелей, которые могли бы уличить его во лжи, не осталось — в этом он был твёрдо уверен. Но оставалась другая проблема: как говорить. И тут он боялся выдать себя.

Люди бывают хорошими или плохими актёрами. Маликов был плохим. От волнения у него свело живот. Он старался, чтобы его объяснение звучало убедительно.

— Многие подробности уже забылись, — начал он. — Ну, отбивались мы, как мне показалось, долго. Но карателей было не сосчитать. Потом к ним на подмогу подошёл бронетранспортёр. Тогда нам пришлось совсем туго. Сзади меня взорвалось… наверное, граната… меня отбросило… Потом ничего не помню. Пришёл в себя вечером. Обнаружил, что лежу в щели между валунами. Контуженный. Едва оттуда выкарабкался. Немцев, конечно, давно нет. Меня они, вероятно, не заметили в этой щели. Подполз я к позиции. Смотрю, лежат ребята, — Маликов помедлил и глухо добавил: — Все убиты.

Губы Лукьянцевой дрожали. Она жалостливо кивала головой. Маликов тяжело вздохнул и продолжал:

— Пополз я тогда к лесу, а там — подальше от этого места. Полз, пока не выключился. А на следующий день набрёл на сторожку лесника. Помнишь, старичок был? Он укрыл меня, выходил. Немцы у него не появлялись. Потом через него же я наладил связь с другим отрядом. Иванченко.

— Иванченко? Слышала, как же, — подтвердила Зина. — У них база была с той стороны гор.

— Там я и партизанил, пока наши не пришли. А потом с регулярными частями дошагал рядовым до Берлина.

Главное — позади. Неприятный ком в животе медленно рассасывался. Маликов чувствовал, как громко стучит его сердце, будто кто-то размеренно, с силой бьёт кулаком по столу.

Рассказ его был правдив во всём, кроме спасения. Но как в действительности он спасся, Маликов не рассказал бы ни при каких обстоятельствах.

— А что потом случилось с отрядом, с тобой? — спросил он Зину, уводя разговор от лишних вопросов.

Она живо, но путано рассказывала, как отряд уходил от карателей… Ну вот и лады, умиротворённо думал Маликов, вполуха слушая её и понимающе кивая.

— Ой! — спохватилась вдруг Лукьянцева. — У меня ведь муж дома голодный! Пора бежать.

Она протянула руку, коснулась его плеча, провела ладошкой по лацкану пальто — будто погладила. Видно, хотела сказать что-то, но только вздохнула и смущённо убрала плотно сжатые сухонькие пальчики с его груди.

Маликову неожиданно стало тоскливо. И сейчас же перехватило вздох, заломило в затылке. Боль в сердце начала нарастать. Маликов зажмурился, глубоко вдохнул сырой воздух. С тревогой вспоминая, куда запрятал нитроглицерин, он поспешно зашарил по карманам, дёргая за петли, расстегнул пальто. Нашёл, сжал в кулаке тонкую, как карандашик, пробирку. Чувствуя озноб, запахнулся. При Зине таблетки принимать не хотелось.

— Что с тобой? — тревожно спросила она.

— Ерунда, — пробормотал он сдавленно. — Старость, что ещё?

— Ну, Володенька, побегу я? — сказала она просительно.

— Да, конечно… пора… иди… — согласился он, прислушиваясь к своей боли.

Лукьянцева порылась в сумочке, достала записную книжку и шариковую ручку, затем, старчески щурясь, торопливо начеркала адрес. Неровно вырвала листок и отдала Маликову.

— Заходи завтра.

— Завтра не смогу, — озабоченно сказал Маликов.

— Тогда послезавтра.

— Н-не знаю, право… — Маликов пошевелил сведённым болью плечом. — Но на днях буду непременно, — пообещал он, зная, что визит этот не состоится никогда.

На остановке почти никого уже не было. Полупустой троллейбус с освещёнными в сумраке окнами, грузно покачиваясь и мигая поворотным огоньком, подруливал к остановке. Маликов сказал, что ему не на этот.

— Жаль, — сказала Лукьянцева. — Значит, на неделе ждём. — Она быстро пошла к дверям троллейбуса.

Когда Зина вошла в салон и поглядела в окно, он помахал ей рукой.

* * *

Провожая троллейбус взглядом, Маликов почувствовал облегчение. Он избегал этих встреч, потому что они напоминали ему о его вине, сознание которой было тем сильнее и мучительнее, что ничего изменить было невозможно. Многое меркло и исчезало в стареющей памяти, но тот эпизод не тускнел. Ни до, ни после него он не заслужил укоров совести. Одним из первых поднимался в атаку, не щадил себя, тысячу раз мог быть убит, но ни на миг не дрогнул. Честно носил немногочисленные награды. Но и это было слабым утешением. Память упорно возвращалась к тому бою, и он заново переживал всё, что, тогда произошло. Это стало для него самым тяжёлым наказанием — наказанием без конца и снисхождения за давностью лет.

К Лукьянцевой в гости он, разумеется, не собирался. Он скомкал в кармане бумажку с адресом, достал из пиджака полупустую пачку «Беломора», размял папироску, слабыми пальцами долго чиркал спичкой по коробку, закурил. Не успел докурить и до половины, как боль снова запульсировала в сердце. Он бросил папиросу и торопливо вынул пробирку, откупорил, принял сразу две таблетки нитроглицерина. Он чувствовал, что дрожат руки, а ноги ослабели, и его слегка пошатывает. Таблетки во рту быстро таяли, голова от них медленно тяжелела, боль постепенно отпустила, но он уже знал — только на время. Он вытер со лба испарину. Ладонь оказалась холодной и неприятно мокрой. Такой же она была в тот день в лесу, когда они остались прикрывать отступление отряда.

* * *

Они устроились в русле пересохшей речки — между белыми гладкими валунами, покрытыми кое-где пятнами мха. Глядели на невысокий, бывший некогда берегом обрывчик, деревья над ним, на вершины гор, освещённые высоко стоящим солнцем. Они смотрели на сентябрьский лесной пейзаж — когда в тёмной зелени проглядывают уже жёлтые и багряные крапинки — и ждали появления карателей. Позади был пологий лесистый склон, но укрытие за камнями выглядело прочнее и надёжнее, чем за деревьями. Однако, несмотря на удобную позицию, все пятеро знали, что ни один из них живым отсюда не уйдёт. Необходимо хоть ненадолго задержать карателей. Какой ценой — неважно.

Двое крайних должны были простреливать фланги — каменное дно было прямым в этих местах и естественной просекой разрезало лес до группы скал слева, там русло сворачивало крутым изгибом, а справа кончалось высоким обрывом.

В лесу было тихо. Володя Маликов лежал на левом фланге, смотрел на ближние буки: слабый ветерок, пробираясь меж ветвями, теребил листья. Неподалёку, в мшистой ложбинке между каменными горбами, застыл Женя Сосновский, недавний студент университета, любитель поэзии, человек застенчивый, добрый и умный. За ним облокотился на плоский обломок, большими грубыми пальцами поглаживал поцарапанный ствол пулемёта Степан Панкратов, желчный худой мужик, никогда не соглашавшийся ни с кем и ни с чем, кроме приказов, да и то после неразборчивого ворчания. Рядом с ним Михаил Селиванов покусывал зелёный стебелёк. Немногословный и спокойный в жизни, он в бою становился бешеным до безрассудства. Рассказывали, что на его глазах немецкие лётчики забросали зажигательными бомбами и расстреляли из пулемётов эшелон с детьми. Правый фланг прикрывал Андрей Гавриленко, человек в отряде новый, но бывалый и прошедший с боями ещё гражданскую.

Они лежали молча, неподвижно, каждый думал о своём, все вместе — ждали…

Вдруг Сосновский глухо сказал: «Вон они. Идут»,

Маликов осторожно поглядел в щель между камнями. Цепь немецких солдат — с автоматами поперёк груди и небрежно подвёрнутыми до локтей рукавами — жарко, — приближалась к руслу. Они шли неторопливо, не скрываясь, без опаски, словно это была обычная прогулка. За первой цепью показалась вторая, затем — третья, четвёртая… Засады, верно, не ждали. Надеялись захватить лагерь врасплох.