— Так вот аванс в два раза больше.

Кусочек из защитительной речи известного адвоката князя Урусова:

— …Господин прокурор утверждает, что подсудимый проник в квартиру, где совершена кража, еще днем. Нам предъявлен господином прокурором подробный план этой квартиры. По мнению господина прокурора, подсудимый проник через черный ход. Что же, повторим этот путь вместе с господином прокурором. Вот дверь… Входим вместе с господином прокурором в кухню. Затем навещаем уборную… Оставим господина прокурора здесь, а сами последуем дальше…

Князю Урусову довелось выступать в заседании Киевской судебной палаты. Там одним из свидетелей по делу был тогдашний киевский генерал-губернатор. Во время допроса Урусов обращался к нему таким образом:

— Не припомнит ли свидетель…

— Не кажется ли свидетелю…

После нескольких подобных пассажей, генерал-губернатор обратился к председательствующему:

— Я ходатайствую, чтобы господин защитник обращался ко мне подобающим образом — «Ваше Высокопревосходительство», так как я — полный генерал.

После этого заговорил Урусов:

— Я со своей стороны напоминаю, что согласно установлению, участвующие в судебных заседаниях носят наименования стороны, свидетели, подсудимые… Но буде, суд решит удовлетворить ходатайство свидетеля, я со своей стороны ходатайствую, чтобы и он именовал меня «Ваше сиятельство», так как я Российской Империи князь.

Суд отклонил оба ходатайства.

В предреволюционном Киеве жила британская подданная, некая, условно говоря, мисс Айлин Смит. Она преподавала английский в богатых домах, например, в таких, как семейство Козинцевых, подарившее советскому кинематографу известного режиссера, а писателю Илье Эренбургу — вторую жену.

Во время революции эта преподавательница из Киева уехала и возвратилась на родину. И вот уже в пятидесятые годы какой-то из бывших учеников, будучи в Англии, решил ее отыскать. Это оказалось вовсе несложно, ему довольно скоро прислали официальный ответ:

«Мисс Айлин Смит здравствует и в настоящее время проживает в пансионате для престарелых служащих Интеллидженс Сервис».

Поэт и авиатор Василий Каменский подружился с И. Е. Репиным, — и тот пригласил его к себе в Териоки. Но вот однажды Каменский сказал:

— Из всех ваших картин, Илья Ефимович, больше всего мне нравится «Боярыня Морозова». Репин побагровел и крикнул:

— Вон!

Как известно там же, на Карельском перешейке был дом Корнея Чуковского. В то время он был рецензентом и литературным критиком, причем отличался язвительностью суждений. Вот тогда-то ему и придумали кличку:

«Иуда из Териок».

Популярный когда-то поэт Константин Фофанов особенно часто печатался в двух журналах — «Нива» и «Ваза». Вот эпиграмма на него, есть сведения, что она принадлежит перу Иннокентия Анненского:

Дивлюсь я, Фофан, диву, Как мог твой гений сразу И унавозить «Ниву» И переполнить «Вазу».

Знаменитый художник-карикатурист А. Радаков рассказывал, что однажды его пригласили к богатому купцу для заказа. Просьба была следующая. У купца была картина, изображающая море, кисти чуть ли не самого Айвазовского. Хозяин за большие деньги просил дописать на картине воздушный шар, а в корзине нарисовать его — владельца.

Когда Радаков выполнил заказ, купец от счастья запил.

Он сидел против картины, пил и плакал:

— Ведь ежели я теперь с шара упаду — утону же!

Известный в свое время литератор Евгений Венский иногда вел почтовый ящик в «Сатириконе». Некий графоман прислал в журнал свой рассказ с сопроводительным письмом, в котором говорилось:

«Может быть, рассказ мой и не очень хорош, но ведь и ваш Аверченко иной раз такое отмочит…»

(Аверченко, как известно, был редактором и одним из владельцев «Сатирикона».)

Венский ответил на это письмо так:

«Сами знаем про Аверченко. Но не гнать же нам человека. Не звери же».

Году эдак в шестидесятом старый литератор по фамилии Хохлов делился в парижской газете воспоминаниями о «Сатириконе». В частности он сообщал и такое: Аркадий Аверченко объявил в редакции конкурс на самый дурацкий анекдот. В конце концов, он сам и получил первый приз. Анекдот его был таков:

К арендатору одного имения прибежали дети с криком:

— Папа, папа, наш Соломон попал в соломорезку.

— Дети, — отвечал им отец, — тут есть маленькое «но». Теперь это уже не соломорезка, а соломонорезка…

К Аверченко довольно часто обращались с таким вопросом:

— Аркадий Тимофеевич, вы, наверное, еврей?..

В ответ писатель вздыхал и говорил:

— Опять раздеваться…

В свое время «Сатирикон» по-своему приветствовал октябрьский переворот. На обложке был красочный рисунок А. Радакова, который изображал пьяную матросню, гуляющую по петербургским улицам. А подпись была такая:

«Победители, которых еще не судят».

Году в девятнадцатом в «революционном Петрограде» ночью была облава, проверяли документы. Среди задержанных оказался князь С. М. Волконский, в прошлом директор императорских театров.

— Фамилия? — спросил его тот из матросов, кто вел протокол.

— Волконский.

— Происхождение? Князь пожал плечами.

Тогда другой матрос, который командовал всей процедурой, вмешался и сказал:

— Декабристу Волконскому — родственник?

— Внук.

— Пиши: пролетарское, — распорядился начальник.

II

Ардов был прирожденным юмористом, это качество было свойственно ему во всем, а не только в писании рассказов. Можно с уверенностью сказать, что в те невеселые времена, когда ему довелось жить, лишь ничтожная часть его комической одаренности реализовывалась в его сочинениях для печати и эстрады.

Еще в двадцатые годы в Доме искусств Ардов проходил мимо ресторанного столика, за которым сидела опереточная примадонна Татьяна Бах и ее муж известнейший, а потому и со-стоятельнейший врач-гомеопат. Этот человек обратился к Ардову с такими словами:

— Говорят, вы очень остроумный человек. Скажите нам что-нибудь смешное.

Отец взглянул на него и, не задумываясь, произнес:

— Гомеопат гомеопатою, а деньги загребает ал-лопатою…

Маяковский был первым советским писателем, который завел автомобиль, привез себе из Парижа «Рено». Однажды Ардов явился в какую-то компанию, где был и Маяковский. Поэт обратился к нему с такими словами:

— Ардик, вы там на улице не видели моего «Рено»?

— Ни хрено я там не видел, — отвечал Ардов.

Михаил Кольцов в тридцатые годы стал выпускать политический журнал «За рубежом». (Можно себе вообразить, какое это было издание по тем временам.) И вот Ардов сказал Кольцову:

— Знаете, как на самом деле должен называться ваш журнал? «За рупь ежом».

Однажды в Союзе писателей отец познакомился с каким-то человеком и договаривался с ним о встрече.

— Моя фамилия — Ардов, — произнес он. Неподалеку стоял поэт Твардовский, который неожиданно вмешался в разговор и сказал:

— Какая неприятная фамилия. Отец повернулся к нему и отвечал:

— Это потому, что она составляет ровно середину вашей.

В каком-то доме подвыпивший по своему обыкновению поэт Ярослав Смеляков сказал Ардову:

— Я не понимаю, о чем с тобой может разговаривать Ахматова.

Отец посмотрел на него и произнес:

— А как ты вообще можешь понимать, о чем говорят интеллигентные люди?..

Поэт Андрей Сергеев, который много занимался переводами, рассказал:

— Ваш отец увидел меня в Союзе писателей и произнес: «Поэт-переводчик звучит так как генерал-лейтенант».

Был юбилей Московского театра Сатиры. Во время своего выступления Ардов произнес в частности такое:

— У нас в Союзе писателей есть парикмахер по фамилии Маргулис глуповатый и пошловатый еврей.

Сидящий в зале драматург Иосиф (Оня) Прут перебил его репликой:

— Витя, а я передам Маргулису, что ты так о нем думаешь.

— Онечка, — обратился к нему Ардов, — если тебе не трудно, пожалуйста, передай ему, что я и о тебе точно так же думаю…

На Ордынку пришел литератор, который публиковался под псевдонимом Басманов. Отец надписал ему свою книжку:

«Сунь это в один из карманов — (В. Е. Ардов) Отверженный Богом Басманов. (А. К. Толстой)».

Вообще Ардов был одаренным автором шуточных стихов. Сочинял он и эпиграммы, некоторые из них довольно удачны. Например такая:

Скажу про басни Михалкова, Что он их пишет бестолково. Ему досталась от Эзопа, Как видно, не язык…

Был у Ардова приятель, который почти всю жизнь работал в Московском планетарии. Отец сказал ему:

— Знаешь, почему тебя там так долго держат? Потому что ты звезд с неба не хватаешь…

Литератор С. с молоду был женат, а потом долгие годы жил холостяком. Время от времени он приводил на Ордынку очередную претендентку на руку и сердце, однако же, всякий раз от регистрации брака уклонялся. После очередного такого визита он сказал Ардову:

— Ты знаешь, я все-таки решил на ней не жениться…

— Не женись, не женись, — отвечал отец, — женишься уже прямо на больничной сиделке…

Какой-то человек сказал Ардову:

— Вы, очевидно, под своей бородой скрываете какой-то физический недостаток.

— Скрываю, — отвечал тот.

— А какой?

— Грыжу.

Ардов говорил:

— Политика «кнута и пряника» известна еще со времен древнего Рима. Но большевики и тут ввели некое новшество. Они первыми догадались выдавать кнут — за пряник.

Ему же принадлежит занятное наблюдение. Страшное слово «опричнина» (опричь, кроме) вполне совпадает с наименованием сталинских лет — «особый отдел».

Е. заметил еще одно совпадение, но уже не лексическое, а топографическое. Пыточная «тайная канцелярия», а потом и екатерининская «тайная экспедиция» находились в начале Мясницкой, на левой стороне, то есть у самой Лубянки.

Близкую приятельницу Ахматовой — Эмму Григорьевну Герштейн, которая долгие годы занималась творчеством М. Ю. Лермонтова, Ардов называл так:

— Лермонтоведка Палестины.

О другой даме он говорил:

— Гетера инкогнито.

Весьма остроумным человеком был замечательный художник Николай Эрнестович Радлов.

Году эдак в двадцатом ему довелось ехать на автомобиле из Петрограда в Царское. Навстречу тащилась крестьянская лошаденка. Увидев впервые такое чудище, как автомобиль, несчастная кляча забилась в своих оглоблях. Мужик соскочил с телеги, сорвал с себя ватник и накинул ей на голову, чтобы она не видела машины и не слышала ее…

Когда разминулись, Радлов произнес: